~ 2 ~
5 апреля 2023 г., 09:00
Чонгук не любит и не умеет опаздывать, а потому приезжает в аэропорт раньше, за два часа до вылета, чтобы не спеша сдать багаж и пройти к терминалам посадки — он заранее прошёл электронную регистрацию на рейс, чтобы не терять на это время, а потратить его с пользой: попить кофе, посетить люксовые магазины и выбрать подарки. Они с Чимином этот момент не обсуждали, но Чонгуку его собственное воспитание не позволит заявиться на чужую свадьбу с пустыми руками.
Он поглядывает на наручные часы. Чимин отписался ему, что выехал из дома, будет в течение сорока минут. Чонгук написал ему, что будет ждать его после зоны досмотра при выходе, и он приходит туда заранее. Стоит чуть в стороне, вернув на лицо маску, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, потому что делает это и так: не только омеги, но и альфы невольно косятся в его сторону, а то и откровенно сворачивают головы. Чонгук не умеет не выделяться из толпы, даже одетый во всё чёрное, в длинном плаще, в маске и в бейсболке, опущенной низко на лицо. На нём нет очков — он уже сменил их на линзы, очки — это для удобства и комфорта дома, а он уже на работе.
Чимин помнит, какие параметры были указаны на сайте в личной карточке Чонгука: возраст, рост, вес, телосложение, — но он совсем не ожидал, что эти безликие цифры в реальности выглядят совершенно иначе. И чем ближе Чимин подходит к приветливо махнувшему ему рукой Чонгуку, тем отчетливее понимает, что тот очень высокий — выше его на добрых полголовы, а из-за платформы его гриндерсов — ещё на сантиметров пять. У Чонгука с собой только рюкзак, закинутый через одно плечо за спину, но он сразу же снимает его и оставляет на полу у ног, чтобы вот так в два решительных, широких шага преодолеть оставшееся расстояние между ним и Чимином и без предупреждения подхватить его на руки. Он отрывает его от пола так легко, будто Чимин вообще для него ничего не весит, обнимает крепко и от радости даже кружит на месте под офигевающие и завистливые взгляды случайных прохожих. Омеги, которые к Чонгуку долго и тщательно издалека присматривались, всё не решаясь подойти и заговорить, вынуждены уйти ни с чем — всем становится очевидно, что этот роскошный альфа не просто занят, а влюблён в своего омегу настолько, что никого, кроме него, не видит и не замечает.
Пребывающий в невесомости Чимин ощущает только сильные, крепкие руки, чужую твёрдую грудь, к которой его прижали, и мягкость ткани плаща, когда непроизвольно вцепляется в плечи Чонгука, не успев никак иначе отреагировать на его выходку. Может, им надо было заранее обговорить это?! Он делает судорожный, испуганный вдох — и его лёгкие наполняются едва уловимым ароматом, исходящим от Чонгука, настолько тонким и ненавязчивым, что вряд ли так мог бы пахнуть парфюм. Кажется, что это естественный, природный запах Чонгука, как альфы, и Чимин не знает, от чего сильнее идёт кругом голова: от того, что его самого кружат, или от этого пленительного запаха. Чимин пока никак не может определиться, чем конкретно для него пахнет Чонгук.
И где-то в глубине души Чимин жадно наслаждается этим моментом, хоть мозг даёт отчётливые сигналы о том, что это лишь игра и не стоит очаровываться тем, что по факту фальшиво. Но Чимин уже забыл, каково это — быть в объятиях альфы, который сжимает так крепко, улыбается ему так ярко — он это знает, об этом кричат глаза напротив. И хочется прижаться ближе, теснее, прикрыть от удовольствия глаза и насладиться этой ненастоящей нежностью, пропитаться ею, а после ловко стянуть чужую маску с лица вниз, на подбородок, и нагло украсть поцелуй. Но Чимин не может, потому что это не его альфа, а он ничейный омега. И вдруг становится так паршиво на душе, что по губам рефлекторно тянется улыбка, такая же фальшивая, как и всё то, что сейчас происходит.
Чонгук играет слишком хорошо. Настолько, что Чимин готов расплакаться.
— Наконец ты приехал! — Чонгук мягко опускает Чимина обратно на ноги, которые внезапно перестают его держать — коленки предательски подгибаются. Хорошо, что Чонгук его по-прежнему не отпускает, приобняв за плечи. — Я так рад тебя увидеть, — Чимин видит только улыбающиеся, обволакивающие, гипнотизирующие глаза в тени козырька бейсболки, но то, как эти глаза ему улыбаются… Чёрт возьми, Чимину до сумасшествия хочется верить, что Чонгук действительно рад ему. Глаза ведь никогда не лгут. Так ведь?! — Как добрался? Всё хорошо? Давай понесу, — даже не дожидаясь согласия, Чонгук забирает у Чимина его ручную кладь, подбирает с пола свой рюкзак, закидывая его обратно за спину, а сумку Чимина вешая на предплечье той же руки, чтобы освободить правую — и сразу берёт Чимина за руку, обжигая его ладонь прикосновением своих горячих, нежных, но ощутимо крепких и сильных пальцев, которыми бережно сжимает его. Смотрит на него сверху вниз, продолжая улыбаться ему глазами, и кивает в сторону зала ожидания: — Пойдём на посадку, или хочешь выпить кофе и где-нибудь посидеть? — видит, что Чимин пребывает в растерянности, если не сказать, что в полном ступоре, а потому задаёт ему вопросы, чтобы вывести из этого состояния.
Чонгук накануне сказал Чимину, что у них будет немного времени, чтобы привыкнуть друг к другу и адаптироваться к их новым ролям, но Чимин не предполагал, что Чонгук вот так сразу, ещё в аэропорту, начнёт изображать из себя не просто его парня, а жениха. И для пары естественно так вести себя, но Чимин попросту уже не помнит, как это — быть в отношениях, а ещё это Чонгук — и всё происходящее кажется каким-то безумием. На что он собственноручно подписался?!
— Пойдём в зал ожидания, — отвечает наконец Чимин. — Если я сейчас хоть что-то выпью, боюсь, что оно сразу вылезет обратно, — говорит откровенно, даже не пытаясь скрыть своего напряжения. — Прости, пожалуйста, мне нужно немного времени, чтобы к такому привыкнуть, — извиняется Чимин, но что-то ему подсказывает, что он так к этому и не привыкнет, потому что если сможет, то это может вылезти ему самому боком.
Из него довольно хреновый актёр, что Чонгук уже мог заметить, но Чимин будет стараться соответствовать «своему» альфе и той роли, что отведена ему в этом спектакле, режиссёром которого сам и является.
— У меня давно не было отношений… очень давно, — неловко улыбается. — Но, думаю, это и так заметно, — смеётся, признавая своё незавидное положение. Не хочет делать из этого трагедию, просто предупреждает Чонгука заранее, чтобы тот был готов к тому, что Чимин вот вообще не готов.
Чонгук мягко и успокаивающе гладит большим пальцем кисть Чимина.
— У меня тоже очень давно не было отношений, — произносит он понимающе. — Если тебе будет неприятно, просто скажи мне об этом, и я остановлюсь. Без проблем и без обид, не переживай об этом.
Он ведёт Чимина за собой в зал ожидания для VIP-клиентов, сразу находит взглядом уютные места напротив окна, которые свободны. Оставляет багаж на одном сиденье, оставляя Чимину два других для выбора, куда ему хочется сесть, и садится с ним рядом. Бейсболку не снимает, сделает это уже после посадки в самолёт, а вот маску с лица стягивает: кроме Чимина, его сейчас никто не видит, а ему хочется поговорить с ним нормально, лицом к лицу.
— В жизни ты ещё более милый, — говорит он, улыбаясь, тепло смотря на Чимина из-под опущенных ресниц. А Чимин глаз от лица Чонгука отвести не может, будто впервые его видит. Ну, на самом деле, действительно впервые не через экран своего ноутбука.
У Чонгука красивая кожа: ровная, гладкая, лишь с крошечным изъяном: маленьким шрамом на левой скуле, который почти незаметен. Нет ни намёка на щетину или раздражение, но вряд ли Чимин смог бы увидеть хоть один недостаток, потому что не может оторвать взгляда от завораживающе глубоких глаз напротив. А когда у него получается, то почему-то его глаза сами собой опускаются к чужим, растянутым в приятной улыбке губам. Чимин не разглядел из-за плохого качества соединения родинку под нижней губой Чонгука. А теперь видит её отчётливо, и она словно мишень для его внимания. Господи, как же он откровенно палится…
— Если не хочешь кофе, может быть, принести тебе воды? — предлагает Чонгук заботливо, игнорируя то, как неприлично долго Чимин пялится на его рот. Его это немного забавляет, но больше умиляет: Чимин такой очаровательный, когда так откровенно на нём залипает. Чонгук верит, что у него давно не было отношений — вот вообще ни капли в этом не сомневается.
Чимин рефлекторно сглатывает. Отрывает почти через силу глаза от чужих губ, поднимая их выше, и сталкивается с этим взглядом: убийственно мягким, очаровывающим, лишающим возможности связно мыслить. Боже, Чонгук действительно такой, или это с Чимином всё настолько плохо? Скорее, второе, конечно же, но первый вариант никто не исключает.
— Воды… — сипит в ответ Чимин. Прокашливается и неловко отводит глаза. Блин, да почему так сложно-то? Он ведь не девственник, в самом деле. Будто дикий и альф в жизни никогда не видел. Но, правда, таких, как Чонгук, определённо точно не видел. — Пожалуйста, — добавляет быстро, спохватившись и вернув на Чонгука взгляд.
Он молчит и снова разглядывает Чонгука. Это просто невозможно. Невозможно на него смотреть спокойно без желания изучить его каждый миллиметр и, блять, потрогать. Так сильно хочется потрогать. И того касания их рук, пока они шли к залу ожидания, Чимину оказывается так мало. И это не то… Чонгука хочется потрогать всего, всюду, чтобы точно-точно убедиться, что он настоящий, а не плод Чиминового воображения. Но Чонгук даже лучше, чем Чимин мог бы представить. И это настолько сильно пугает, что сердце вдруг срывается, колотится, как сумасшедшее. Четыре дня. Чимину надо продержаться чёртовых четыре дня, а потом вернуться в свою квартиру и без шуток забиться в угол, чтобы постараться забыть о существовании такого, как Чонгук, потому что, похоже, он уже совершенно забыл о том, зачем они всё это начали, для чего Чимин его нанял, куда и зачем они летят.
— Конечно, — широко, до очаровательных ямочек на щеках улыбается Чонгук, но тут же прячет свою улыбку за маской, возвращая её обратно на лицо. — Я быстро, — он встаёт и идёт к барной стойке здесь же, в зале ожидания, чтобы взять воду. Забыл у Чимина уточнить, какую тот хочет, поэтому берёт две бутылки: тёплую с прилавка и охлаждённую из холодильника. Игнорируя в упор всех вокруг, даже не запомнив, как выглядел бариста, Чонгук спешит обратно, будто боится, что его место рядом с Чимином в любой момент может занять другой альфа.
— Какую тебе открыть? Хочешь холодную или тёплую? — Чонгук останавливается напротив Чимина, который вынужден посмотреть на него снизу вверх — и в который раз восхититься красотой «своего» альфы, его внушительным размахом плеч и ещё более волнующими очертаниями талии, на которой затянут высокий пояс джоггеров. Но разглядеть её мешают полы распахнутого плаща, который Чонгук не снимает — не хочет носить его в руках, разденется в салоне самолёта, оставшись только в серой футболке.
— Холодную, — да, Чимину сейчас однозначно нужно остыть, охладиться, в чём вода ему точно не поможет, но попытаться стоит. И глядя на эту фигуру перед собой, скрытую не одним слоем одежды, у Чимина поднимается артериальное давление, и он невольно вспоминает свою шалость, которой поддался в их первый день знакомства. Матерь Божья, если бы Чимин увидел это раньше, ещё тогда, то его фантазия свела бы его в могилу той же ночью. Ему даже не обязательно видеть это всё целиком, открыто — его воображение хорошо справляется, дорисовывая и избавляя этот силуэт от всего ненужного и лишнего. И правильнее, наверное, сказать, что в случае Чимина лучше ему вообще этого никогда и не видеть.
Да, у Чимина недотрах. Солидный такой, просто неебически огромный, длиною в несколько долгих лет, который до этого момента ощущался не так явственно и сильно, не считая течек, но даже тогда он просто закидывался горстями таблеток, которые снижали и минимизировали боли и потребность в близости. Но сейчас в нём вопит каждая клетка, каждый гормон взбудоражен, сходя с ума. Его омега внутри скребётся, поскуливает, скоро в прямом смысле взвоет.
