Верховная

Ты ушёл из жизни слишком рано,

Нашу боль не выразят слова...      

Спи, родной, ты наша боль и рана,

Память о тебе всегда жива...

Как трудно подобрать слова,

Чтобы ими нашу боль измерить...

Не можем в смерть твою поверить,

Ты с нами будешь навсегда!

Август 1000 года

Река дышала прохладой. После душного дня, когда воздух стоял плотный и тяжёлый, как перед грозой, вода казалась спасением. Йоана шла по тропе, не скрывая шагов — кого ей бояться в этом лесу? Она знала здесь каждое дерево, каждую тропинку, каждого зверя. Сарафан упал на песок беззвучно. Топ скользнул следом. Йоана стояла на берегу, распуская косу, и лунный свет серебрил её волосы, струящиеся по плечам, по спине, скрывающие то, что не предназначалось для чужих глаз. Она вошла в воду медленно, чувствуя, как прохлада обтекает лодыжки, икры, бёдра. Когда река сомкнулась над головой, на мгновение наступила абсолютная тишина — только гул крови в ушах. Вынырнула, запрокинула лицо к небу. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Тишина. Всплеск за спиной прозвучал как выстрел. Йоана замерла. Не обернулась. Вода доходила до середины груди, и она стояла спиной к берегу, чувствуя кожей чужое присутствие. Шаги по воде — тихие, осторожные. Ближе. Ещё ближе. Руки легли на талию. Мягко, но уверенно. Притянули к твёрдой груди. Йоана выдохнула. Расслабилась в этом кольце, узнавая запах раньше, чем мозг успел опознать его. Яблоки. И что-то ещё — неуловимое, тёплое, его. — Ты должен быть в убежище, — сказала она тихо, не открывая глаз. — Должен, — голос у самого уха, низкий, с хрипотцой. — Но я не там. Губы коснулись плеча. Мягко, почти невесомо. И Йоана почувствовала, как по спине побежали мурашки — не от холода. Она открыла глаза. Резко. Оттолкнулась, разворачиваясь в воде. Мокрые каштановые волосы прилипли к вискам, несколько прядей падали на лоб. Глаза — шоколадные, с дьявольскими огоньками — смотрели на неё в упор. Губы растянуты в той самой ухмылке, которую она знала с его детства. Мокрая рубашка облепила грудь, открывая очертания того, во что превратился мальчишка, которого она когда-то учила читать. Чтобы встретиться с ним взглядом, Йоане пришлось запрокинуть голову. Он вырос. Сильно вырос. — Держи себя в руках, — голос её прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Покинь реку. Не подходи, пока я здесь. Разве я этому тебя учила? Кол шагнул ближе. Вода плеснула, расходясь кругами. — Да брось, — голос его обволакивал, как мёд. — Ты же хочешь меня. Он сократил расстояние. Между ними остались миллиметры. Йоана чувствовала жар его тела даже сквозь прохладную воду. — Или тебе больше по вкусу мой брат? — Рука Кола скользнула в её волосы, сжала, потянула, заставляя запрокинуть голову. Он смотрел в её глаза, и в его взгляде плескалось что-то тёмное, опасное. — Ты же так много времени проводишь с ним. Защищаешь его. Оправдываешь. — Последнее слово он выплюнул, как ругательство. — Любишь. Йоана отвела взгляд. Отступила на шаг, высвобождаясь из его хватки. Отвернулась. — Я не могу, — голос дрогнул. — Пойми, не могу. — Почему? — Не потому, что ты мне противен. — Она смотрела на тёмную воду, на отражение луны, пляшущее на поверхности. — Ты очень даже... симпатичен мне. Но я пообещала, что больше не стану жертвой. — Ник... — Не надо про Ника. — Она резко повернулась, и в её глазах блеснуло что-то, заставившее Кола замолчать. — У нас с ним много общего. Я