Верховная

И разве я резка? А может, у меня просто нет времени деликатно обманывать , прикрывая горькую правду фальшивой позолотой хороших манер?

Эрих Мария Ремарк

"Жизнь взаймы"

У подножия Аппалачей, лето 997 года

Лес встречал их знакомым шелестом листвы и запахом прелой земли. Йоана ступала легко, почти не касаясь земли, — привычка, выработанная веками. Рядом, чуть позади, шёл Никлаус. Двадцать лет превратили того самого мальчика с голубыми глазами в статного юношу, в котором уже угадывалась будущая сила. Светлые кудри выгорели на солнце почти добела, плечи развернулись, взгляд стал твёрже. Но в уголках губ всё ещё пряталась та самая мальчишеская неуверенность, которую Йоана знала лучше всех. Она несла в плетёной корзине травы — полынь, зверобой, несколько редких кореньев, которые искала три дня. Ник нёс свёрток с красками — охру, уголь, синюю глину, смешанную с жиром, которую он сам научился добывать и обрабатывать. Краски, о которых Майкл не должен был узнать. Йоана покосилась на него. Ник смотрел прямо перед собой, но она чувствовала — мысли его далеко. Там, у околицы, где стоял дом с покосившимся забором. Она знала. Она всегда знала. — Не смотри на меня так, — вдруг сказал Ник, не оборачиваясь. — Я чувствую твой взгляд. — Я и не прячусь, — усмехнулась Йоана. — Просто думаю, как долго ты будешь делать вид, что всё в порядке. Ник промолчал. Они вышли на опушку, откуда уже виднелись крыши деревни. И там, у крайнего дома, Йоана увидела то, чего боялась. Элайджа. Он стоял у забора, отделявшего дом Татьи от остального мира. Двадцати трех лет, тёмные волосы до плеч, тёмные глаза, в которых поселился тот самый свет, который Йоана видела у Ника. Свет влюблённости. Рядом с ним — Татья. Волнистые волосы, падающие на правое плечо, простая коричневая рубаха, тёмно-синее платье, перехваченное ремешком на талии. Она улыбалась Элайдже, и в этой улыбке было что-то, что заставило Йоану напрячься. Элайджа наклонился, убрал прядь волос с её лица. Жест был таким нежным, таким интимным, что Йоана почувствовала, как воздух вокруг стал плотнее. Она не смотрела на Ника. Она боялась. Но чувствовала. Краски брызнули в стороны раньше, чем она услышала хруст. Баночки лопнули в сжатых кулаках, разноцветные пятна расползлись по ладоням, по рукавам, упали на траву. Ник не замечал. Он смотрел на брата, и в его глазах Йоана увидела то, что не видела никогда за семьсот лет. Ненависть. Чистую, абсолютную, всепоглощающую. — Ник, — начала она, но было поздно. Он рванул вперёд быстрее, чем она успела схватить его за руку. Элайджа обернулся на звук шагов — и не успел ничего сделать. Кулак врезался в челюсть с глухим звуком, от которого у Йоаны заныли зубы. Элайджа отлетел к забору, но тут же выпрямился, в глазах вспыхнула ярость. Он шагнул вперёд, готовый ответить, но между ними уже стояла Йоана. — Хватит! — Её голос резанул по тишине, как нож. Твёрдый, властный, не терпящий возражений. — Прекратите! Она повернулась к Нику, положила руку ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце под рёбрами. — Никлаус, ты же знаешь — Элайджа не виноват. Он не знал о твоих чувствах. — Он не должен был! — Голос Ника сорвался на крик. — Она — моя! Я не допущу, чтобы кто-то к ней прикасался! Йоана смотрела в его глаза, полные боли и ярости, и видела там себя. Ту себя, какой она была когда-то. Давно. Очень давно. — Клаус, — сказала она тихо, но так, что он замер. — Успокойся. Любовь нельзя удержать силой. Ник дышал тяжело, рвано. Кулаки всё ещё были сжаты, краски капали на землю, смешиваясь в грязные