Чонгук открывает для него бутылку и отдаёт ему в руки — их пальцы неизбежно соприкасаются. Чонгук снова садится рядом и открывает себе другую бутылку: ему без разницы, что пить, — и снимает маску, чтобы сделать глоток. Запрокидывает голову чуть назад, и, когда сглатывает, Чимин, который сам не заметил, как опять на него начал пялиться, видит движение его кадыка на мощной шее. И ещё одну родинку, слева.
Чонгук перехватывает его взгляд. Улыбается всё так же мягко, не смущаясь от того, что его постоянно разглядывают. Очевидно, он совершенно ничего не имеет против.
— Ты привыкнешь, — говорит он тихо, давая понять, что понимает состояние Чимина. Потому что он не первый и, очевидно, не последний омега, который так на Чонгука реагирует. И Чонгук этим пользуется, вероятнее всего, осознанно. — Это нормально. Просто дай себе время. И не думай слишком много.
Гладит Чимина по плечу, по-дружески, и извиняется, прежде чем достать телефон, который завибрировал в кармане плаща. На несколько минут Чонгук выпадает из текущей ситуации, занятый перепиской с кем-то, и возвращает Чимину возможность дышать и худо-бедно мыслить.
И Чимин пользуется этой паузой, давится несчастной водой, не буквально, а лишь жадно вливая в себя содержимое бутылки, словно у него внутри самый настоящий пожар, который жизненно необходимо потушить как можно скорее. Но чёрта с два это поможет. И Чимин это понимает, но всё равно осушает бутылку больше, чем наполовину.
Минуты ожидания вытягиваются в бесконечность. Чимин уже мнётся на своём сиденье, несколько раз сменив туда-обратно положение спинки, подёргивает нервно ногой. Он закидывает одну на другую, меняя позу, садясь немного удобнее, но неизбежно задевает носком своего ботинка Чонгука рядом. Реагирует моментально, нагнувшись, отряхивает ладонью чужие чёрные штаны, на которых виднеется пыльный след от его подошвы. Ну прекрасно. Чимин умудрился даже это подпортить.
— Прости, — тихо извиняется, едва не шёпотом, виновато взглянув на Чонгука. Он не хотел его тревожить и мешать, пока тот погружен в телефон, но в итоге всё-таки ненамеренно привлёк чужое внимание.
Чимин садится обратно ровно. Чувствует себя неуклюжим. И будет совсем эпично, если все эти грёбаные четыре дня он именно таким и будет. А если учесть, как у него учащается пульс и подкашиваются коленки рядом с Чонгуком, то это буквально неизбежно. Чимин уже готовится доплачивать Чонгуку за морально причинённый ему ущерб.
— Всё в порядке, Чимин, — тепло улыбается ему Чонгук, который сразу убирает телефон, наклоняется к рюкзаку, достаёт из внешнего кармана упаковку влажных салфеток. Чимин невольно наблюдает за ним, думает, тот будет сейчас тщательно оттирать свою штанину, чувствует себя правда неловко, что его испачкал, но Чонгук вместо этого поворачивается к нему корпусом, садясь удобнее.
— Дай руку, — сам берёт руку Чимина в свою и протирает его ладонь влажной салфеткой. — Спасибо, — улыбается, благодаря Чимина за то, что тот о нём позаботился. Подносит его руку к лицу, убеждаясь, что даже пылинки на коже не осталось, а потом делает то, что альфы разучились, наверное, ещё несколько веков назад: наклоняется и касается губами тыльной стороны его ладони. Чуть гладит большим пальцем после, прежде чем отпустить.
Отпускает Чимина с крючка своего взгляда, снова наклоняясь к рюкзаку, чтобы убрать салфетки, а потом встаёт и идёт к ближайшей урне, чтобы выбросить использованную.
У Чимина откровенный ступор. Кажется, отныне это его нормальное состояние рядом с Чонгуком на эти четыре дня. Нет, нельзя быть таким, неправильно, ведь кто-то же неизбежно, так или иначе, может невольно влюбиться вот во всё это, в весь этот практически нереальный идеальный образ. И Чимин не устаёт себе напоминать, что это только красивая маска, которую Чонгук надевает, как рабочий костюм на работу. Но, может, это только Чимин такой, кто так реагирует? Может, кто-то Чонгука воспринимает проще, привычнее, реагируя на все его действия спокойно, просто принимая как должное?! И сейчас Чимин уже сам сомневается в том, что когда-то был популярным омегой, не имея недостатка во внимании альф, за кем те бегали буквально толпами, пытаясь добиться его расположения.
Чонгук возвращается, а Чимин силой заставляет себя не глазеть на него, словно он редкий музейный экспонат. И если так подумать, такие, как Чонгук, и правда вымерли, как динозавры, столетия назад.
Чимин не сможет привыкнуть — к таким нельзя привыкать. К Чонгуку нельзя привыкать.
Посадка на самолёт проходит очень быстро — Чимин не поскупился и купил им билеты в первом классе, который во время посадки всегда в приоритете и практически нет очереди. Всё быстро и на высшем уровне. Их провожают к их парным местам, Чонгук уступает ему место у окна, оставаясь в проходе, и стюард любезно сообщает о том, что, как только самолёт взлетит, заработает мини-бар, уточняя, нет ли у них каких-либо пожеланий заранее.
Чимин благодарит, вежливо отказавшись от всего: ни есть, ни пить он точно не хочет. Вода ему не помогает, а набухиваться от нервов вот так сходу, в самолёте, совсем не хочется. Да и что подумает Чонгук?! Хотя Чимина это волновать не должно, но, блять, волнует.
— Позволь помочь, — Чонгук придерживает за ворот пальто-тренч Чимина приятного цвета хаки, когда тот раздевается, оставшись в одном чёрном лонгсливе, рукава которого буквально сразу же подворачивает — привычка. Чонгук машинально скользит взглядом по его фигуре и уходит следом за бортпроводником, чтобы самому повесить и пальто Чимина, и свой плащ в гардеробную — ему ещё нужно проверить все свои карманы, потому что он по привычке вечно туда распихивает вещи, которые всегда должны быть под рукой.
Чонгук возвращается уже не только без своего плаща, но и без бейсболки и маски. И Чимин не единственный, кто откровенно на него пялится, но единственный, на кого смотрит Чонгук. Стягивает со своих роскошных густых волос резинку, которой собирал хвостик на затылке, чтобы удобнее было в бейсболке, и садится в кресло у прохода, как раз от Чимина слева, а потому тот может полностью рассмотреть татуировки на его руке, уже не прикрытой рукавом плаща. Кроме дорогих часов, никаких других украшений на руках Чонгука нет. Ему для удовлетворения потребности в самовыражении вполне хватает пирсинга, а браслеты и особенно кольца на руках сильно мешают.
— Всё нормально? — Чонгук видит, что Чимин словно не на своём месте, хотя вроде удобно расположился в своём кресле. Чонгук внимательно смотрит на него, словно пытается не только мысли его прочесть, но и, правильно угадав, сделать то, о чём его не решатся попросить, проявить вновь свои доброту и эмпатию. И Чимин старается не думать об этом, как о личностных качествах Чонгука, объясняя себе его стремление позаботиться, окружить вниманием и комфортом как один из обязательных пунктов его рабочего этикета.
— Не думаю, — честно отвечает Чимин, готовый сжаться в комок от такого внимательного взгляда Чонгука. Тот и правда будто под кожу норовит забраться. Чимину одновременно и некомфортно, и не хочется лишаться этого взгляда. Чёрт. Чимину ведь нравится это, нравится то, как изучающе на него смотрит Чонгук, даже понимая, что это лишь для удобства и более качественного выполнения своей работы. И в Чимине будто просыпается былой азарт, желание понравиться во что бы то ни стало, даже если у этого всего нет шанса на продолжение и что-то большее. Где-то в глубине хочется, чтобы Чимин Чонгуку понравился не как клиент, а как человек, как омега, как личность. Чимин не знает, что бы с этим делал, окажись это так, — даже не думал об этом. Но это уже где-то на уровне его инстинктов, которые он не в силах контролировать.
— Мне так сложно сконцентрироваться… — внезапно выпаливает Чимин. — Прости. Наверное, я кажусь тебе странным, — давит нервную улыбку. — Хотя, вероятно, я такой и есть, — слабо смеётся. — Но я нервничаю и никак не могу с этим справиться. Я уверен, что нам поверят, тебе так точно, и нервничать мне незачем, но я всё равно это делаю и никак не могу взять себя в руки… — тараторит Чимин, не находя рукам места: то трёт их между собой, то протирает взмокшие ладони о бёдра, плотно затянутые в узкие чёрные джинсы. — Боже, теперь у меня ещё и рот не закрывается, — сам же подмечает Чимин и корчит вымученное лицо. — Пожалуйста, не думай, что я всегда такой. Понимаю, что тебе по сути всё равно, это твоя работа и ты и не такое видел, наверное… — на последнем слове внезапно замолкает, бросает вопросительный взгляд на Чонгука в надежде увидеть или услышать от него подтверждение тому, что Чимин, правда, не единственный такой придурочный клиент у него.
— Чимин, — Чонгук больше не выдерживает, но делает это не решительно и быстро, а максимально плавно и бережно, давая Чимину время морально подготовиться, а если нужно, то и остановить себя: дотягивается до его руки своей, берёт её в свою ладонь и начинает гладить. — Всё нормально, правда, и нервничать это тоже нормально, но всё будет хорошо, обещаю, — улыбается, не нервничая совершенно, хотя летит непонятно с кем, не пойми куда, чтобы встретиться с кучей незнакомых людей, как-то влиться в чужой коллектив, вести себя естественно и проявлять на публику чувства, которых у него нет и априори быть не может, а это значит, что каждую секунду времени он должен полностью контролировать себя, своё тело, свою мимику и свою речь. — Только давай сразу договоримся, — Чонгук подаётся к Чимину ближе, не хочет, чтобы их подслушали, хотя ряды кресел стоят далеко друг от друга, да и вряд ли кому-то есть дело до того, о чём они тут шепчутся. — Хватит извиняться. Тем более передо мной. Кто я такой, чтобы давать оценку, делать суждения? Это твоя жизнь, ты имеешь право её жить, как хочешь, как считаешь правильным, я здесь лишь для того, чтобы тебе помочь и тебя поддержать. И, если хочешь, чтобы я был честным, ты очень милый, когда волнуешься, — подмигивает ему с улыбкой, как контрольный в голову.
Чимин слушает, смотрит, задержав дыхание, потому что Чонгук снова слишком близко. Открывает рот, чтобы что-то ответить, но его голова начинает двигаться раньше, положительно кивая, и только через мгновение он отвечает:
— Хорошо… Прости… — договаривает и поджимает губы, испуганно округлив глаза. — Боже, — прикрывает глаза, а после и вовсе закрывает лицо ладонью, пряча свой стыд и позор. — Я безнадёжен, — вымученно бубнит себе в ладонь, откидываясь головой на мягкий и комфортный подголовник кресла. — Я просто давно не видел свою семью, а она у меня с ебанцой, уж прости, а ещё этот бывший, и брат, и в общем всё вместе, поэтому у меня уже шестерёнки заклинивает. И моментами мне кажется, что рано или поздно я просто взорвусь от перегрева, — договаривает Чимин, опустив руку к своему животу, который двигается в такт его дыханию. Кажется, его уже начинает мутить, от всего и от себя в первую очередь. Он Чонгуку точно не завидует. Чимин уверен, что это первый и последний раз, когда Чонгук согласился работать на свадьбе. И вопрос «почему?» волнует Чимина до сих пор. Почему Чонгук внезапно поступился своим принципом, хотя даже в его анкете было написано, что он на свадьбах не работает? Чимин показался ему настолько отчаявшимся, что это было невозможно не заметить в их переписке?
Чонгук понимает. Возможно, даже лучше, чем Чимин думает. Но грузить Чимина своими проблемами, когда, очевидно, у него и своих хватает, Чонгук не собирается. Он здесь не для этого.
— Я рядом. Если накипит, можешь в любой момент это на меня выплеснуть, не держи в себе, — говорит он и гладит Чимина по волосам, таким мягким и приятным. Машинально заправляет ему волосы за ухо и видит татуировку, которую они скрывали. Не удерживается и тихонько проводит по ней большим пальцем, чуть заметно улыбнувшись. Ему нравится, определённо. — Хочешь послушать музыку? — предлагает он. Ему самому обычно помогает отвлечься, может быть, с Чимином тоже сработает?
Чимин хочет спросить, входит ли это тоже в список его обязанностей: быть чьей-то жилеткой или временным психологом, но так и не решается, замерев от чужих прикосновений, которые неумолимо пускают по коже мурашки, заставляя мелкие волоски на теле вставать дыбом. Чимину хочется прикрыть глаза, прильнуть к ладони ближе, не лишаться так быстро этих тёплых и нежных касаний, но он не двигается с места, только неожиданно расслабляется, когда, по идее, должен ещё больше напрячься.