прошла через то же, что и он. Вздохнула. Провела рукой по лицу, стирая невидимые слёзы. — Родители никогда не любили меня. Ни братья, ни сёстры, никто. — Голос её звучал ровно, но пальцы дрожали, теребя мокрую прядь волос. — Ещё ребёнком я была сильнее многих колдунов Рима. Мои способности пугали. То, чего нельзя объяснить, пугает больше всего. Меня называли чокнутой. Другим детям запрещали со мной дружить. Она облизнула губы. Отвела взгляд. — Мой дар стал проклятием. От меня все отвернулись. А я затаила обиду. Ветер рванул резко, холодно. Деревья заскрипели, застонали. Листья сорвались с веток, закружились в диком танце, падая на мокрый песок. Дождь, ливший с утра, прекратился к обеду, но духота осталась — и теперь выплёскивалась в этом ветре, в этом напряжении, повисшем в воздухе. — Позже это вылилось в большие проблемы, — тихо закончила Йоана. Кол шагнул ближе. Не касаясь, но почти. — Я не понимаю, причём здесь твоё отношение ко мне? Причём здесь жертвы? Йоана провела кончиками пальцев по воде. Грустно усмехнулась. — Сейчас поймёшь. Помолчала. Собралась с силами. — Мне было четырнадцать, когда я впервые влюбилась. — Голос её звучал отстранённо, будто она рассказывала о ком-то другом. — Он был старше на три года. Высокий, красивый, блондин с голубыми глазами. Мы даже были чем-то похожи. Она теребила волосы — жест, который Кол знал с детства. Так она делала, когда нервничала. Когда ей было больно. — Он не знал о моих чувствах. Но однажды я набралась храбрости. Решила признаться. Пауза. Ветер стих, будто прислушиваясь. — Он посмеялся. Сказал, что я не в его вкусе. — Йоана сглотнула. Кол не видел её лица, но знал — сейчас она сдерживает слёзы. — В его вкусе нормальные девушки. А не чокнутые, как я. — Йоана... — Дай договорить. — Она не обернулась. — На следующий день весь город гудел. Что сумасшедшая принцесса ему отдалась. Целиком и полностью. А мы всего лишь один раз поговорили. Слеза скатилась по левой щеке. Одна. Йоана не плакала почти шестьсот лет. А тут — на тебе. — Когда слухи дошли до родителей, они меня наказали. — Она резко развернулась, и Кол увидел её глаза — красные, мокрые, но горящие. — Не стали разбираться. Назвали испорченной. Она закричала. Впервые за всё время, что он её знал, она закричала: — Тридцать ударов плетью! Вот что я получила за свою любовь! Боль! Я еле доползла до кровати! Я до сих пор помню эту боль! Выдохнула. Снова спокойно, но голос дрожал. — На следующий день от ран не осталось и следа. Ни единого шрама. Снаружи. — Она коснулась груди в том месте, где сердце. — Внутри остались. В тот день я поклялась, что больше никогда не влюблюсь. И ничто не изменит моего решения. Так что даже не пытай... Кол не дал ей договорить. Его руки легли на её лицо — твёрдо, но не грубо. Пальцы сжались, фиксируя, не позволяя отстраниться. И он поцеловал её. Йоана вцепилась в его запястья, пытаясь оттолкнуть. В голове мелькнула мысль о магии — но магия молчала. Не хотела. Не могла. Предательница. Губы Кола были тёплыми, мягкими, но настойчивыми. Он целовал её так, будто хотел выпить всю её душу, завладеть каждой клеткой. И Йоана чувствовала, как тело плавится, как разум туманится, как колени подгибаются. Она пыталась сопротивляться. Правда пыталась. А потом перестала. Её руки скользнули вверх по его груди, обвили шею. Она ответила — сначала робко, неуверенно, а потом со всей страстью, которую копила столетиями. Кол притянул её