Верховная

— Я тебе ничего не обещал.

— Тогда, будь добр, забери обратно эту боль. Она тоже не была мне обещана.

Эльчин Сафарли

"Мне тебя обещали"

У подножия Аппалачей, август 1000 года

Огонь пожирал тело. Йоана стояла у края погребального костра и смотрела, как языки пламени лижут дерево, как дым поднимается к небу, затянутому тяжёлыми тучами. Глаза её были сухи. Слёз не осталось. Внутри была только пустота — чёрная, холодная, бескрайняя. Хенрика хоронили по обычаю викингов. Майкл настоял. «Он был воином, — сказал он, и голос его звучал так, будто каждое слово резало горло. — Он умрёт как воин». Йоана не спорила. Какая разница, как провожать того, кого уже не вернуть? Рядом стояла вся семья. Эстер — белая, как полотно, с остановившимся взглядом. Майкл — каменный, с желваками, ходящими на скулах. Фин — сжавший кулаки так, что ногти впивались в ладони. Элайджа — обнимающий Ребекку, которая уткнулась лицом ему в грудь и вздрагивала от беззвучных рыданий. Никлаус стоял чуть поодаль. Один. На его лице не было ничего — ни боли, ни гнева, ни отчаяния. Только пустота. Та же пустота, что и у Йоаны. Кол подошёл к ней неслышно. Встал за спиной, не касаясь, но она чувствовала его присутствие — кожей, каждой клеткой. Он ничего не говорил. Что тут скажешь? Пламя взметнулось выше, и Йоана увидела сквозь него лицо Хенрика. Спокойное, застывшее, навсегда молодое. Ему было всего одиннадцать. Воспоминания хлынули, смывая барьеры, которые она возводила семьсот лет. ... Лес. Осень. За семь лет до смерти. — Йоана! Йоана, смотри! Маленький Хенрик — ему тогда было года три — бежал к ней, спотыкаясь, сжимая в кулачке что-то яркое. Она присела на корточки, раскрыла ладони, и он высыпал в них горсть красных листьев. — Красиво? — спросил он, сияя. — Очень, — она погладила его по мягким волосам. — Ты нашёл самое красивое место в лесу? — Нет! — он замотал головой. — Я тебя нашёл! Ты самое красивое! Она рассмеялась, подхватила его на руки, закружила. Он визжал от восторга, вцепившись маленькими ручками ей в шею. — Я тебя люблю, Йоана, — сказал он, когда она остановилась, и посмотрел на неё серьёзно, как умеют только дети. — Ты моя вторая мама? Она замерла. Сердце сжалось. — Если хочешь, — ответила тихо. — Хочу, — кивнул он и чмокнул её в щёку мокрым детским поцелуем. ... Йоана моргнула. Пламя плясало перед глазами. Дым щипал ноздри. Другое воспоминание. Лето. Река. Хенрику уже семь. — Йоана! Йоана, научи меня плавать! — Твой отец лучше научит, — попыталась отмазаться она. — Отец учит только драться. А ты — ты всё умеешь! Она вздохнула и вошла в воду. Хенрик держался за её руку, отчаянно молотил ногами, заглатывал воду, кашлял, но не сдавался. — У меня не получается! — крикнул он отчаянно. — Получается, — она поддержала его под живот. — Просто не бойся. Вода не враг. Она держит. Он затих, расслабился, и вдруг — поплыл. Сам. Несколько гребков, неуклюжих, но настоящих. — Йоана! — заорал он. — Я плыву! Смотри, я плыву! Она улыбалась и думала: вот оно. Вот ради чего стоит жить. ... Теперь он плыл в другом море. Там, откуда не возвращаются. Пламя взревело, и дерево провалилось внутрь, рассыпая сноп искр. Кто-то за спиной всхлипнул — кажется, Ребекка. Майкл обнял жену, притянул к себе. Эстер не плакала. Она просто смотрела в огонь, и в её глазах было то же, что у Йоаны. Пустота. Йоана почувствовала, как рука Кола легла ей на плечо. Тёплая, тяжёлая, живая. Она не отстранилась. Не могла. — Я помню, как он впервые назвал меня по