— Есть что послушать? — спрашивает в ответ Чимин, повернув голову не полностью, чтобы не сбрасывать ненамеренно чужой руки.
И Чонгук положительно кивает, улыбаясь. Достаёт телефон, подключает беспроводные наушники и делится одним с Чимином. Включает свой привычный плейлист, надеясь, что у Чимина нет какого-то конкретного музыкального стиля, который он предпочитает, потому что Чонгук, честно говоря, на этот счёт не заморачивается — слушает то, что понравилось. И судя по тому, что Чимин никак не реагирует, только лишь тихо благодарит и молча прикрывает глаза, возвращая затылок на подголовник, его всё устраивает.
Им лететь около шести с половиной часов, но Чимин игнорирует наличие встроенного монитора в кресле напротив, где можно выбрать какой-нибудь фильм и убить время за его просмотром. Но совершенно не отказывается от предложенной Чонгуком музыки — она ему и правда помогает. Он не замечает, как один трек сменяет другой, не зная, делает ли это Чонгук или программа воспроизведения музыки сама рандомно переключает. Не открывает глаза, чтобы проверить: ему всё равно, его устраивает всё, как есть, ему нравится выбранная Чонгуком музыка и его плейлист. И он даже не замечает, как проваливается в сон. Тревожный и не совсем спокойный, но довольно крепкий для того, чтобы не ощущать, как его заботливо накрывают пледом и регулируют его кресло, переводя его в горизонтальный режим для сна, после чего Чонгук осторожно вынимает наушник, чтобы тот Чимину не мешал. Если прошлой ночью Чимин крепко уснул, очень ярко спустив перед этим пар, за что ему и стыдно, и нет, то этой ночью сон обошел его стороной: Чимин нервничать начал ещё с вечера, как упаковал все свои вещи и защёлкнул последний замок на своём чемодане, словно отрезал последний путь для отступления.
И сейчас его организм потребовал своё, попросту Чимина отключив. Но это лучше, чем если бы у него к вечеру уже начался нервный тик, в лучшем случае на глазу, а если он выпьет, то велика вероятность, что его разнесёт буквально от одного бокала игристого. Этого он допустить не может, не в первый же день.
Они должны прилететь примерно к половине пятого вечера. Отель Чимин для них с Чонгуком не бронировал, потому что папа, конечно же, выел весь мозг чайной ложечкой, что они столько лет не видели своего старшего сына и оставаться в гостинице равносильно самому страшному смертному греху, а потому Чимин со своим таинственным возлюбленным просто обязаны остановиться у них, в родительском доме, там, где Чимин вырос. Его старая комната пустует и не тронута с момента, как он съехал и перебрался из Сиэтла в Нью-Йорк, и папа заверил, что подготовил её к их приезду, сказав, что гостевые спальни уже, увы, заняты. В любом случае, свадьба младшего состоится в их загородном доме: заказывать огромный банкетный зал в дорогом ресторане никто не захотел, выбрав свадебным концептом уют и природу. А потому ко дню свадьбы они все переберутся туда, и у Чимина с Чонгуком будет другая, уже гостевая спальня, если уж его сын так сильно переживает насчёт подросткового оформления его старой комнаты. Хотя чего тут стыдиться, папа не понимает: Чимин же будет со своим женихом, стеснение тут откровенно лишнее. Но спорить на эту тему по телефону было бессмысленно, к тому же вариантов других всё равно нет, и Чимину пришлось с этим решением смириться. А вот решиться Чонгуку об этом сообщить он так и не смог.
Чимина будят осторожные касания. Сначала к голове: кто-то очень приятно гладит его по волосам. Потом горячие пальцы касаются щеки и почти сразу проскальзывают назад, за шею. Сдавливают спазмированные от неудобного положения головы мышцы, вызывают невольный стон от боли, а потом она сменяется приятным жаром и расслаблением. Чимин не помнит, когда последний раз просыпался вот так, медленно и приятно, постепенно возвращаясь в реальность и в своё тело.
— Чимин, — слышит он шёпот у самого уха, и от обволакивающей мягкости этого голоса у него тут же бегут мурашки. — Просыпайся, самолёт идёт на посадку.
Чонгук решил разбудить его сам, а не когда Чимина во время приземления начнёт трясти в кресле, пока самолёт сбрасывает скорость на взлётно-посадочной полосе — так и родить можно. Да и стюард уже порывался раз пять попросить Чонгука разбудить своего спутника, чтобы привести спинку кресла в вертикальное положение и пристегнуться. Чонгук все пять раз со зверски вежливой улыбкой посылал его дальше. В шестой раз никто уже рисковать и подходить не стал.
И Чимин наконец пробуждается, осознавая, где, а главное, с кем он находится. Почти вздрагивает, но не испуганно, а скорее от тех ощущений на шее, которые до сих пор чувствует, хоть Чонгук уже и перестал мягко и умело массировать её. Но резко взбодриться всё равно не получается: он спал так крепко, что тело затекло, мышцы ног слегка покалывает. Он ничего не говорит, только хрипло мычит, словно ребёнок, которого разбудили рано утром в школу, и больше всего сейчас хочется укутаться плотнее в мягкий и тёплый плед и завалиться обратно, устраиваясь удобнее для продолжения сладкого сна. Но вместо этого он недовольно хмурится, будто сердится, но совсем не на Чонгука, что тот его разбудил, а скорее на всё вокруг, как раз-таки кроме Чонгука, которого Чимин неожиданно, но действительно рад увидеть после пробуждения.
Чимин почему-то чувствует себя так, словно он с бодуна, хотя единственное, что он выпил и съел за весь день, это та бутылка воды, которую ему принёс Чонгук в аэропорту. И Чимин даже не задумывается сейчас, что может выглядеть как-то не так, хотя точно знает, как обычно он выглядит по утрам, пока не видит этот смешливый взгляд на себе. Чонгука его помятый вид, кажется, забавляет.
— Я выгляжу дерьмово, да? — будто смирившись с положением дел и неизбежностью, спрашивает всё-таки Чимин, но не пытается ничего сделать или как-то убедиться в этом самому: какая уже разница, если Чонгук и так уже увидел его во всей красе. Он понимает ответ и без слов, но надеется, что хотя бы слюна не капала, потому что он этого не чувствует, но кто ж знает?!
Чонгук честно старается не засмеяться, но ему приходится прикрыть рот рукой, сдерживая себя, закусив губы, всё норовящие растянуться в улыбке. Чимин похож на взъерошенного, заспанного птенца, вывалившегося из гнезда и не понимающего, что вообще происходит. Трогательно хлопает плохо открывающимися глазками, вертит растерянно головой и пробует как-то встряхнуться, но в итоге только ещё больше нахохливается, так что все перья встают дыбом. Это уже выше его сил, поэтому Чонгук сам тянет руку, чтобы пальцами расчесать волосы Чимина, хоть как-то их усмирив и уложив в подобие приличной причёски.
— Зато хорошо поспал, — он тепло улыбается сонному Чимину, находя его просто очаровательным. И отчасти в том, что Чимин выспался, заслуга Чонгука, который, как цепной пёс, не отходил от него даже в туалет всё это время, чтобы никто Чимина ненароком не разбудил. Больше всего от него досталось несчастному стюарду, который просто делал свою работу. — Давай помогу.
Он привстаёт, чтобы дотянуться до панели и нажать нужную кнопку, возвращая спинку кресла Чимина в исходное положение. Шарит рукой под пледом с другой стороны от бедра Чимина, нащупывая второй конец ремня безопасности, а потом внезапно останавливается и поднимает на Чимина глаза. Между их лицами сантиметров десять, а то и меньше, и так близко они друг друга ещё не видели. Чонгук улыбается, беззастенчиво рассматривая Чимина, а потом снова гладит его по щеке, на которой остался след от подголовника — чтобы тот сошёл поскорее.
— Хорошенький, — довольно посмеивается он и, пристегнув Чимина, возвращается на своё кресло, чтобы тоже пристегнуться. Делает это как раз до того, как возвращается бортпроводник, который вздыхает с облегчением, увидев, что оба пассажира пристёгнуты: он уже морально готовился к бою с Чонгуком не на жизнь, а на смерть. Тот легко мог бы убить его одной своей улыбкой.
А лицо Чимина вновь невольно заливается краской. Он не трогает свои волосы, потому что уверен, что им уже ничего не поможет, к тому же над ними поколдовал Чонгук, а Чимин ему внезапно доверяет. Но глаза всё-таки растирает пальцами, пройдясь обеими ладонями по всему лицу, которое, кажется, опухло. Прекрасно. Что может быть лучше?
— Не издевайся, — запоздало отвечает Чимин, но без толики обиды, злости или раздражения. Он спросонья ещё не способен на какие-то более серьёзные чувства или эмоции. Кто и может его сейчас раздражать, так это он сам.
Единственное, что Чимин ненавидит в перелётах, это посадка. Эта грёбаная тряска и толчки, когда самолёт ловит контакт шасси с асфальтом посадочной полосы. Тут не спасает даже первый класс — в такие моменты все равны. А потому при первом же ещё слабом толчке Чимин вцепляется пальцами в подлокотник своего кресла до хруста кожаной обивки и прикрывает глаза, прижав голову к подголовнику, чтобы та не болталась, как у куклы на пружине. И в следующее мгновение он резко распахивает глаза обратно, ощущая поверх своей ладони горячую чужую, мягко и так заботливо сжимающую его пальцы.
Чимин невольно поворачивает голову в сторону Чонгука, тот же сидит, смотрит перед собой, не реагируя на Чимина и его очередной удивлённый взгляд, вероятнее всего для того, чтобы не смущать Чимина ещё больше своим прямым и уверенным взглядом в ответ. Но руки Чимин не убирает, не выдёргивает до самого конца. И неожиданно сейчас хочется, чтобы это чёртово приземление, похожее на землетрясение, длилось подольше.
После посадки, как только самолёт останавливается, Чонгук сразу встаёт, чтобы сходить за их вещами. Стюард достаёт с верхней полки их ручную кладь, просит подождать, пока прибудет трансфер: у них как раз есть время одеться. Чонгук, как полагается джентльмену и заботливому альфе, придерживает для Чимина его пальто, помогая его надеть, после чего накидывает свой плащ и снова маскируется: бейсболка, маска, лишь бы скрыть своё лицо, постоянно привлекающее чьё-то внимание. Подхватывает их вещи и пропускает Чимина вперёд, следит за тем, чтобы никто его случайно не задел и не толкнул. Трансфер уже ждёт их у трапа, минута — и они внутри терминала.
— Кофе? — сразу предлагает Чонгук Чимину взбодриться и, получив от него кивок, идёт попросить сотрудника клиентского сервиса, чтобы тот принёс им два кофе, пока они ждут свой багаж в уютном и просторном помещении для отдыха.
В это время Чимин проверяет свою онлайн бронь на сайте аренды машин, компания которой находится прямо в аэропорту на втором этаже. Отправляет последнее подтверждение и получает положительный ответ.
— Я арендовал нам машину на эти дни. Не люблю такси, а особенно их водителей, — буднично говорит Чимин, блокируя свой телефон и опуская его в глубокий карман пальто. — Странно, но мне иногда кажется, что таксисты — это отдельный вид человечества. Они везде одинаковые: наглые, грубые, местами бестактные и часто надоедливые до усрачки, — говорит и не замечает, как морщит нос, видимо, вспоминая соответствующие моменты из жизни. — Можем подняться на второй этаж вместе, когда получим багаж, или я могу подняться и забрать у них ключи сам, — и спрашивает, и предлагает, повернув голову к Чонгуку. Тот сидит на диванчике рядом, снова что-то проверяя в телефоне. Но на этот раз Чимин вынужден привлечь его внимание, чтобы уточнить, как хочет Чонгук, потому что просто молча встать и уйти по своим делам Чимин не может, даже если по сути всё решает он сам, а Чонгук как раз-таки делает так, как хочет он. Но это Чимина уже, по правде, начинает немного напрягать.
— Я бомбил по ночам таксистом, когда учился в университете, — весело улыбается Чонгук, тоже вспоминая свою бешеную молодость — как хорошо, что весь этот кошмар остался далеко позади. — Могу понять твоё негодование, я сам себя тогда ненавидел. Давай, чтобы время не терять, я заберу наш багаж, а ты ключи, и встретимся у входа на паркинг, — предлагает Чонгук наиболее оптимальный вариант, убрав свой телефон обратно в карман плаща. В ближайшее время он на связь выходить не сможет, исходя из собственных правил, так что надо решить все моменты, которые не могут ждать до его возвращения.