лужицы. Он смотрел на неё, и Йоана видела, как в нём борется всё — желание убить брата, желание разорвать эту девушку, желание просто исчезнуть. — Успокойся, брат. — Голос Элайджи прозвучал спокойно, но Йоана услышала в нём нотки раздражения. — Дай ей право выбора. Это было ошибкой. Ник рванул снова. Йоана едва успела перехватить его, встать между ними, принять удар на себя — он ударил бы брата, но вместо этого врезался в неё, и они оба чуть не упали. — Вы с ума сошли?! — Йоана повысила голос так, что птицы в ближайших кустах испуганно взлетели. — Вы братья! Не должны драться из-за какой-то девушки! Она обернулась к Татье, которая стояла, вжавшись в забор, бледная, с расширенными глазами. Перехватила её взгляд — и девушка, не сказав ни слова, метнулась в дом, захлопнув дверь. — Никлаус. — Йоана повернулась к нему. Одно слово, произнесённое особым тоном. Тоном, который она использовала только в самые редкие моменты. Ник вздрогнул. Он знал этот тон. Это был тон матери. Той, что никогда не была ему матерью, но стала ею. — У тебя ещё есть время приготовить новые краски, — сказала Йоана спокойнее. — Ступай. Ник постоял мгновение, глядя на неё. В его глазах мелькнуло что-то — вина? стыд? — но он развернулся и пошёл прочь, в лес, не оборачиваясь. Йоана проводила его взглядом, полным боли. Потом повернулась к Элайдже, который уже пытался незаметно исчезнуть. — А ты останься. Элайджа замер. Вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Она взяла его под руку и повела к реке. К тому месту, где вода была спокойной и глубокой, где можно было думать. — Я знаю, о чём ты хочешь поговорить, — начал Элайджа, когда они остановились на берегу. — Ты будешь отговаривать меня от Татьи. Скажешь, чтобы я уступил её Нику. Но я люблю её. Йоана молчала, глядя на воду. Потом медленно повернулась к нему. — Элайджа, ты слишком молод, чтобы понимать, что такое настоящая любовь. — Я не ребёнок. — Знаю. — Она вздохнула. — Но Татья не та, кем кажется. Она опасна. — Ты не знаешь её. — Я знаю достаточно. — Йоана смотрела прямо в его глаза. — Я вижу то, что скрыто. И то, что скрыто в ней, мне не нравится. Элайджа упрямо поджал губы. — Она добрая. И она любит меня. Йоана покачала головой. Отвернулась к реке, глядя, как солнце играет на поверхности воды. — Я не хочу причинять тебе боль, — сказала она тихо. — Но я должна предупредить. — О чём? — О том, что ты можешь потерять себя. Если будешь с ней. Элайджа молчал. Потом шагнул ближе, заглянул ей в лицо. — Йоана... тебе когда-нибудь разбивали сердце? Она вздрогнула. Едва заметно, но он заметил. — Нет. — Значит, тебе везёт. — Нет. — Голос её стал тихим, почти безжизненным. — Мне его не разбивали. Вместо этого его вырвали. В него плевали. А потом топтали. Элайджа замер. Впервые он видел её такой — не Верховную Ведьму, не наставницу, не вторую мать. Просто женщину. Женщину, которую когда-то предали так сильно, что боль не ушла за семьсот лет. — Йоана... — Не нужно сочувствовать. — Она отвернулась, пряча лицо. — Я не хочу ни жалости, ни сострадания. — Но ты выглядишь такой... — Не такой, как ты думаешь. — Она прервала его резко, но тут же голос её дрогнул. — Я научилась жить с этой болью. Я научилась носить её с собой, как тяжелую ношу. — Но зачем? — Потому что я Верховная Ведьма. — Она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить. — Я должна быть сильной. Я должна быть стойкой. Я должна справляться с чем угодно. — Но ты же человек. — И человек, и ведьма. — Она кивнула. — Это мои две стороны. И я должна жить с ними. Элайджа шагнул к ней, хотел