имени, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Ему было два. Он так смешно коверкал буквы. Получалось «Йойа». Пальцы Кола сжались чуть крепче. — Он любил тебя, — сказал он. — Я знаю. — Он знал, что ты его любишь. — Знал. — Тогда зачем ты себя мучаешь? Йоана молчала долго. Потом повернулась и посмотрела на Кола. Глаза её были сухи, но в них плескалась такая боль, что он отшатнулся бы, будь он кем-то другим. — Я живу семьсот лет, — сказала она. — Семьсот лет я теряю тех, кого люблю. Мать. Отца. Августину. Октавию. — Она перечисляла спокойно, будто зачитывала список. — И каждый раз думаю: привыкну. Каждый раз думаю: ну вот теперь точно, теперь я готова. А потом умирает ребёнок, которого я держала на руках, и я понимаю — никогда. — Йоана... — Ты знаешь, что самое страшное в бессмертии? — перебила она. — Не то, что ты не можешь умереть. А то, что все вокруг могут. Кол шагнул ближе. Встал вплотную. Взял её лицо в ладони — так же, как тогда, в реке, но теперь в этом жесте не было страсти. Только нежность. Только желание удержать. — Я здесь, — сказал он. — Я живой. Я рядом. Йоана закрыла глаза. Прислонилась лбом к его груди. — Надолго ли? Кол не ответил. Что тут ответишь? Они стояли так, пока костер не догорел до углей. Пока семья не разошлась — кто в дом, кто в лес, кто просто в никуда. Пока не остались одни. Пепел оседал на землю серым покрывалом. Йоана опустилась на колени. Провела рукой по холодной земле — там, где ещё час назад было пламя. Пальцы коснулись углей, чёрных, остывших. — Я никогда тебя не забуду, — прошептала она. — Обещаю. ... Она не знала, сколько просидела так. Час? Два? Время потеряло значение. Осталась только земля под коленями и холодный пепел на пальцах. Кол сидел рядом. Молча. Просто был. — Ты знаешь, — вдруг сказала Йоана, не поднимая головы, — говорят, время лечит. Всё проходит, всё забывается. — Слышал. — Это говорят только идиоты. — Она усмехнулась горько. — Время не лечит. Оно просто учит жить с болью. Раны заживают, но шрамы остаются. Кол молчал. Слушал. — Мы теряем близких, и сердце разрывается. — Голос её стал тише, отстранённее. — Мы ищем утешения везде. Делаем вид, что всё хорошо, но внутри — ураган. Хочется кричать на весь мир. Спрашивать: за что? Почему мы? Что мы сделали не так? Она подняла голову. Посмотрела на тёмное небо, где сквозь тучи пробивалась одинокая звезда. — Но судьба молчит. Не даёт ответов. И нам приходится самим искать смысл в этой бессмысленной игре. Кол подвинулся ближе. Обнял её за плечи, притянул к себе. Она не сопротивлялась. Прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце. Живое. Настоящее. — Я знаю только одно, — сказал он тихо. — Мы должны жить дальше. — Зачем? — Ради тех, кого потеряли. — Он гладил её по волосам, медленно, успокаивающе. — Ради тех, кто нас любит. И ради самих себя. Йоана закрыла глаза. Воспоминания снова нахлынули, но теперь они не жгли — просто были. ... Хенрик, которому уже десять, сидит у неё на коленях — большой, не помещается, но всё равно лезет. — Йоана, а ты будешь жить вечно? — Буду. — А я? Она молчит, не зная, что ответить. — Ты будешь жить долго-долго, — говорит наконец. — Очень долго. — А потом? — Потом... потом мы встретимся. Где-нибудь, где всегда светло и тепло. Где нет боли. — Там есть краски? — спрашивает он серьёзно. — Там всё есть. — Тогда хорошо. — Он вздыхает и прижимается к ней. — Я подожду тебя там. Только ты не задерживайся слишком долго, ладно? — Постараюсь, — шепчет она, целуя его в макушку. ... — Он