Чимин не перестаёт удивляться, но сейчас он больше удивлён тем, что, кажется, это откровение о самом Чонгуке, а не смазанный ответ, сводящийся так или иначе к его работе, не раскрывающий настоящего Чонгука, такого, каким он есть вне своей профессии. Чимину, конечно, сложно представить Чонгука таксистом, отчего он даже неосознанно слегка хмурит брови, всё стараясь нарисовать себе его за рулём пресловутого желтого автомобиля. Нет, вообще не выходит.
Он не берёт своих слов назад и не извиняется за них только потому, что Чонгуку когда-то довелось поработать в этой сфере, потому что это ничего не меняет и никак не влияет на мнение Чимина. И раз уж Чонгук не задержался и не укоренился в этой профессии, то он явно отличается от обычных таксистов, которых Чимин за версту чует и может даже различить их в толпе. Поэтому Чонгук к ним определённо точно никак не относится, и ему не стоит воспринимать слова Чимина на свой счёт или оскорбляться ими.
— Хорошо, — только и отвечает Чимин, соглашаясь разделиться, понимая, что это, действительно, разумно. Чимин ведь взрослый человек, и постоянное сопровождение ему не требуется, а играть свои роли им пока что не перед кем.
И Чимин справляется быстро, потому что уже оплатил всё онлайн, также и заполнил все необходимые данные в электронном виде, осталось только подтвердить личность, предъявив своё водительское удостоверение, и подписать бумагу, получив ключи после. Он взял в аренду кроссовер, чтобы им было комфортно и достаточно места для багажа: Чимин не мог знать, сколько его будет у Чонгука заранее, когда оформлял заявку ещё в Нью-Йорке, но и, честно говоря, он не любит седаны, считая их трамваями на колёсах, а внедорожник был бы слишком огромным в данном случае. В конце концов, они всего на четыре дня, а не переезжают с концами.
Чонгук ждёт Чимина на уровне парковки, сразу после крытого перехода: вышел подышать свежим воздухом, узнать, отличается тот от их местного или такой же. Принюхивается, спустив маску чуть вниз, чтобы не закрывать нос, и среди кучи причудливо переплетённых ароматов и запахов, в большинстве резких и неприятных, неожиданно улавливает знакомый сладкий, напоминающий ему почему-то о свежей выпечке: смесь ванили и корицы, быть может?
Оборачивается и улыбается, видя Чимина, который как раз вышел из раздвижных дверей. Они финишировали каждый со своим важным квестом практически одновременно — миссию можно считать успешно завершённой, хоть и пришлось для её выполнения разделиться.
— Я поведу? — Чонгук протягивает руку за ключами от машины, собираясь играть роль идеального принца, видимо, до победного конца. — Я тебе ещё кофе взял, — они обмениваются стратегически важными предметами: Чонгук забирает ключи, а Чимину отдаёт его стаканчик с кофе — для бодрости. Подхватывает за ручку свой чемодан, поставив чемодан Чимина сверху для удобства, и спокойно и поразительно ловко справляется с их багажом один, даже не вернув Чимину его ручную кладь, закинутую вместе с рюкзаком на плечо.
— Спасибо, — благодарит за кофе Чимин. — Надо было взять тележку для багажа, чтобы ты не тащил всё один в руках, — он не может сказать, что Чонгук выглядит слишком напряженным или перегруженным, но всё же для комфорта их обоих, наверное, следовало всё-таки воспользоваться тележкой. Хочется Чонгуку помочь и забрать хотя бы свою собственную сумку, но что-то Чимину подсказывает, что тот её не отдаст из принципа. И потому он просто молча следует за Чонгуком.
— Не люблю её громыхание, — отказывается Чонгук. Его даже перестук колёс чемодана раздражает, что уж говорить про раздолбанную металлическую тележку.
Им везёт: арендованная машина на том же этаже, но до неё приходится пройтись. Автомобиль приветственно мигает фарами, как только Чонгук снимает его с блокировки.
— Спасибо, — с улыбкой благодарит Чонгук Чимина, когда тот открывает для него багажник, куда Чонгук убирает два чемодана, а свой рюкзак и сумку Чимина оставляет на заднем сиденье, чтобы, если вдруг что понадобится, не приходилось останавливаться.
Они садятся в салон, Чонгук сразу вбивает адрес дома Чимина в навигатор на сенсорном мониторе, встроенном в приборную панель сбоку, подключает к нему же свой телефон, чтобы можно было в любой момент включить музыку, а не слушать шум дороги за окном или радио. Он делится с Чимином своими забавными и нелепыми приключениями из жизни, чтобы не молчать, пока они едут. Чувствует себя за рулём чужой машины на незнакомых дорогах совершенно расслабленно и уверенно, на руле держит только одну руку, и плащ с себя, как и маску с бейсболкой, Чонгук предусмотрительно снял, снова представ перед Чимином во всей красе. И если в салоне самолёта Чимину дико хотелось спать, то теперь он выспался и не может не пялиться на чужие крепкие бёдра, плотно обтянутую серой тканью футболки накачанную грудь и эти татуировки, покрывающие всю правую руку от запястья и вверх — интересно, где под одеждой они заканчиваются?
Чимин сперва смотрит, как завороженный, заколдованный, на то, как ловко Чонгук управляется с рулём, вращает его плавно одной рукой, аккуратно входя в повороты. Чимину вдруг становится интересно, как он сам выглядит в такие моменты за рулём? Очевидно, совершенно обычно и уж точно не так привлекательно и залипательно, как Чонгук. Ну и ладно, на Чимина всё равно некому залипать. Не велика потеря.
От аэропорта до дома они доезжают примерно за минут сорок, с учётом всех пробок на загруженных практически в час пик улицах. У дома их сразу же встречают родители Чимина, ожидающие их приезда прямо на крыльце: Чимин отправил отцу смс о том, что они выехали из аэропорта.
Чимин видит активно машущего им папу и буквально стекает по сиденью вниз, словно бы мечтает спрятаться или вовсе исчезнуть. Почти вымученно стонет, но возвращается в исходное положение, когда Чонгук наконец паркуется. Папа тут же командует отцу открыть скорее багажник и помочь их сыну и его жениху с багажом, но тот лишь крепче берёт своего мужа за руку, чтобы немного успокоить, тихо что-то шепчет на ухо и терпеливо ждёт, когда Чимин со своим избранником выйдут из машины, чтобы подойти к ним и наконец познакомиться: с багажом разобраться успеют. Отец пускает парочку понятных только ему и Чимину сигналов мимикой, что папа явно перевозбуждён всем происходящим и Чимину стоит быть к этому готовым. Но он не готов, чёрт возьми. Он даже из машины выходить не хочет, но приходится, потому что Чонгук свою дверцу уже открыл и почти покинул салон машины.
Чимин следует за ним, выходит, захлопывает дверцу и буквально отсчитывает секунды до штурма своей психики, к которому папа подготовился, вооружившись до зубов.
Чонгук обходит машину спереди, подходит ближе к Чимину, видит его побледневшее лицо, ещё в машине почувствовав его состояние, и, не задумываясь, берёт его за руку, так сразу, с ходу, легко и естественно переплетая их пальцы. Тут же ловит на себе такой взгляд Чимина, которого, кажется, ранее ещё не видел. Не может себе его объяснить, но глядит в ответ с пониманием, машинально поглаживая большим пальцем тыльную сторону чужой прохладной ладони: Чимин замёрз? В машине ведь было тепло. Но Чонгук быстро догадывается, что это от нервов, а потому одними губами шепчет Чимину, что всё будет в порядке.
И Чимин хочет ему верить, но внутри всё стянуло узлом, будто он готовится сигануть с обрыва. Тяжело и глубоко вздыхает, медленно выдыхая. Крепче стискивает чужую ладонь в своей, словно хватаясь за спасательный трос, и наконец делает первый шаг в сторону родителей, которые также сдвинулись с места, чтобы не стоять каменными изваяниями у дома в ожидании, словно они и не родители вовсе.
Они наконец сокращают дистанцию, и папа первым делом буквально кидается на Чимина с объятиями, сжимая так крепко, что Чимин хрипит и молит о пощаде. В то время как Чонгук и отец терпеливо пережидают этот момент, не упуская возможности посмотреть друг на друга, с любопытством изучить один другого. Чонгук первым делом отмечает, какие тёплые у взрослого альфы глаза, несмотря на его внушительный, строгий и довольно сдержанный вид. Они чем-то похожи с Чимином, возможно, этой самой теплотой в глазах, которой словно можно укутаться с головой. Чонгук не испытывает напряжения, улыбается приветливо и доброжелательно и чуть наклоняет голову, выражая отцу Чимина почтение, пока у них нет возможности открыто поприветствовать друг друга: каждый занят своим омегой.
Чимин всё же заставляет папу разжать свои тиски и выпустить его, потому что дышать уже невозможно. Он разглаживает помятое пальто на груди, рефлекторно поправляет волосы и сам цепляется за руку Чонгука обратно после того, как был вынужден выпустить свою опору, когда папа полез обниматься. Чонгук мягко, успокаивающе гладит его судорожно сжатые пальцы — даже если Чимин сжал его слишком крепко, перетерпит.
— Пап, отец… — начинает Чимин, пока ещё в состоянии говорить. Телячьи нежности подождут. Переводит взгляд с одного родителя на другого. — Познакомьтесь, это мой Чонгук, — гладит того свободной рукой по груди, слишком наиграно и нервно, но Чонгук спасает ситуацию, накрывая Чиминову ладонь своей и мягко сжимая его пальцы, останавливая ладонь и после прижимая её к губам, оставляя почти невесомый поцелуй. На что Чимин вздрагивает от рванувших по спине мурашек. Блять.
Он представляет родителей Чонгуку, бросив на него благодарный взгляд, но силясь скрыть свою растерянность за широкой улыбкой.
Чонгук просто поразительно, до зависти расслаблен, словно это его дом, его родители и это он привёз Чимина на незапланированные смотрины. Он без стеснения или страха смотрит в глаза людям, которых приехал обмануть, и улыбается так счастливо, будто безумно рад их видеть и мечтал об их встрече весь год, что встречался с их сыном.
— Его Чон Чонгук, — шутливо представляется он, и приходится дать левую руку, потому что правую забирать у Чимина не хочется — тот так трогательно в него вцепился, будто малыш, которого Чонгук первый раз привёл в садик и собирается оставить впервые одного на целый день с незнакомыми детьми и этими пугающими взрослыми.
После полноценного знакомства, когда Чонгук извиняется и говорит, что отлучится достать из багажника их багаж, Чимин теперь уже вцепляется в отца, юркнув к нему под руку и обнимая так крепко. Папа в это время возвращается в дом, решая, что уже справятся без него, а сам бежит проверить свой телефон на наличие каких-либо звонков от родственников, которые должны приехать на вечеринку через пару часов. И нужно в сотый раз проверить, всё ли готово, ничего ли они не забыли.
Отец заботливо гладит Чимина по волосам, крепко обнимая свободной рукой за плечи.
— Ребёнок, я тоже по тебе страшно соскучился, но мне неудобно, что твой Чонгук сам выгружает ваши чемоданы. Может, отпустишь, я помогу ему?! — спрашивает мягко, его голос отдаётся вибрацией в груди, к которой Чимин прильнул щекой. Но Чимин сперва мотает отрицательно головой, крепче сжав отца в объятиях, а после бубнит в ответ:
— Ещё чуть-чуть. Он не обидится, — решает за Чонгука Чимин, но ведь он и правда не обидится. С чего бы? Его общение с этой семьёй прекратится в конце недели, и он забудет о них всех — Чимин надеется, что хотя бы не как о страшном сне, но гарантировать ничего не может.
Чонгук блестяще справляется сам. Достаёт с заднего сиденья их вещи и свой плащ, который снял, чтобы было удобнее сидеть за рулём, закидывает всё сверху чемоданов и уверенно идёт с багажом к крыльцу. Широко улыбается, завидев Чимина, который никак от своего отца отлипнуть не может: сразу видно, кто для него главный альфа в его жизни. Но Чонгук ничего не имеет против, находя это даже милым. Чимин весь с виду такой взрослый, самодостаточный, сам себя обеспечивает, живёт один в другом городе, ни в ком не нуждается, кроме, быть может, своего бывшего, кого или вернуть хочет, или добить, чтобы не мучился. А на самом деле — нежный, ранимый цветочек из заботливой родительской теплицы, выращенный в любви, внимании и заботе, в которых так сильно нуждается. И Чонгук совершенно не против ему их дать. Только вот Чимин не возьмёт. И с этой проблемой в ближайшие дни придётся поработать.
— Твой Чонгук скоро начнёт ревновать, — бросает он невзначай через плечо, намекая, что Чимин слишком долго тискается с отцом, не порядок. Это от Чонгука он не должен отлипать ни на минуту, ни на сантиметр.