обнять, но она отстранилась. — Я научилась быть одна, — сказала она. — И, возможно, так и останусь. Он не знал, что сказать. Слова казались пустыми, никчёмными перед этой болью. — Я кое-что скажу тебе, — Йоана снова смотрела на воду, голос её был тих, но твёрд. — И советую как следует задуматься над моими словами. Никогда никому не открывай своё сердце, не удостоверившись в том, что этот человек не вонзит в него кинжал. Элайджа стоял, потрясённый. Потом медленно развернулся и пошёл прочь, не зная, куда идёт. Просто прочь. Её слова застряли в нём, как заноза. Он любил Татью. Он верил ей. Но Йоана... Йоана никогда не ошибалась. Он шёл и думал. Думал о том, что Татья хранит секреты. О том, что она никогда не говорит о прошлом. О том, как странно иногда она смотрит на него — будто видит что-то, чего не видит он. Но любовь... любовь сильнее страха. Правда? Он не знал. Йоана осталась на берегу одна. Стояла, глядя на воду, пока солнце не начало клониться к закату. Потом медленно пошла домой. Она не искала их. Но судьба, как всегда, имела свои планы. На скамейке у дома Татьи сидел Ник. Рядом с ним — Татья. Он обнимал её за плечи, и она не отстранялась. Они о чём-то тихо говорили, потом Ник наклонился, поцеловал её в щёку и ушёл. Йоана вышла из-за деревьев, когда Татья осталась одна. — Татья. Девушка вздрогнула, обернулась. Увидела, кто перед ней — и заметалась взглядом, ища путь к бегству. Йоана чуть улыбнулась — ситуация показалась ей почти забавной. — Ты что-то хотела? — Голос Татьи дрожал. — Да. — Йоана села на скамейку, жестом предлагая девушке сделать то же самое. Татья нерешительно опустилась рядом. — Я хотела поговорить. — О чём? — О тебе. — Йоана смотрела прямо, не мигая. — О твоих намерениях. — Я не понимаю. — Не притворяйся. — Голос Верховной стал твёрже. — Я вижу тебя насквозь. Ты умеешь манипулировать. Ты использовала Ника, теперь пытаешься использовать Элайджу. — Это неправда! — Татья вскочила, щёки её запылали. — Я люблю Элайджу! — Любовь — не оружие, — спокойно ответила Йоана. — И ты не должна использовать её, чтобы достичь своих целей. — Я не знаю, о чём ты! — Я знаю, кто ты, Татья. — Глаза Йоаны блеснули в сумерках. — И знаю, на что ты способна. Татья открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь дома распахнулась. — Мама! Маленькая девочка выбежала на улицу — четырёх лет, не больше, тёмные короткие волосы, белая рубашонка. Она подбежала к Татье и запрыгнула на руки, обвивая шею тонкими ручками. — Здравствуй, моя крошка, — Татья прижала дочь к себе, и Йоана увидела, как мгновенно изменилось её лицо. Страх исчез, осталась только любовь. — Это твоя дочь? — спросила Йоана, и в голосе её появилось что-то новое. — Да. — Татья прижала девочку крепче. — Её зовут Ариана. Йоана смотрела на ребёнка. Тёмные волосы, как у матери. Но глаза... глаза были ярко-голубыми. Такими же, как у неё самой. — Какое милое создание, — медленно произнесла Йоана. — Очень красивая. Совсем ещё малютка. Она протянула руку, взяла девочку за маленькие пальчики. И в ту же секунду Ариана закричала. Пронзительно, испуганно, захлёбываясь слезами. Татья отдёрнула руку дочери, прижала её к груди и, не говоря ни слова, метнулась в дом. Дверь захлопнулась. Йоана осталась одна. Она смотрела на закрытую дверь и думала о том, что только что сделала. Конечно, это была иллюзия. Простая иллюзия боли, которую она создала на мгновение. Девочка не пострадала, не почувствовала ничего, кроме секундного испуга. Но Татья этого не знала. Йоана видела, как сильно та любит дочь. Видела, как готова защищать