ближе, пальцы сжались на тонкой талии, и Йоана почувствовала, что если он сейчас отпустит — она упадёт. Его ладонь скользнула с талии на затылок, притягивая ещё ближе, будто это вообще было возможно. Другая рука блуждала по спине — то вверх, то вниз, и от каждого прикосновения по телу бежала дрожь. Они не замечали холодной воды. Не слышали ветра, который снова усилился. Не видели, что солнце почти село. Был только этот поцелуй — долгий, глубокий, бесконечный. Воздух закончился одновременно. Кол оторвался от её губ, тяжело дыша. Смотрел в её глаза — тёмные, расширенные, с поволокой. Наклонился, поцеловал в уголок губ. Йоана прикрыла глаза. Поцелуй в щёку. В висок. И снова в губы — коротко, жадно. Его губы опустились ниже. Прикусили мочку уха — и Йоана выдохнула, сбившись с ритма. Когда он коснулся губами пульсирующей жилки на шее, она не сдержала стона — тихого, сорвавшегося, но такого искреннего, что сам воздух вокруг будто зазвенел. Кол целовал её плечо, поглаживая руки. Прикусил кожу — и тут же зализал языком. Спускался ниже, к ключице. Когда его губы коснулись места чуть выше груди, Йоана запрокинула голову, застонав громче, отдаваясь ощущениям. Одна его рука сжимала её грудь. Другая выводила узоры на спине — медленно, дразняще, сводя с ума. Мир перестал существовать. Была только вода, только ночь, только он. И вдруг — шаги. Йоана услышала их первой. Рванулась, оттолкнула Кола. Тот замер, глядя на неё с непониманием — он ничего не слышал. — Сюда идут, — выдохнула она. — Солнце село. Луна взойдёт. Нам нужно спешить. Она вышла на берег, не думая о наготе. Кол смотрел ей вслед — как вода стекает по её спине, по бёдрам, по ногам. Как лунный свет ласкает её кожу. Одевались молча. Быстро. И побежали. К убежищу. К единственному месту, где они могли переждать эту ночь. Эту проклятую ночь полнолуния. Лес встретил их темнотой и тенями, пляшущими между деревьев. Йоана бежала первой, чувствуя за спиной дыхание Кола. Ветки хлестали по лицу, но она не замечала. — Где вы были?! Майкл выскочил из-за деревьев — злой, запыхавшийся, с мечом в руке. — Бежим! — крикнула Йоана, хватая Кола за руку. Они бежали. Все трое. Майкл впереди, Йоана и Кол следом. Убежище показалось внезапно — чёрный провал в скале, прикрытый кустами. Они влетели внутрь, и Йоана тут же активировала барьер — прозрачную плёнку, затянувшую вход. В ту же секунду из леса выскочил волк. Огромный, серый, с горящими жёлтыми глазами. Он ударился о барьер, взвыл и отскочил. В пещере повисла тишина. Только тяжёлое дыхание и где-то далеко — вой стаи. Йоана обернулась. Эстер и Фин сидели в углу, прижавшись друг к другу. Элайджа и Майкл стояли у входа с мечами наготове, вглядываясь в темноту. Ребекка обнимала Кола у стены, пряча лицо у него на груди. Йоана окинула взглядом пещеру. И похолодела. — Их здесь нет, — сказала она. Все замерли. — Кого? — переспросил Майкл. — Никлауса и Хенрика. Тишина взорвалась криками. Элайджа рванул к выходу — барьер отбросил его назад, швырнул на землю. Он вскочил, бросился снова — и снова упал. — Выпусти меня! — Магия не выпустит никого, пока угроза не минует, — голос Йоаны звучал спокойно, но в нём появилась та сталь, которую все знали и боялись. — Я не сниму заклятие, подвергая опасности большинство. — Там мой сын! — Эстер рванулась к выходу. Майкл перехватил её, удержал. — Пусти! Пусти меня! Йоана зарылась пальцами в волосы, сжала их. Прикусила губу — до крови. Кол