Чимин проклинает себя за свой язык. Надо же было ляпнуть именно «мой» Чонгук. Будто и так это было не понятно. Но слов назад не вернёшь, время не отмотаешь, а Чонгук, оказывается, тот ещё засранец, раз взялся подстёбывать Чимина вот так сразу. Он морщится, прокручивая эти слова в голове, его едва не передёргивает от того, как это глупо прозвучало, и у Чимина, видимо, и правда скоро начнётся нервный тик. Но он всё же отлипает от отца, косится за его спину, видя, что Чонгук уже на крыльце и не смотрит в их сторону. Но со стыда он будет сгорать, когда они останутся наедине, пока будут разбирать вещи в комнате, их общей, о чём он Чонгуку так и не сказал. Хотя Чимин уверен, что Чонгука эта новость вряд ли смутит, это его работа, он, очевидно, и не такое отрабатывал, а если вспомнить слова об интиме… Нет! Лучше этого никогда, никогда больше не вспоминать! У Чимина вновь пылают щёки, к которым он прикладывает свои холодные от нервов пальцы, и следует за отцом, который рванул за Чонгуком, когда Чимин его наконец выпустил из плена своих объятий.
— Я помогу отнести наверх. Комната Чимина там, — говорит отец, войдя в дом, куда Чонгук уже успешно в одиночку переместил их багаж, легко в один заход форсировав лестницу крыльца и преодолев входную дверь, которую ему никто не придержал: судя по повышенному голосу, папа Чимина с кем-то ругается по телефону, и Чонгук понимает, что это курьерская служба, которая позвонила, чтобы сообщить о задержке доставки. Даже самый идеальный, тщательно продуманный до мелочей план в реальной жизни никогда не срабатывает. Чонгук эту истину познал уже давно. Папа Чимина, очевидно, с этим законом мироздания смириться не готов.
— Мои вещи тоже туда? — спрашивает Чонгук, и отвечает ему папа, который, выйдя победителем в очередных разборках с нерасторопным клиентским сервисом, возвращается обратно в прихожую проконтролировать, что делают его мужчины.
— Конечно, а куда же ещё? — улыбается папа, довольный собой и тем, что всё привезут вовремя, в чём его клятвенно заверили, услышав, какие ответные меры он примет в случае, если те посмеют испортить его праздник. — Мы не так провинциальны, как вы можете думать, — глядя то на Чонгука, то на Чимина, обращаясь к ним обоим. — Все мы взрослые люди и всё прекрасно понимаем, — игриво подмигивает Чонгуку.
— Понял, — весело улыбается тот и бросает жгучий взгляд на Чимина, дёрнув своей роскошной бровью, как бы намекая, что раз благословение от родителей получено, то сегодня ночью они осквернят его детскую кровать, если, конечно, она не скрипит так, что перебудит весь дом и соседей.
На самом деле, Чонгуку всё равно, где и с кем спать, лишь бы кровать была удобная. И раз Чимин от интимных услуг отказался, значит, можно будет нагло задрыхнуть, а не пахать в поте лица полночи — вообще шик.
Но Чимин упорно игнорирует этот взгляд, потому что нельзя ему даже мысли о таком допускать, даже если не по-настоящему, чисто гипотетически. Нет, нет и ещё раз нет!
— Рад был познакомиться, — говорит папа, широко и искренне улыбаясь. — Честно говоря, ещё пару дней назад я понятия не имел о тебе, но… я люблю сюрпризы, особенно такие, — снова подмигивает и уже подходит ближе, чтобы крепко обнять на этот раз Чонгука. — Ты определённо мне нравишься. Всегда знал, что у моего старшего сына прекрасный вкус на мужчин, за исключением одного раза, когда его то ли бес попутал, то ли рассудок помутился, но я рад, что всё осталось в прошлом и теперь у него есть такой роскошный альфа, как ты, — договаривает, уже выпустив Чонгука из объятий. Лишь поглаживая его по плечу. Чонгук стоически, с улыбкой, без единого нервного подёргивания мускулов принимает и комплименты, и касания — Чимин, на самом деле, не может пока представить ни одной вещи, которая могла бы Чонгука выбить из состояния равновесия. Он кажется непоколебимым и далёким от мирских бед и переживаний, как гора Эверест.
— Горжусь тобой, — тихо говорит папа, адресуя это Чимину, метнув на него одобрительный взгляд.
— Па-а-па-а-а… — измученно стонет Чимин, прикрывая ладонью глаза. — Ну правда-а-а… Слишком много информации, тебе не кажется? — стреляет злобным взглядом и буквально силой утаскивает Чонгука под локоть в свою комнату, заталкивая перед ним чемоданы ногой, а после резко захлопывает за ними дверь в комнату, оставляя родителей посмеиваться тихо в коридоре и спускаться обратно вниз.
— Боже, ужас, — снова закрывает лицо ладонями, стоя у кровати. — Прошу, не обращай внимания. Папа прямолинейный до колик. Он, конечно, забавляет этим иногда, но чаще смущает, — зачем-то оправдывается Чимин, повернувшись и глядя на Чонгука, который подгоняет чемоданы ближе к шкафу и только осматривается в комнате, кажется, совершенно не заморачиваясь на тему того, что только что услышал от папы Чимина.
— Ну, я с ним согласен, — говорит Чонгук, беспардонно заглядывая в шкаф. Вовсе не для того, чтобы изучить его секретное содержимое, а чтобы увидеть, есть ли в нём место, куда можно будет убрать часть вещей. Учитывая, что они тут на одну ночь, Чонгук и не планирует разбирать чемодан целиком, но надо будет достать брюки и рубашку, погладить их и повесить, чтобы не помялись опять. — Нужно быть полнейшим болваном, чтобы упустить такого омегу, как ты. И меня удивляет, как такой омега, как ты, в своё время повёлся на такого болвана, — делает намеренный акцент на Чимине и его бывшем, не пытаясь смягчить или сказать как-то иначе.
Чонгук, оказывается, тоже бывает неудобно прямолинейным и жёстким, как рельса. С этой его стороной Чимин ещё не сталкивался. И пускай в словах Чонгука есть не только здравый смысл, но и зерно истины, распознать их сложно, когда даже столько лет спустя Чимин всё ещё никак не может закончить для себя эти отношения с «полнейшим болваном», которые оборвались так внезапно.
Но раньше, чем Чимин успевает открыть рот, чтобы, очевидно, поругаться или начать защищаться, или нападать, или опять оправдываться и бесконечно извиняться, Чонгук резко захлопывает дверцу, за которой его не было видно, и прямо смотрит на Чимина.
— Знаешь, каждый человек, которого мы встречаем на своём пути, всегда зачем-то нам нужен, — говорит спокойно. — Весь вопрос лишь в том, способны ли мы понять, зачем этот человек появился в нашей жизни, что он нам дал, что мы от него получили или не смогли получить, какой вынесли урок. И мы можем двигаться дальше только тогда, когда этот урок усвоен, когда мы получили, чего, возможно, не хотели, но то, что нам было нужно, выросли над собой и выбрали другой путь, а не тот, который снова приведёт нас к отправной точке. Это забавно, как многие люди, не понимая этого, не просто годами, а всю жизнь блуждают по кругу, жалуются на других людей, судьбу, Бога, правительство, соседнее правительство, на несправедливость и жестокость этого мира. Вместо того, чтобы попробовать осознать, что мы — источник и первопричина всего, что с нами происходит. Это так, на подумать. Я в душ.
Чонгук раздевается на ходу. Дёргает из-за пояса штанов футболку, стягивая её через голову, трясёт волосами, откидывая их назад с лица, расстёгивает сразу ремень, пуговицу и ширинку, вспоминает, что не достал свои резиновые тапочки, потому что не любит мокрыми ногами ходить по полу, и как раз поворачивается к чемодану, когда замечает, что Чимин не просто подвис после его внезапного монолога, а завис взглядом где-то на уровне его пупка, а возможно, и ниже.
Усмехается, позволяя прессу проступить ещё отчётливее от сокращения мышц живота, и склоняет голову на бок, пытаясь перехватить взгляд Чимина, но тот упорно смотрит куда угодно, но не ему в глаза, явно забыв, где они находятся.
— Можешь смотреть, сколько хочешь. Это бесплатно, — насмешливо произносит Чонгук и без предупреждения наклоняется, стягивая штаны вместе с бельём вниз по ногам. Мог бы и в ванной раздеться, но решил Чимина порадовать, раз уж ему нравится. Чонгуку не жалко. И размером своего члена он не хвастается. В конце концов, он не виноват, что природа наградила его полным боевым, убийственным набором.
Чонгук уходит в ванную, оставив дверь открытой, дав Чимину возможность насладиться эстетикой своего тела и в движении, и со всех сторон. И его развитые, рельефные мышцы спины и такая волнующе-округлая, накачанная задница, переходящая в потрясающие объёмные бёдра, на контрасте с умопомрачительно тонкой талией точно лишат Чимина сна на ближайшие ночи, которые им предстоит провести вдвоём, в одной кровати. Но без интима, всё как договаривались. Чонгук два раза не предлагает и настаивать тем более не станет.
А Чимин всё смотрит, и не потому, что Чонгук дал ему прямое на то разрешение, а потому, что просто не может заставить себя этого не делать. В этом он точно себя не может проконтролировать и уже давно это понял. И раз уж ему всё равно гореть в Аду, то почему бы не насладиться перед смертью сполна. Он провожает взглядом Чонгука до ванной и отворачивается только тогда, когда тот скрывается за дверцей душевой кабины, включив воду. Чимин заторможенно отворачивает голову обратно, наконец стягивая с себя своё пальто и, не задумываясь, бросает его на кресло: он сейчас точно не в состоянии думать о его приличном виде и том, что его, возможно, придётся отпаривать.
Чимин ставит свою сумку на кровать, аккуратно застеленную покрывалом, открывает и достаёт только свои туалетные принадлежности, сложенные в косметичку. Держит её в руках, думая о том, что её место в ванне, но там Чонгук. Хотя то, как тот бесцеремонно разделся перед ним, разрешив откровенно на себя глазеть, говорит лишь о том, что ему абсолютно всё равно, войдёт ли Чимин туда, пока он моется, или нет.
И Чимин заходит. Медленно, неуверенно. Ставит косметичку на тумбочку возле умывальника. Поднимает глаза в зеркало и смотрит в его отражение на то, как Чонгук моется. Стеклянные стенки и дверь душевой запотели, но не полностью, а потому Чимин частично, но видит всё то же маняще-сексуальное тело, а потом резко зажмуривается, потому что его мысли начинают улетать совсем не туда. Он мысленно ищет то, за что бы зацепиться, чтобы отвлечься, о чём подумать, и вспоминает слова Чонгука о том, что тот не понимает, как такой, как Чимин, повёлся на такого, как его бывший. И Чимина внезапно злит это, потому что Чонгук даже не видел этого альфу, а уже сделал миллион и один вывод, основываясь ни на чём. Хотя… папа Чимина, конечно же, постарался внести красок и ясности.
Но Чимин не удерживается и произносит, не сдвинувшись с места:
— Ты ведь меня совсем не знаешь, — только вновь глядит в отражение в зеркале. — Ты говоришь, что не понимаешь, как такой, как я, мог повестись, на такого, как он… Но ты меня совсем не знаешь, как ты можешь так судить?! — Чимин спрашивает без претензии или нотки обиды, а скорее из интереса, что же именно думает о нём Чонгук. Как он выглядит в его глазах, каким Чонгук его видит? Это, пожалуй, самый терзающий Чимина вопрос с момента их встречи.
Чимин видит, что Чонгук его услышал, по тому, как тот останавливается от активного намыливания своего богически-охуенного тела. Да блять!
Чонгук смещает душевую лейку в сторону, чтобы открыть беспроблемно дверцу, не залив водой пол: не любит говорить с собеседником, не видя его глаза. Теперь Чимин может смотреть на него не через запотевшее стекло дверцы, а как есть: на абсолютно голого, мокрого Чонгука, со стекающими по его роскошному телу, в которое явно вложено много сил, времени и денег, струйками воды, смывающими постепенно пену. Чимин среагировал на движение, обернувшись, когда кабинка внезапно открылась, а отвернуться уже не вышло.
— Я знаю достаточно, чтобы понимать причину, по которой ты предпочёл вернуться назад вместо того, чтобы двигаться вперёд. Если бы это было не так, меня бы здесь с тобой сейчас не было, — усмехается Чонгук, беспардонно пялясь на Чимина в ответ, не скрывая своего интереса, который можно интерпретировать как угодно. Но в данный конкретный момент кажется, что Чонгук мысленно раздевает Чимина взглядом, чтобы потом его сожрать. — Если бы я понял, что ты безнадёжен, я бы даже не стал тратить на тебя своё время, какие бы деньги ты мне за это ни предложил. Я уже говорил, что я здесь для того, чтобы тебе помочь. Подай, пожалуйста, контейнер, — он указывает рукой и взглядом на полку над раковиной, где оставил контейнер для линз. Хотел их снять после, но из-за Чимина пришлось открыть глаза, и они уже мешают. Обычно он в них не моется.