её любой ценой. И знала: теперь Татья сделает всё, что она скажет. Потому что страх за ребёнка сильнее любого другого страха. Она поднялась со скамейки и пошла прочь. Никакой угрозы для её семьи больше не было. Татья уйдёт. Исчезнет. Никогда не приблизится к Нику или Элайдже. Йоана знала это. Но почему же тогда на душе было так тяжело? Она остановилась на краю леса, обернулась. Дом Татьи темнел в сумерках, одинокий, покосившийся. Где-то внутри плакал ребёнок, которого напугала она. Йоана закрыла глаза. — Прости, — шепнула она в темноту. — Но я должна их защитить. Даже от себя самой. Она ушла в лес, и ночь сомкнулась за её спиной, скрывая следы. Ник сидел на поляне, где они обычно рисовали. Краски были разбросаны вокруг, новые баночки, которые он успел сделать, стояли рядком. Но он не рисовал. Он смотрел на свои руки — на разноцветные пятна, въевшиеся в кожу. Йоана опустилась рядом. Молча. Долго они сидели так, глядя на звёзды. — Я люблю её, — сказал Ник наконец. Голос его был пустым. — Знаю. — Почему она выбрала его? — Не знаю, Ник. — Йоана повернулась к нему. — Любовь не выбирает. Она просто приходит. Иногда не к тем, не тогда и не так. — Ты веришь в любовь? Вопрос застал её врасплох. Она молчала долго, вспоминая. Вспоминая того, кто разбил её сердце семьсот лет назад. Вспоминая боль, которая не ушла. — Верю, — сказала она наконец. — Потому что вижу её. В тебе. В Элайдже. В том, как Эстер смотрит на своих детей. Любовь есть. Просто не у всех она бывает счастливой. Ник посмотрел на неё. В его глазах блестели слёзы, которые он не позволял себе пролить. — Ты для меня... — начал он и запнулся. — Ты больше, чем мать, Йоана. Ты всё. Она обняла его. Крепко, как в детстве, когда он прибегал к ней с разбитой коленкой или обидой на отца. — И ты для меня, — шепнула она в его волосы. — Ты и Элайджа. И Кол, и Ребекка. Вы мои дети. Всегда. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и ночь укрывала их своим плащом. Где-то вдалеке выл волк. Где-то плакал ребёнок. Где-то разбивалось сердце. А здесь, на этой поляне, мать обнимала сына, пытаясь защитить его от боли, которую не могла предотвратить. Потому что такая любовь — единственное, что остаётся, когда всё остальное потеряно.

***

Солнце поднялось над лесом, как золотой щит, пробивающий утренний туман. Его лучи скользили по верхушкам деревьев, стекали вниз по стволам, заливая поляну тёплым, медовым светом. Дом Майклсонов стоял на пригорке, старый, но крепкий, сложенный из вековых брёвен, с резными наличниками на окнах и широким крыльцом, где любила сидеть Ребекка, глядя на закаты. Из трубы вился лёгкий дымок. Завтрак закончился, и в воздухе ещё витал аромат свежеиспечённого хлеба и травяного чая, который заваривала Эстер. Йоана сидела у окна, наблюдая за тем, как братья выходят во двор. Элайджа и Никлаус шли плечом к плечу, и на их лицах играли улыбки. Они пихали друг друга в плечи, смеясь над какой-то шуткой — той самой, которая ещё вчера могла спровоцировать драку. Йоана улыбнулась, чувствуя тепло в груди. Вчерашний разговор у реки, её откровенность, её боль — всё это не прошло даром. Элайджа понял. А Ник... Ник пришёл к ней вечером, сел рядом на крыльце и долго молчал. Потом сказал: Спасибо, что остановила меня. Я не хотел убивать брата. И ушёл, не дожидаясь ответа. Сегодня они снова были братьями. Не врагами, не соперниками — братьями. — Йоана! — Ребекка влетела в комнату, сияя, как начищенный медный таз. — Пойдём смотреть! Они будут драться! — Дуэль, Ребекка, — поправил Кол, входя следом. Ему было уже шестнадцать, и