ждёт меня там, — сказала Йоана, не открывая глаз. — Сказал не задерживаться. Кол усмехнулся — тихо, грустно. — Не вздумай. — Не волнуйся. — Она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах впервые за этот день появилось что-то живое. — Я ещё не всё сделала. — Что, например? — Например, — она коснулась пальцами его лица, провела по щеке, по линии челюсти, — хочу увидеть, кем ты станешь. Кол перехватил её руку. Прижался губами к ладони. — Я стану тем, кем ты меня сделаешь. — Нет. — Она покачала головой. — Ты станешь тем, кем захочешь сам. А я буду рядом. Смотреть. Гордиться. — Обещаешь? — Обещаю. ... Они вернулись в дом, когда небо начало светлеть. В окнах горел свет — никто не спал. Как можно спать, когда часть тебя умерла? Йоана вошла первой. В гостиной сидели все. Эстер — в кресле, сжавшись в комок. Майкл — у стены, с мечом на коленях, будто ждал нападения. Фин и Элайджа — на скамье, плечом к плечу. Ребекка спала, положив голову Нику на колени. Ник сидел неподвижно, глядя в одну точку. Йоана подошла к нему. Опустилась на корточки. Взяла его руки в свои. — Ник. Он поднял глаза. В них была та же пустота, что у неё несколько часов назад. — Я не успел, — сказал он хрипло. — Я пытался, но не успел. — Ты пытался. Это главное. — Он умер у меня на руках, Йоана. Я держал его, а он умирал. Йоана сжала его пальцы. — Ты был с ним. Он не был один. Это важно. Ник сглотнул. По щеке скатилась слеза — одна, скупая, мужская. — Я убью их, — сказал он тихо. — Всех оборотней. Каждого. — Я знаю. — Ты не остановишь меня? — Нет. — Она покачала головой. — Но не сегодня. — Когда? — Когда гнев остынет. Когда ты сможешь думать, а не только чувствовать. Ник молчал долго. Потом кивнул. — Хорошо. Йоана поднялась. Обвела взглядом комнату. Эти люди — они были её семьёй. Не по крови, нет. По чему-то большему. — Послушайте меня все, — сказала она громко. — Я знаю, как вам больно. Я чувствую то же самое. Но мы не можем остановиться. Не можем умереть вместе с ним. — Почему? — Голос Эстер прозвучал глухо, безжизненно. — Потому что он бы не хотел этого. — Йоана подошла к ней, присела на подлокотник кресла. — Хенрик любил жизнь. Он любил вас всех. Он хотел бы, чтобы вы жили. По-настоящему. Эстер подняла на неё глаза — красные, опухшие, но с проблеском чего-то живого. — Как? — Не знаю. — Йоана взяла её за руку. — По-разному. Просто... живите. Ради него. Ради себя. Ради друг друга. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, но уже не такая давящая. Кол подошёл к Йоане. Встал за спиной, положил руки ей на плечи. Просто чтобы быть рядом. Просто чтобы она знала — он здесь. — Я предлагаю тост, — вдруг сказал Фин, поднимаясь. — За Хенрика. — У нас нет вина, — заметил Элайджа. — Неважно. Фин поднял пустую руку. Остальные, понимая, подняли свои. — За Хенрика, — сказал он. — За самого младшего. За самого смелого. За того, кто никогда не боялся жить. — За Хенрика, — отозвались все. Йоана закрыла глаза. В груди всё ещё ныло, пустота никуда не делась. Но рядом были они. Живые. Настоящие. Те, ради кого стоило просыпаться каждое утро. — Я люблю вас, — сказала она тихо, так тихо, что никто не услышал. Но Кол услышал. Он наклонился, поцеловал её в висок. — Мы тебя тоже, — шепнул он. За окном начинался рассвет. Новый день. Новая жизнь. Другая — без Хенрика, но с памятью о нём. Йоана открыла глаза и посмотрела в окно. Солнце поднималось над лесом, окрашивая небо в розовый. — Ты будешь жить в нас, малыш, — прошептала она. — Всегда.