Чимина озадачивает это «помочь». Почему это звучит не так, как должно? Будто он психически болен и ему необходимо от чего-то излечиться. И Чонгук вновь ушел от прямого ответа, сказав загадочно, что Чимину хочется только топнуть ногой и потребовать объяснений и наконец понять, что же, чёрт его дери, Чон Чонгук о нём думает? Но почему же Чимину это так интересно, так важно, что он готов злиться, не получая на это ответа?! И сам Чимин так и не находит, что ответить Чонгуку. Только нервно оборачивается туда, куда указывает Чонгук, берёт контейнер в руку и понимает, что ему неизбежно придётся подойти ближе. Сука! Какое-то чёртово испытание Чиминового недотраха. И как долго он сможет держаться? Ему ведь теперь и дрочить стыдно, потому что у них одна ванная комната, одна на двоих спальня.
Чимин делает полшага, но этого мало. Ещё полшага. Протягивает руку, и ещё шаг. Стоит так близко, ощущая теплоту пара, сбегающего из душевой и касающегося Чиминовых щёк и руки. И голый и мокрый Чонгук уж слишком близко. Ещё немного и Чимин шагнёт дальше, нагло влезет в душевую, прямо вот так, в одежде, и натворит таких дел, за которые ему не просто будет стыдно, а сам себя сожжёт на костре. А потому он буквально вталкивает этот несчастный контейнер Чонгуку в руку и отскакивает назад, как от огня, потому что и правда почти обжёгся.
— Я… мне надо это… вещи достать и повесить на вешалку, — говорит и быстро выходит из ванны. Градус в крови уже почти дошёл до точки кипения. Чимину тоже нужен душ, срочно. Желательно ледяной, а лучше кислотный. Подохнуть поскорее и не мучиться.
Чонгук провожает спасающегося бегством Чимина взглядом, усмехается своим мыслям и, захлопнув дверцу, заканчивает с водными процедурами. Решает сильно Чимина не испытывать на верность данному слову и выдержку, а потому боксеры надевает сразу, но волосы всё равно сушит феном так, без одежды. Поглядывает в открытую дверь в спальню: Чимин что-то подозрительно надолго затих. Чонгук, закончив сушить волосы и укладывать их феном, вооружившись в другой руке расчёской, выходит из ванной и удивлённо приподнимает брови: он-то думал, Чимин тут уже полный марафет навёл, а тот был явно занят самокопанием или мозгоедством — Чонгук по его лицу не смог так с ходу определить, насколько всё плохо.
— Почему нервничаешь? — спрашивает он у него, достав из чемодана вакуумную упаковку с вешалкой, в которую убран один из костюмов — тот, что он наденет сегодня. На церемонию пришлось везти ещё один, более праздничный и пафосный, чтобы соответствовать мероприятию. — Думаешь, кто что про тебя или про нас подумает?
Чимин поднимает на Чонгука глаза, сидя на кровати и разглаживая невидимые складки на костюме, который лежит на кровати перед ним на вешалке, и уже не так красноречиво реагирует на полуобнажённого Чонгука, успев рассмотреть его во всех волнующих деталях. Но он думал совершенно не о том, о чём его спросил Чонгук. Внезапно ему на это всё равно. Он задумался о других словах Чонгука. О том, что, видимо, с Чимином что-то не так. И понять что, он не может или не хочет, заверив себя, что никаких глобальных проблем у него нет. И отвратительное чувство собственной жалкости грызётся внутри всё сильнее.
— Нет. О нас подумают всё правильно, — спокойно отвечает Чимин. — Ты же профессионал, иначе быть не может, — улыбается, но неискренне, потому что в данную минуту ему этого не хочется. Он реально конкретно загрузился. Может, слегка не вовремя, но кто же виноват, что до Чонгука он этого всего не ощущал, не замечал, не задумывался. Никто ему не говорил это вот так, а может, говорили, но, опять же, всё дело в Чонгуке? И его слова для Чимина значат чуть больше, чем слова кого-то другого? Почему? Потому что Чонгук чужой человек, а раньше Чимин мог подобное слышать только от семьи, а потому отмахивался всегда?! И дело не в том, что Чимина заботит то, что о нём думают другие. Нет, вовсе не заботит. Дело в том, что Чонгук, видимо, надорвал пластырь, который давно уже пора было сорвать. И как известно, чем медленнее это делаешь, тем больнее и неприятнее.
Чимин встаёт с кровати, подхватывает приготовленные для себя сменные вещи и заходит в ванную, чтобы также принять душ. Но, в отличие от Чонгука, дверь он прикрывает, хоть и не закрывает её полностью, закрыв на ключ. Не знает, зачем это делает, наверное, из соображений того, что если Чонгуку что-то вдруг понадобится, тот сможет беспрепятственно это взять, не дожидаясь, пока Чимин выйдет, если это что-то срочное. И почему-то уверен, что без надобности Чонгук заходить к нему в ванную не станет. Зачем? Чтобы поглазеть? Чимин не так хорошо сложен, как Чонгук, чтобы возникал непреодолимый интерес на это посмотреть, разглядеть.
Чонгук оставляет Чимину возможность помыться в ванной, ещё немного повариться в своих мыслях и переживаниях, в тишине, единении и под мерный шум льющейся под напором воды. Почти медитация.
К тому моменту, как Чимин выходит, Чонгук уже успел сходить вниз, найти папу Чимина, попросить у него утюг. Оказалось, что у них дома есть отпариватель, так что Чонгук забрал его наверх и сначала привёл в порядок костюм Чимина, а теперь заканчивает со своим.
Он оборачивается на него и улыбается:
— С возвращением, — кивает на дверцу шкафа, куда повесил идеально выглаженный костюм Чимина. — Платье для Золушки готово. Осталось найти в твоём чемодане хрустальные туфельки.
Конечно же, Чонгук в чужом чемодане рыться не стал. Он вообще ничего в отсутствии Чимина в его комнате не трогал, рассмотрел только некоторые вещи, которые привлекли его внимание. Ему почему-то стало интересно, как Чимин жил здесь раньше, каким он был, когда был ещё подростком, чем увлекался. Но, конечно же, никакие личные вопросы Чонгук ему не задаёт. Он умеет соблюдать субординацию, чётко осознавая границы, которые переступать нельзя. И если бы не постоянные попытки Чимина перед ним за что-то или за кого-то оправдаться, он бы и говорить ему ничего не стал. Но рад, что сказал. Потому что во взгляде Чимина что-то поменялось.
Чимин успел успокоиться, утихомирить свои мысли и эмоции, взяв их под контроль хотя бы на время. Он видит свой выглаженный костюм, ему приятно, что Чонгук об этом позаботился, хотя был не обязан.
— Спасибо, — мягко отвечает. Но больше ничего не говорит. Проходит в комнату, одетый в лёгкие домашние штаны и футболку, которые брал с собой, но не забирает свой костюм, чтобы уйти с ним обратно в ванную и там переодеться. Вместо этого он встаёт у кровати, повернувшись к Чонгуку спиной, и принимается снимать с себя домашнюю одежду, чтобы переодеться здесь, в комнате. Идти в ванную уже нет смысла: Чимину по большому счёту становится всё равно, увидит его Чонгук обнажённым или нет. В принципе, ему нечего стыдиться, а Чонгук не робкий, невинный мальчишка, кого Чимин тем самым совратит: Чонгук сам кого хочешь растлит в два счёта. В ванной после горячего душа ещё не выветрился пар, там душно и влажно, а сразу же потеть в чистом и дорогом костюме не хочется.
Чонгук, делая вид, что занят костюмом, поглядывает на Чимина краем глаза, пока тот переодевается, пытаясь уловить намеренную провокацию в его действиях, иначе зачем было выходить одетым из ванной, чтобы потом перед ним раздеться? Но понимает, что Чимину опять сложно сосредоточиться, тот до сих пор в своих мыслях, а потому явно не может оптимизировать свои действия. Чонгук уже думает было ему предложить помощь, но Чимин справляется и без него. Снимает с себя одежду, и Чонгук замирает с отпаривателем в руках, повернув голову, смотря уже открыто, скользя быстрым, цепким, жадно-любопытным взглядом по очертаниям фаз луны, вытянувшимся вдоль позвоночника — первым, что бросаются ему в глаза. Видит набитые слова на плечах сзади, выше локтей, ищет ещё татуировки, которые Чимин всё это время бессовестно прятал от него под одеждой, изображая из себя приличного и правильного мальчика. Негодник.
Чимин остаётся в одном белье, присев на край кровати, чтобы натянуть на ноги носки: туфли на босу ногу — чистой воды издевательство и пытки. Он снимает с вешалки сперва светло-серые брюки, надевает их, застёгивая пуговицу на поясе. И после всё же оборачивается в сторону Чонгука, который в последний момент успевает отвернуться, сделав вид, что не пялился беззастенчиво на татуировку на рёбрах справа и соски, — но лишь для того, чтобы достать из чемодана лёгкий, тонкий коричневый гольф, приятного цвета кофе с молоком, который наденет под такой же светло-серый пиджак. Чимин не сильно любит рубашки, они всегда его теснят и душат, а сейчас всего лишь вечеринка, потому он выбрал не слишком уж официальный вариант. При полном параде и с бабочкой он будет на свадьбе.
Перед тем, как надеть сверху пиджак, завершив свой образ, Чимин всё-таки уходит в ванную, чтобы уложить свои волосы, которые после душа стали ещё более пушистые и волнистые. Немного магии, и он возвращается обратно, зачесав назад и зафиксировав волосы стайлингом. Видит, что Чонгук уже тоже готов. Выглядит как всегда безупречно и сногсшибательно, в зауженных брюках, идеально сидящих на его ровных и стройных ногах, и в этом камербанде, который на узкой талии выглядит как самый настоящий корсет, моментально притягивая к себе взгляд — хочется попросить Чонгука жилет не надевать, а ещё лучше — вот так сразу его за эту нереальную талию обнять. Чимин втайне радуется тому, что вновь будет ловить на себе завистливые взгляды.
— Ты как всегда шикарен, — осознанно делает комплимент. Хотя вряд ли Чонгук в нём нуждается. — Идём? Судя по звукам, там уже начинается самое веселье: собирается едва не десять поколений с обеих сторон, — прыскает смешком, театрально закатив глаза. — Держись ко мне поближе, наши родственники, как стервятники, сожрут, и не заметишь, а то и драться начнут за твоё внимание, — Чимин удивительным образом переключился, глубоко затолкав все свои переживания и натянув на лицо довольную и приветливую маску — готовится, видимо.
Он выходит из комнаты первым, чтобы, в случае чего, взять основной удар внимания на себя и, конечно же, успеть представить Чонгука тем, с кем они неизбежно столкнутся. Чонгук сразу предлагает свой локоть, прежде чем они спустятся вниз, в водоём, кишащий крокодилами.
Народа действительно становится так много, что в доме можно спокойно потеряться и заблудиться в этой толпе, где многие из присутствующих видят друг друга впервые. Чимин, не отпуская локтя Чонгука, утягивает его в большую гостиную, куда все стекаются. И наконец Чимин находит глазами своего младшего брата, но не сказать, что торопится с ним поздороваться, летя сломя голову и распихивая всех на своём пути. Наоборот, пробирается сквозь толпу очень медленно, не спеша, словно готовится к какому-то взрыву, стекая по руке Чонгука от плеча к кисти, и снова переплетает их пальцы, будто боясь выпустить его, потерять.
— Чими-и-и-ин! — слышит он оглушающий крик младшего, который наконец заметил его и, в отличии от Чимина, начинает активно буриться к нему сквозь толпу.
— Чихён! — улыбается Чимин и выпускает руку Чонгука только тогда, когда брат оказывается уже возле них и широко разводит свои руки, чтобы накинуться с объятиями на своего старшего. Чимин, естественно, отвечает на эти объятия, но не так яростно.
— Я так соскучился! — восклицает Чихён, выпустив брата из своих цепких рук. — А это что за красавчик? — едва не прикусив кокетливо губу, спрашивает, заглядывая за спину Чимину, где стоит Чонгук. Тот не отходит от него ни на шаг, позволяя Чимину ощущать своё присутствие, даже не касаясь, но в трогательной сцене воссоединения семьи не участвует, только дежурно улыбается.
Чимин в этот момент на ощупь находит руку Чонгука, заведя свои за спину, перехватывает его ладонь и притягивает ближе, чтобы тот оказался не сзади, а рядом.
— Знакомься, это Чонгук, — поворачивает в сторону Чонгука голову, молча смотрит ему в лицо, кажется, не замечая того, что внезапно тонет в тёмных глазах напротив. И если Чимин старался изобразить максимально влюблённый взгляд, у него получилось блестяще, ему поверили, смущённо отведя глаза, но до реакции посторонних им обоим нет дела. Чонгук также неотрывно глядит на Чимина, улыбаясь так мягко, что щемит в груди. И прерывает этот момент деликатное покашливание со стороны. Чимин улыбается необычно нежно, делая всё очень естественно, а потом возвращает своё внимание обратно к брату.