он старался выглядеть взрослым, но в глазах всё ещё горел мальчишеский азарт. — Настоящая дружеская дуэль. — Пойдём, — Йоана поднялась, отставляя чашку с недопитым чаем. — Надо проследить, чтобы они друг друга не поубивали. Они вышли во двор. Элайджа и Никлаус уже стояли друг напротив друга, в руках — тяжёлые тренировочные мечи, не заточенные, но вполне способные оставить синяк. Никлаус крутил своё оружие, ловя солнечные блики на лезвии. — Готов проиграть, брат? — спросил Элайджа, вставая в стойку. — Это ты готовься, — оскалился Ник. — Сегодня я тебя сделаю. Йоана устроилась на скамье у стены дома. Ребекка примостилась рядом, поджав под себя ноги. Кол встал чуть поодаль, скрестив руки на груди и стараясь выглядеть равнодушным, но взгляд выдавал — ему интересно. — Начали! — крикнула Ребекка, не выдержав напряжения. Элайджа атаковал первым. Его меч рассек воздух с глухим свистом, целя в плечо. Ник уклонился, мягко, почти танцуя, и на его лице появилась та самая хитрая ухмылка, которую Йоана знала с его детства. — Твоя очередь, братец, — прошептал он, и его меч метнулся вперёд. Лезвие пронеслось в миллиметре от лица Элайджи. Тот отпрыгнул, едва удержав равновесие. — Неплохо, — признал он, перехватывая меч поудобнее. — Я только начал. Они схлестнулись снова. Удар за ударом, клинок о клинок, звон металла разносился над поляной, пугая птиц в ближайших кустах. Элайджа был сильнее, но Ник — быстрее. Он кружил вокруг брата, как хищник, выжидая момент. — Смотри, как он двигается, — тихо сказала Йоана Ребекке. — Запомни. Это пригодится. Ребекка кивнула, не отрывая взгляда от братьев. Ник сделал выпад, целя в корпус. Элайджа отбил, но потерял равновесие на мокрой после утренней росы траве. Споткнулся — и рухнул на спину. Меч вылетел из руки, откатившись в сторону. Ник мгновенно оказался сверху, приставив остриё к горлу брата. — Неплохо, брат, — выдохнул он, тяжело дыша. — Но тебе не удалось меня победить! — Ты лежишь на мне с мечом у горла, — напомнил Элайджа, но в голосе его слышался смех. — Я бы сказал, это победа. — Это дружеская ничья, — объявил Ник, убирая меч и протягивая руку, чтобы помочь брату встать. — Дружеская ничья, — согласился Элайджа, принимая помощь. Йоана улыбнулась. Хорошо. Всё хорошо. — Ладно, — она поднялась со скамьи. — Ребекка, пошли. Посуда сама себя не вымоет. — Ой, ну Йоана, — заныла девочка, но послушно встала. Кол увязался за ними, делая вид, что ему просто по пути. Йоана знала — он просто не хочет оставаться с братьями, где ему придётся что-то делать или с кем-то разговаривать. Он всегда был таким — наблюдателем, а не участником. Они ушли к реке, оставив Элайджу и Ника во дворе. Солнце поднималось всё выше, обещая жаркий день. Река была спокойной, прозрачной, с песчаным дном, где сновали мелкие рыбёшки. Йоана присела на корточки у воды, ополаскивая глиняные миски. Ребекка возилась рядом, напевая какую-то песенку. Кол сидел на большом валуне, кидал камешки в воду и смотрел, как расходятся круги. — Йоана, — вдруг сказала Ребекка, — а почему ты никогда не выходила замуж? Вопрос повис в воздухе. Кол перестал кидать камни, замер, ожидая ответа. Йоана помолчала, прополаскивая очередную миску. Потом медленно поднялась, отряхнула руки. — Потому что я не могу, малышка, — сказала она просто. — Моя жизнь не для этого. — Но ты же ведьма! Ты можешь всё! — Не всё, Ребекка. — Йоана улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Некоторые вещи даже магия не может изменить. Ребекка хотела спросить ещё, но вдруг замерла, глядя куда-то поверх плеча Йоаны. — Там