шагнул к ней, протянул руку, но она уже рванула вперёд. Прошла сквозь барьер, как сквозь воду. — Йоана! — крик Кола ударил в спину, но она не обернулась. Она бежала. Не по тропам — напрямик, через кусты, через овраги. Она чувствовала его — Ника. Его энергию, его страх, его ярость. Оберег, который она сделала ему в три года, когда он заблудился, работал безотказно. Лес кончился внезапно. Открылась поляна, залитая лунным светом. Йоана остановилась. Сердце — то самое, которое не билось быстрее семьсот лет — готово было разорваться. Хенрик лежал у валуна. Неподвижный. Белый. С открытыми глазами, смотрящими в никуда. Кровь на камнях. Кровь на его рубашке. Кровь везде. Рядом, заслоняя его собой, стоял Никлаус. Меч в руке, одежда в клочьях, лицо в крови — чужой и своей. Он отбивался от волков — трёх огромных серых тварей, наступающих с разных сторон. Йоана взглянула на волков. И мир почернел. Она даже не взмахнула рукой. Просто посмотрела. Волков отбросило назад, врезало в деревья. Послышался хруст костей, жалобный вой, и они затихли. — Йоана! Ник бросился к ней, схватил за плечи, заглянул в лицо. В её глазах не было голубизны — только чернота. Бесконечная, всепоглощающая чернота. — Йоана, успокойся! — он тряс её, сжимая лицо в ладонях. — Посмотри на меня! Посмотри на меня! Чернота дрогнула. Отступила. В ней появились искры синего. — Хенрик... — выдохнула она. — Его нет, — голос Ника дрогнул. — Я не успел. Йоана оттолкнула его. Упала на колени рядом с Хенриком. Провела рукой по его холодному лицу — дрожащей, неверной. — Нет. — Шёпот. — Нет, нет, нет... Слёзы текли по её щекам, падали на лицо Хенрика. Она прижала его к себе, закачалась, завыла — тихо, страшно, по-звериному. Ник опустился рядом. Обнял её вместе с телом брата. Прижался щекой к её волосам. И вдруг боль пронзила его. Дикая, невыносимая — будто каждая клетка горела. Он закричал, но рук не разжал. Продолжал держать её, сжимать, не отпускать. — Ник? — голос Йоаны прозвучал испуганно. — Ник! Чернота уходила из её глаз. Медленно, нехотя, но уходила. Она отбросила боль Ника — ту, что причиняла сама, не замечая. Помогла ему подняться. Он стоял, шатаясь, но держал её лицо в ладонях. — Зачем ты это сделал? — спросила она тихо. — Я могла убить тебя. Глаза её были тёмно-синими — почти нормальными. Почти. — Ты бы не убила, — выдохнул он. — Ты меня любишь. Йоана моргнула. Отстранилась. — Возьми Хенрика. — Голос стал ровным, холодным. — Нам нужно вернуться. Иначе придётся много объяснять, когда они очнутся. Она кивнула на волков, замерших у деревьев — живых, но беспомощных. Ник поднял тело брата на руки. Маленькое, лёгкое, страшно неподвижное. Они пошли к деревне. Молча. Только ветер выл в ветвях. Рассвет застал их на опушке. Вся семья стояла у входа в убежище. Первой их увидела Ребекка. Повернула голову — и закричала. Этот крик разорвал тишину, как удар ножа. Остальные обернулись. Фин подбежал первым. Взял Хенрика из рук Ника, прижал к себе, опустился на колени. Элайджа шагнул к Йоане, обнял её — она не шелохнулась, не ответила. Ребекка рыдала, прижимаясь к Клаусу. Кол стоял в стороне. Смотрел на Йоану. Она чувствовала его взгляд — кожей, каждой клеткой. Но не могла поднять глаза. Не могла. Если она посмотрит на него сейчас — всё. Рассыплется. Разобьётся. Умрёт. Они стояли молча. Каждый в своей боли. Каждый в своей пустоте. И только ветер выл над поляной, оплакивая того, кого уже не вернуть.