— Чонгук, это мой младший брат, Пак Чихён, и, собственно, виновник сего торжества. А это его прекрасный жених, — указывая за спину Чихёна, где стоит довольно высокий, симпатичный, молодой альфа, — Ли Минхо, не меньший виновник, — смеётся. Сейчас в его словах и действиях нет фальши. И каким бы сложным ни был Чихён, Чимин всё равно его любит, как свою семью, как младшего брата, хоть порой не прочь и в глотку ему вцепиться да придушить понежнее.
Чонгук так же легко и естественно, как при встрече с его родителями, знакомится с женихами, словно они уже давно знакомы или вовсе закадычные друзья: нет никакой неловкости, стеснения, неуверенности. И когда рука Чонгука сама собой ложится на плечи Чимина приятной тяжестью, и он чувствует не только её вес, но и тепло, и твёрдость чужого тела даже сквозь ткань одежды, это почему-то ощущается так правильно, так нужно, словно через это прикосновение Чонгук делится с ним своими спокойствием и силой. Пережить этот вечер под его боком явно будет проще. И, чего отрицать, приятно.
Чонгук наклоняется к Чимину, закончив с ритуалом рукопожатий и поздравлениями, и жарко выдыхает ему прямо на ухо, невольно выискивая взглядом ажурную татуировку, снова прикрытую волосами:
— Почему уже не твой? — своим дыханием, касающимся чувствительной кожи, вызывает волну мурашек, а потом почти ловит ухо Чимина в свой рот, сделав вид, что хочет прикусить, но позволив Чимину в последний момент уклониться. Смеётся, довольный тем, что удалось его смутить, и всё-таки до уха Чимина добирается, но уже с другой стороны, аккуратно потерев мочку между пальцев.
Если бы не такая близость к Чихёну и Минхо, Чимин бы только попытался Чонгука по-доброму ударить локтем в бок, не больно, а лишь для того, чтобы тот так довольно не усмехался.
— Чтобы лишить тебя возможности издеваться и тихонько посмеиваться надо мной и дальше. Хотя позориться перед тобой ещё больше уже некуда, — и Чимин действительно улыбается, искренне, находя всё это забавным. Как бы он ни старался, но всё равно, сам или нет, буквально постоянно оказывается в каком-то неловком, нелепом и смущающем положении перед Чонгуком, грозясь сгореть по итогу от стыда. — А что? Понравилось? — вдруг неожиданно кокетничает Чимин. Словно расслабляется наконец, позволяя себе позаигрывать.
— Понравилось издеваться над тобой или что ты заявил на меня свои права? — широко улыбается Чонгук, охотно включаясь в эту игру, кто кого смутит первым, намекнув на что-то непристойное или сразу пойдя ва-банк и сделав предложение ниже пояса. — Мне нравится, — говорит он, интимно понизив голос и наклонившись ближе к Чимину, словно хочет, чтобы его услышал только он, потому что то, что он собирается сказать, предназначается лишь ему одному: — Нравится знать, что я твой, что я принадлежу тебе, — его рука под своей тяжестью соскальзывает вниз с плеча Чимина на его талию, и Чонгук обнимает его уверенно и по-хозяйски, без слов заявляя уже свои права на него. — А ты принадлежишь мне, — последнее выдыхает шёпотом на ухо.
Но Чимин к такому точно был не готов. Почему Чонгук звучит так правдоподобно? Или просто Чимину хочется, чтобы это так звучало? Чтобы это оказалось… правдой? Нет. С Чонгуком играть опасно, даже в такие безобидные игры, потому что он профи, безжалостный игрок, а Чимин сейчас эмоционально неустойчив.
— Ты правда чертовски хорош в своём деле, — шепчет в ответ Чимин. — Дьявол… — не повышая голоса, не ругается, а будто раскрывает истинное лицо Чонгука. Потому что таким он для него и является: дьявольски красив и обольстителен, что хочется перестать сопротивляться его чарам и поддаться, позволить утащить себя в эту манящую неизвестностью бездну. Чимин стреляет в него глазами, продолжая эту игру, в которой он заведомо проигравший. — Я почти поверил, — тихо договаривает, словно бы сожалея, что это всё неправда. Но ведь у него другая здесь цель. Он нанял Чонгука не для того, чтобы влюбить его в себя или самому в него по уши втрескаться. Но, кажется, чем дольше он рядом с Чонгуком, тем стремительнее он забывает о том, ради чего весь этот театр.
— Почти? — ласково улыбается Чонгук, поглаживая живот и бок Чимина, где лежит его рука. — Теряю хватку, придётся лучше стараться, чтобы ты поверил в то, что ты самый лучший и достоин только самого лучшего.
И пока они воркуют у стола с закусками, кто-то внезапно привлекает внимание, постучав по бокалу, чтобы произнести тост или подготовленную заранее торжественную речь. И, разумеется, это папа Чимина и Чихёна, который решил поприветствовать своих дорогих гостей.
— У всех есть бокалы? — спрашивает, приподнявшись на какую-то возвышенность, чтобы видеть всех и все хорошо видели и слышали его. — У кого нет, самое время им обзавестись, — легко смеётся. — Я бы хотел поприветствовать всех вас здесь, поблагодарить за то, что приехали и решили разделить с нами такое знаменательное событие, — папа говорит громко, ярко и лучезарно улыбаясь. Всё внимание присутствующих приковано к нему, в том числе Чимина и Чонгука, который не выпускает своего мнимого жениха из рук, так естественно и приятно прислоняя его к себе, приобнимая за талию. Чимин старается не сосредотачиваться на собственных ощущениях и реакциях своего тела и мозга на это.
— Честно говоря, мы очень долго думали, что первым в этом окажется Чимин, всё к этому шло и почти случилось, но в какой-то момент всё резко изменилось… — внезапно папу заносит совсем не туда, отчего Чимин моментально напрягается и ёжится, ища глазами официанта, разносящего выпивку. Чонгук это видит, чувствует напряжение под пальцами, которые мягко массировали шею у основания, и очень вовремя замечает нужного человека с подносом, с которого стягивает бокал чего-то покрепче шампанского и сразу же вручает его Чимину, улыбаясь ему и целуя нежно в висок.
Чимин замирает, только было хотевший сказать «спасибо»; что это очень вовремя. Но мурашки бегут даже по голове, а пальцы внезапно подрагивают, держа стеклянный бокал.
Чихён незаметно за ними наблюдает, улавливая даже такие мелочи. И словно бы по-детски соревнуясь, притягивает к себе ближе Минхо и ныряет ему под руки, становясь к нему спиной и обнимая себя его руками, сложив чужие ладони на своём животе.
Папа продолжает что-то говорить, уже не связанное с Чимином, слава Богу, а после наконец произносит, заканчивая свою пламенную речь:
— Давайте выпьем за наших женихов, Чихёна и Минхо. Пусть ваша жизнь будет счастливой, сладкой, но не приторной, — папа поднимает бокал, и все присутствующие делают то же самое, находя глазами виновников торжества.
— За вас! — говорит Чимин, повернув голову к брату и его жениху, а следом полностью осушает свой бокал, выпив что-то для себя непривычное, слишком крепкое и горькое, отчего хочется поморщиться, но он сдерживается, только крепче стискивая пальцами стеклянные стенки. — Боже, нет, какой отврат, — резко отворачивается Чимин к груди Чонгука и шепчет в неё. — Что это было? — дышит с открытым ртом, словно обжёг себе всю слизистую, но, по правде, от крепости этого алкоголя так и ощущается: горло и пищевод горят.
— Судя по запаху, это бурбон, — отвечает Чонгук так же тихо, опустив глаза к Чимину и наблюдая за тем, как тот прячется у него на груди и облизывает губы, стараясь быстрее избавиться от неприятного привкуса во рту. Чонгук держит руку на его шее сзади, поглаживая, едва заметно улыбаясь: Боже, ну очаровательно же, что Чимин даже пить не умеет. Чонгук, когда ему бокал протягивал, не ожидал, что тот решит сразу пить до дна залпом.
И совсем не вовремя вмешивается его младший брат, резко и как-то громко воскликнув:
— Чимин, у тебя новое тату?! — Чихён в два шага оказывается так близко, что Чимин вздрагивает. Хочет обернуться на брата, но тот успевает коснуться его шеи раньше, останавливая и принимаясь разглядывать татуировку за ухом, которую ещё не видел, но так удачно заметил, когда Чимин повернул голову. У Чонгука возникает нестерпимое желание деликатно, но жёстко взять руку Чихёна и убрать её, но он запрещает себе вмешиваться.
— Да, — коротко отвечает Чимин. Всё же отстраняясь от юрких пальцев и поворачиваясь к Чихёну лицом.
— Когда сделал? И почему на таком месте? Я едва заметил. Хорошо, что у меня зоркий глаз, — весело смеётся младший.
И Чимин уже готовится что-то ответить, хотя и не знает что, потому что слишком особенного значения у этого места нет: просто ему понравилось и захотелось именно там, потому что место укромное, почти интимное.
— Это специально, чтобы меня довести до бессонницы, — внезапно отвечает вместо Чимина Чонгук, властно привлекая Чимина к себе за плечи, ставя его с противоположной от себя стороны, оказываясь между ним и Чихёном, и если тот опять попробует нарушить чужие интимные границы, сразу встретится с выставленной рукой Чонгука. — Ведь это моё любимое место для поцелуев, — говорит, понизив голос, смотря Чимину в глаза и уже забыв о его бесцеремонном младшем брате.
Обычно Чонгук очень терпеливо относится к омегам, даже тем, кто ведёт себя откровенно вызывающе или намеренно нарывается на грубость. Чонгук в принципе почти никогда не отвечает на провокации, потому что его сложно задеть за живое и вывести на эмоции. Но младший брат Чимина вызывает у Чонгука стойкое чувство неприязни, причину которой он себе объяснить пока не может. Может быть, это вовсе и не его эмоции, и нужно время, чтобы разобраться, желательно на этот период сведя общение к минимуму и ограничившись научным методом наблюдения.
Чонгук медленно к Чимину наклоняется, к самому его уху, за которым так кокетливо прячется татуировка, которая Чонгуку правда нравится. И он не соврал, когда сказал, что это его любимое место для поцелуев — ему нравится, насколько чутко чувствительная кожа реагирует на малейшие его касания, даже на его дыхание.
— Хочешь, украду тебя отсюда? — спрашивает тихо, закрыв Чимина собой от чужих глаз, положив руку на его затылок, приобняв и плотнее прижав к своему твёрдому телу. Хотя со стороны наверняка выглядит так, будто он шепчет ему или нежности, или пошлости на ухо, и даже Чихён смекает, что он сейчас лишний. Очень удачно Минхо его уводит, потому что подъехал кто-то из их общих друзей, и они идут вдвоём их встречать.
А у Чимина встаёт ком в горле, потому что внезапно хочется ответить «да!». Да так, чтобы навсегда… Чимин пугается собственных мыслей, потому что это неправильно, так не должно быть, Чонгук не должен пробираться так глубоко… Но он тут не при чём. Это всё Чимин. Он сам позволяет, разрешает, подпускает, словно изголодавшийся по нежности и заботе щенок. И, кажется, он не может это контролировать, хотя и пытается, изо всех сил, но его защита слабая, особенно когда у него такой сильный противник.
Но не успевает Чимин что-то ответить, как слышит где-то позади себя до боли знакомый голос, который заставляет едва не оцепенеть. Чимин хватается за жилет Чонгука, словно страхуется на случай, если ноги его подведут и он начнёт оседать на пол, как тряпичная кукла. Хотя Чонгук по-прежнему его практически обнимает, укутывая своими руками.
И Чимин не удерживается, поворачивая голову туда, откуда слышал этот чёртов голос, глядит в толпу и видит своего палача. «Ничуть не изменился» — первое, о чём думает Чимин, глядя на своего бывшего. Юн Джону.
— Он здесь, — тихо говорит Чимин, повернувшись обратно к Чонгуку, но глаза на него не поднимает. — Вот тот, с синим галстуком и русыми волосами, — поясняет он Чонгуку, чтобы тот мог заметить нужного человека в толпе и знать, перед кем предстоит играть максимально усиленно, со всей отдачей.