Элайджа бежит, — сказала она. — И выглядит... странно. Йоана обернулась. Элайджа вылетел из кустов на другом берегу, пересёк реку вброд, не обращая внимания на воду, и остановился перед ними, тяжело дыша. Лицо его было белым, как мел, глаза расширены, губы дрожали. — Йоана... — выдохнул он. — Там отец... он убьёт Ника. Миска выскользнула из рук Йоаны, упала в воду. Она не заметила. — Что? — Он бьёт его плетью! — Элайджа схватил её за руку. — Я пытался остановить, но он меня отшвырнул. Он убьёт его, Йоана! Ребекка вскрикнула, закрыла рот ладонью. Кол спрыгнул с валуна, подбежал к ним. — Не медли! — крикнула Йоана и, не раздумывая, бросилась бежать. Они бежали через лес, перепрыгивая корни, раздвигая ветки, не чувствуя царапин. Сердце Йоаны колотилось где-то в горле. Она слышала за спиной дыхание Кола и Ребекки, но не оборачивалась. Крик, донёсшийся со стороны сарая, подстегнул их быстрее. Они влетели во двор, обогнули дом — и замерли. Сарай стоял открытый. Оттуда доносились глухие удары и сдавленные стоны. Йоана ворвалась внутрь первой. И увидела. Майкл стоял над Ником, широко расставив ноги, и со всей силы бил его плетью по спине. Плеть была сплетена из сыромятной кожи, с узлами на концах — охотничья, тяжёлая, смертоносная. Каждый удар оставлял на спине парня кровавую полосу. Ник лежал на земле, сжавшись в комок, закрыв голову руками. Он не кричал — только глухо стонал, вжимаясь в солому. Спина его была уже не спиной. Это было месиво из крови, разорванной кожи и того, что под ней. — Остановись! — закричала Ребекка, бросаясь вперёд. Она встала перед Майклом, раскинув руки, загораживая брата. Майкл замахнулся, чтобы отшвырнуть и её, но в этот момент Йоана схватила его за запястье. Пальцы её сжались с силой, о которой Майкл и не подозревал. Кость под ними жалобно хрустнула. Плеть выпала из разжавшейся ладони. — Что ты делаешь, Майкл? — Голос Йоаны был тих, но в нём звенела сталь, которой не было ни в одном мече. — Я учу его уму-разуму! — прорычал Майкл, пытаясь вырваться. — Отпусти! — Это не учение. — Йоана не отпускала. — Это жестокость. — Он мой сын! Я имею право! — Ты имеешь право любить его. Защищать. Воспитывать. — Она шагнула ближе, вставая почти вплотную. — Не калечить. Майкл рванулся, пытаясь высвободиться, но Йоана держала крепко. Её глаза — ярко-синие, почти светящиеся в полумраке сарая — смотрели прямо в его. — Отпусти меня, ведьма! — заорал он. — Нет. — Спокойно, твёрдо. — Пока ты не остановишься. Ребекка тем временем бросилась к Нику, упала рядом с ним на колени. — Ник! — Она прижалась к нему, пытаясь приподнять, но он застонал от боли. — Ник, ты слышишь меня? — Да... — выдохнул он. Голос был хриплым, чужим. — Сейчас мы тебя вылечим, — обещала Ребекка, глотая слёзы. — Йоана тебя вылечит, ты только держись. Кол стоял у входа, вжавшись в стену. Его лицо было белым, кулаки сжаты так, что ногти впивались в ладони. Он смотрел на брата, на отца, на Йоану — и не мог пошевелиться. Никогда раньше он не видел такого. Никогда. — Что нам делать? — спросил он, и голос его дрогнул. — Надо увести его отсюда, — ответила Йоана, не отпуская Майкла. — Потом решим, что с ним делать. — Он должен научиться... — начал Майкл, но Йоана не дала ему договорить. Она вытолкнула его из сарая — легко, будто он весил не больше мешка с соломой. Махнула рукой, и дверь захлопнулась, запечатанная невидимой силой. — Сиди здесь, — бросила она через дверь. — И молись, чтобы я не передумала тебя выпускать. Повернулась и вернулась к Нику. Он сидел на соломе, согнувшись, пытаясь дышать ровно. Рубашка на спине превратилась в кровавые лохмотья, прилипшие к ранам. Каждое движение причиняло боль. Йоана опустилась рядом на колени. Ребекка всхлипывала, зажимая рот рукой. Кол так и стоял у входа, бледный, как смерть. — Ребекка, выйди, — тихо сказала Йоана. — И Кола забери. — Но я хочу помочь... — Ты поможешь, если дашь мне сделать то, что нужно. — Йоана посмотрела на неё. — Иди, малышка. Всё будет хорошо. Ребекка кивнула, поднялась, подошла к брату, взяла его за руку и вывела наружу. Дверь за ними закрылась. Йоана осталась с Ником одна. — Сейчас будет больно, — сказала она тихо. — Терпи. Она осторожно стянула с него то, что осталось от рубашки. Лоскуты присохшей ткани отдирались с трудом, и Ник вздрагивал при каждом движении. Наконец спина открылась полностью. Йоана стиснула зубы. Она видела многое за семьсот лет. Видела раны страшнее. Но видеть это на том, кого она считала своим ребёнком... Спина Никлауса была исполосована. Глубокие, рваные раны пересекали её вдоль и поперёк, кровь ещё сочилась из некоторых, смешиваясь с потом и грязью. Края ран были рваными — плеть с узлами делала своё дело. Йоана протянула руку. Коснулась пальцем первой раны — тонкой, длинной, от левого плеча до поясницы. Провела вдоль неё, и ткань раны стянулась, затянулась, исчезла, оставив после себя чистую, розовую кожу. Ник выдохнул — то ли от облегчения, то ли от боли. Йоана продолжала. Рана за раной, полоса за полосой. Она работала молча, сосредоточенно, позволяя магии течь через пальцы. Иногда Ник вздрагивал, когда она касалась особенно глубокого пореза, но не издавал ни звука. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем последняя рана затянулась. Йоана откинулась назад, разминая затёкшую шею. На лбу выступила испарина — целительство отнимало силы даже у Верховной. — Готово, — сказала она. — Больше не болит? Ник медленно повёл плечами. Прислушался к себе. — Нет, — сказал он удивлённо. — Не болит. — Я восстановила рубашку. — Йоана кивнула на лежащую рядом ткань. — Можешь надеть. Но Ник не спешил. Он сидел, глядя перед собой пустыми глазами. Солома под ним была тёмной от крови. — Ник, — тихо позвала Йоана. — Ты в порядке? Он медленно повернул голову. Посмотрел на неё. И Йоана вздрогнула. Это был не тот Ник, которого она знала. Не мальчик, рисующий красками, тайком от отца. Не юноша, влюблённый в девушку, которая его не заметила. Не брат, мирящийся с Элайджей после ссоры. Это был кто-то другой. Глаза его горели. В прямом смысле — в них плескался огонь, холодный, яростный, всепоглощающий. В них не было боли, не было страха, не было унижения. Только гнев. Только сила. Только обещание. Йоана смотрела в эти глаза — и чувствовала, как мурашки бегут по коже. Она видела многое. Она знала многих. Но такого взгляда не видела никогда. — Ник, — прошептала она. Он поднялся. Медленно, плавно, будто вся боль, все страдания последних часов были не про него. Встал во весь рост, расправил плечи, поднял голову. И Йоана вдруг поняла. Семьсот лет назад она дала ему имя. Никлаус. Победитель народов. Тогда это было просто имя, красивое, звучное. Тогда она не знала. Теперь знала. — Я — Клаус, — сказал он. Голос его изменился. Стал глубже, твёрже, в нём появилась та самая сталь, которой не было ни в одном мече. — Я всегда был Клаусом, — продолжил он. — Просто прятался. Боялся. Терпел. Он шагнул к ней. Остановился в шаге. — Больше не буду. Йоана смотрела на него снизу вверх — и видела, как меняется его лицо. Уходит мягкость, уходит неуверенность, уходит мальчик. Остаётся мужчина. Остаётся воин. Остаётся зверь. — Что будешь делать? — спросила она, и голос её дрогнул. Клаус улыбнулся. Улыбка была страшной — не злой, не жестокой, просто... другой. Улыбка того, кто прошёл через ад и вышел из него не сломленным, а закалённым. — Я буду жить, — ответил он. — По-настоящему. Своей жизнью. Не той, которую мне кто-то навяжет. Он протянул руку. Йоана приняла её, позволила помочь себе встать. Они стояли друг напротив друга в полумраке сарая, залитого косыми лучами заходящего солнца, пробивающимися сквозь щели в стенах. Пахло сеном, кровью и чем-то новым — силой. — Ты знала, — сказал Клаус. — Всегда знала. Поэтому назвала меня так. — Знала, — кивнула Йоана. — Чувствовала. Но вижу впервые. — И как тебе? Она помедлила. Потом улыбнулась — впервые за этот долгий, страшный день. — Внушает. Клаус усмехнулся. Настоящий усмешкой, той самой, которую она помнила с его детства, но теперь в ней не было мальчишеской хитринки. Теперь в ней была сила. — Тогда идём, — сказал он. — У нас много дел, Йоана. — Каких? — Для начала — поговорить с отцом. — Он шагнул к двери. — По-новому. Йоана положила руку ему на плечо, останавливая. — Не сегодня, Клаус. Он обернулся. — Почему? — Потому что сегодня ты слишком зол. И слишком силён. А он — всё ещё твой отец. — Она смотрела прямо в его горящие глаза. — Завтра. Когда остынешь. Тогда поговоришь. Клаус молчал долго. Потом кивнул — резко, коротко. — Завтра, — согласился он. Они вышли из сарая. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багряные тона — те самые, что напоминали кровь. Во дворе их ждали. Ребекка сидела на крыльце, прижимая к себе Кола, который наконец-то перестал дрожать. Элайджа стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на дверь сарая с такой тревогой, будто ждал приговора. Увидев брата, он шагнул вперёд. — Ник... — начал он и осекся. Потому что перед ним стоял не Ник. Клаус подошёл к нему. Остановился. Посмотрел в глаза. — Спасибо, — сказал он просто. — За то, что пытался. Элайджа хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он только кивнул. Клаус повернулся к Ребекке. Подошёл, наклонился, поцеловал её в лоб. — Не плачь, малышка. Я жив. Ребекка разрыдалась громко, навзрыд, уткнувшись ему в плечо. Клаус обнял её одной рукой, другой притянул к себе Кола, который всё ещё стоял как статуя. — И ты молодец, — сказал он брату. — Что пришёл. Кол поднял на него глаза — и в них впервые за этот день появилось что-то живое. Клаус выпрямился. Обвёл взглядом всех — свою семью. Ту, которая сегодня стала другой. Ту, в которой он нашёл себя. — Йоана, — позвал он. Она подошла. Он снова посмотрел на неё — и в его глазах, в самой глубине, Йоана увидела то, что он никому не показывал. Уязвимость. Боль. И благодарность. — Спасибо, — сказал он тихо, только для неё. — За всё. За то, что была. За то, что есть. За то, что не дала мне умереть там. — Он кивнул в сторону сарая. — И за то, что помогла родиться здесь. Йоана улыбнулась. Протянула руку, коснулась его щеки. — Ты всегда был здесь, Клаус. Просто ждал своего часа. Он накрыл её ладонь своей. — Тогда идём, Победитель народов, — сказала Йоана. — Нас ждёт ужин. И завтрашний день. Они пошли к дому — все вместе. Элайджа и Клаус плечом к плечу. Ребекка, держащая Кола за руку. Йоана чуть позади, готовая защитить, если понадобится. Завтра будет новый день. Завтра будет разговор с отцом. Завтра начнётся новая жизнь. Сегодня они просто будут вместе. Солнце село за горизонт, окрасив небо последней вспышкой багрянца. Ночь опускалась на лес, на дом, на семью, которая только что пережила рождение.