И Чонгук смотрит. Не совсем добрым и приятным взглядом, скорее как хищник, который встретил на своей территории другого хищника. И тот не просто без приглашения пересёк границу, которую не имел права переступать, так ещё и хочет забрать то, что ему больше не принадлежит. Чонгук впервые ощущает в себе этот порыв оскалиться, зарычать и кинуться сразу в бой, без выяснения отношений и обстоятельств, просто по факту, что другого здесь быть не должно — и он ощущает это из-за омеги, который даже не его, которого он практически не знает, с кем знаком в лучшем случае полдня, и половину этого времени Чимин проспал. И Чонгук теряется, хмурится, старается справиться со своими демонами, почти успевшими вырваться наружу, когда он так неосмотрительно ослабил поводки, которые всегда держит очень крепко. Чонгук про себя всё прекрасно знает и осознаёт. Это для других он создаёт образ, от которого глаза слепит и дыхание перехватывает, но это лишь красивая обёртка. И то, что на самом деле находится под ней, скрыто от любых глаз. И сейчас точно не время и не место, чтобы показывать своё истинное лицо.
— Скажи, если он пойдёт сюда, — просит Чимин, чтобы у него была возможность подготовиться морально, набрать в лёгкие побольше воздуха. Но если так подумать, ему незачем подходить. Прошло уже несколько лет, и в этот период никто из них не интересовался жизнью друг друга.
— Хочешь с ним поздороваться? — усмехается Чонгук, задавая риторический вопрос. Чимин всё ещё прячется, хотя Джону даже не смотрит в их сторону, возбуждённо-игриво переговариваясь с одним из гостей, очевидно, омегой, который, кажется, готов ему отдаться прямо на фуршетном столе. А вот Чонгук с бывшего Чимина глаз не сводит ни на секунду, даже не моргает. И хорошо, что Чимин не видит выражения его лица в этот момент — он бы тогда побоялся оставаться с ним наедине, особенно ночью, в замкнутом пространстве общей спальни, не говоря уже о том, чтобы засыпать с ним в одной постели.
Но у Чимина есть проблемы куда посерьёзнее в той же степени долгожданной, сколько и нежеланной встречи со своим бывшим. Папе срочно понадобилось с чем-то помочь на кухне, куда не пустили ни отца, ни Чонгука, и они оба вынуждены остаться в гостиной без своих омег.
— Чонгук, — обращается к нему отец Чимина, и Чонгук с трудом переключает своё внимание с Джону на своего собеседника, — как давно вы с Чимином знакомы?
— Скоро год? — Чонгук выбирает вопросительную интонацию — не потому, что сомневается в своём ответе, а потому что хочет услышать, к чему был задан вопрос, словно уточняя «а что?».
Отец хмурится.
— Так странно, что за столько времени он ни разу не обмолвился о тебе, даже словом между делом… Раньше он был более открытым с нами, — давит тяжёлый вздох. Думает, это его вина, что Чимин закрылся от них с папой, но Чонгук придерживается другого мнения.
— У него был болезненный разрыв, на тот момент, когда мы встретились, он ещё не готов был к новым отношениям, — Чонгук говорит это всё в проекции на год назад, но, на самом деле, это про нынешний момент, потому что познакомились они, считай, только вчера. — Я думаю, даже когда эти отношения уже завязались, он отказывался их признавать и так называть. Тем более говорить о них кому-либо.
Отец внимательно его слушает и смотрит на него. Чонгук не пытается его обмануть. Он давно понял одну простую истину: если хочешь убедительно врать, скажи часть правды, скрыв за ней истину.
— Я рад, что в конце концов он познакомил нас; что решился пригласить тебя к нам домой.
Чонгук улыбается:
— Я тоже рад.
Папа Чимина зовёт своего супруга, тот с готовностью бежит помогать, видимо, с чем-то, где нужна суровая мужская сила, а Чонгук, убедившись, что ни Чимину, ни его родителям его помощь не требуется, снова выискивает взглядом свою цель. Находит затылок и спину, видит, как Джону идёт на задний двор. Прихватив с собой бокал игристого, первый попавшийся под руку, потому что принципиально алкоголь не употребляет ни в каком виде, Чонгук под прикрытием «а не поговорить ли по душам за бокальчиком-другим, о своём, об альфьем?» следует за Джону, пробираясь через толпу.
— От поклонников отбоя нет? — спрашивает так с ходу, остановившись рядом на веранде, куда курящие гости периодически выходят подымить.
— А? — Джону удивлённо на Чонгука смотрит, даже не понял, что вопрос был адресован ему, но прямой взгляд Чонгука, который умело вводит людей в заблуждение, прикрываясь своей милой улыбкой, подтверждает, что поговорить о наболевшем хотят с ним. — А, да… наверное. Если честно, я даже не знаю, как его зовут, — неловко смеётся и ведёт рукой по шее. — Я плохо запоминаю имена и лица, он сказал, мы виделись раньше, спрашивал про наших общих знакомых.
— Я здесь тоже никого не знаю, — охотно поддерживает эту тему Чонгук. — А если бы знал, половину предпочёл бы забыть.
Бывший посмеивается. Присматривается к Чонгуку внимательнее, явно заинтересованный в продолжении их общения. Чонгук улыбается ему также открыто, позволяя рассматривать и читать себя, как открытую книгу. Но совсем не ту, о которой многие думают, увидев обложку.
— Я тоже не хотел приезжать, но мне не оставили выбора, потому что я шáфер, — хмыкает Джону и зажигает электронную сигарету.
— Сочувствую, — Чонгук делает вид, что пьёт, пока Джону на него не смотрит, устремив взгляд куда-то вдаль. — Не люблю свадьбы. Тошнит смотреть на счастливые лица людей, когда своя личная жизнь не клеится.
— Есть такое, — Джону вздыхает, выпуская сладковатый пар. Чонгук старается не морщиться, когда ветер сдувает химический запах в его сторону. — Но я сам виноват. Облажался по полной. Теперь не знаю, как исправить свою ошибку. Наверное, нужно просто сказать ему правду…
Чонгук сощуривается. Готовится к финальной атаке, но она оказывается прервана. Кто-то из гостей любезно Чимину сообщил, что видел его спутника, выходящим на веранду, где Чимин его и находит. Но Чонгук не один. И второго альфу рядом с ним Чимин точно не ожидал увидеть.
Но у него уже нет возможности быстро юркнуть обратно в двери, сбежав, потому что Джону первым оборачивается на звук открытия дверей.
— Меня потерял, малыш? — быстрее всех реагирует Чонгук, отставив не глядя нетронутый бокал на столик. Переключает внимание Чимина на себя, избавив его от необходимости подбирать слова и как-то с Джону взаимодействовать. Может вообще сделать вид, что они не знакомы. — Извини, вышел подышать свежим воздухом, не предупредив.
— Ничего, — растягивает улыбку Чимин. — Я ведь всё равно тебя нашёл, — говорит и грациозно скользит по полу, оказываясь за считанные секунды прямо у Чонгука. Обнимает его сам, сплетая свои руки на мощной шее Чонгука. Но это скорее для того, чтобы совершенно точно иметь опору и почувствовать такую необходимую поддержку и не только моральную. В планы Чимина не входило так открыто контактировать с Джону в первый же день, но может и к лучшему. — Не бросай меня надолго, — почти урчит Чимин, а потом делает то, на что сам не рассчитывал и это скорее секундный порыв, который он не смог проконтролировать и удержать: Чимин нежно целует Чонгука куда-то в уголок губ, прикрыв при этом глаза.
Чимин точно знает, что Джону смотрит на них и видит всё, но Чимин упорно делает вид, что бывшего вообще не существует, будучи увлечённым своим возлюбленным. И в ответ его перехватывают за талию, прижимая к себе ближе и плотнее, отчего Чимину приходится едва не на носочки подняться, широко улыбаясь. Но улыбка его искренняя, не наигранная, не показательная: ему правда это приятно, хоть и признаться в этом сложно.
— Чимин… — неуверенно окликает его Джону, наконец не выдержав.
— О, Джону… Привет, — говорит будто отстранённо Чимин, обернувшись на оклик. — Чонгук, это Джону, мой бывший. Джону, это Чонгук, — поворачивается снова на Чонгука, глядит ему в глаза, улыбается, словно бы переговариваясь с ним о чём-то без слов, максимально игнорируя чужие взгляд и присутствие сбоку.
Чонгук на это знакомство только кивает, даже не порываясь пожать руку, как, собственно, и сам Джону. Чонгук сосредоточен на Чимине, но на самом деле отслеживает реакцию его бывшего, анализируя малейшую мимику, хочет понять, о чём тот думает и что чувствует, когда смотрит на него и Чимина.
— Рад тебя видеть, — говорит Джону, на что Чимин лишь тактично молчит, но не прекращает улыбаться — Чонгуку, конечно же, потому что откровенно не может сказать того же о Джону, что рад его видеть. — И давно вы… — хочет спросить «знакомы», но будто сам исправляется, запнувшись. — Вместе?
— Уже год, — гордо отвечает Чимин. — А кажется, будто только вчера, — и эту иронию понимает только Чонгук, тонко улыбаясь в ответ.
— Понятно. Хорошо смотритесь, — подмечает Джону, чувствуя неловкость и некий неуют, будучи тут третьим лишним.
— Спасибо, — улыбается Чонгук, плотнее прижимая Чимина к себе, и наклоняется к нему, урча практически в губы, но Джону, ясное дело, всё слышит: — И всё потому, что нам хорошо друг с другом, да, любимый?
— Ладно, не буду вам мешать. Я пойду. Ещё увидимся, Чимин, — Джону будто нажимает намеренно на его имени. Но не задерживается, правда почти сразу удаляясь.
И дождавшись, когда тот уйдёт, Чимин хочет отстраниться, но чувствует, что хватка Чонгука не слабеет. Чимин замирает, смотрит на Чонгука, мягко скользя взглядом по его лицу, считывая его эмоции, пытаясь понять причину: рядом никого нет, Джону ушёл, а те, кто выходит на задний двор перекурить, даже не обращают на них внимания, чтобы продолжать играть свои роли. Но Чимин не вырывается, не отстраняется силой, позволяет себя удерживать столько, сколько хочется Чонгуку, потому что самому Чимину это, чёрт возьми, нравится. Он не знает, что с этим делать, но сопротивляться просто не может, даже если пытается. И только спрашивает, находясь всё в том же положении, глядя прямо в глаза:
— О чём вы говорили?
А руки так и жаждут пройтись по чужим волосам, аккуратно уложенным. Коснуться Чонгука так же, как он позволяет себе касаться Чимина, без предупреждения. И Чимин понимает, что это всё фальшь, но ничего не может с собой поделать.
— Ни о чём важном, — мягко отвечает Чонгук, по-прежнему Чимина не выпуская. Хотя рядом никого и причины удерживать его нет, но пока тот не вырывается и не просит его отпустить, Чонгук не спешит разжимать руки. Вспоминает узор татуировок на спине и ведёт по ним рукой снизу вверх, до полумесяца у основания шеи. — Ты не говорил, что он шáфер на свадьбе.
— Не думал, что это имеет значение, — честно отвечает Чимин, чувствуя эти касания. Ему хочется прикрыть глаза, сосредоточиться на этих ощущениях сквозь ткань одежды. Чёрт. Да что с Чимином не так? — Он лучший друг Минхо… — признаётся Чимин. — Мы были вместе задолго до того, как Минхо начал встречаться с Чихёном. Можно сказать, мы их и свели, — Чимин меняется в лице, переключаясь на воспоминания. Он переминается с ноги на ногу, стоя почти на носочках, а потом всё-таки пытается опуститься на всю стопу, выскальзывая из рук Чонгука. Если он его не отпустит в ответ — у Чимина остановится сердце. Это всё вышло слишком волнительно… Этот момент, этот Чонгук…
Чимин уже совсем не понимает, что делает и зачем. Чем всё это закончится? С чем он по итогу останется? И уверен — ни с чем…
— Может, вернёмся? — неловко спрашивает, бросив взгляд на двери, ведущие обратно в дом. Там шумно, людно, но хотя бы он не будет с Чонгуком наедине, когда тот буквально выворачивает его наизнанку своим взглядом. Зачем он это делает? Чего пытается добиться? Чиминовой тахикардии? Браво, миссия успешно выполнена!
Секунда, две, и Чонгук его всё-таки отпускает, когда показалось, что не отпустит уже никогда. Он только кивает, соглашаясь с тем, чтобы вернуться обратно, если Чимину так хочется. Он бы с удовольствием посидел тут, может быть, даже не один, а вдвоём. Или вовсе предложил куда-нибудь свалить. Не быть ему точно никогда ведущим на свадьбе — он реально не переносит такие празднования. И если бы не Чимин… в жизни бы тут не оказался.
Чонгук берёт его за руку и переплетает их пальцы, прежде чем открыть для него дверь, пропуская вперёд. И руки его не отпускает, играясь с пальцами, отвлекая больше себя, чем Чимина, от желания начать снова искать взглядом этого Джону. Они ещё не закончили.
И Чимин может сказать, что пережил этот вечер только благодаря Чонгуку. Но почему-то Чимин уверен и в том, что будь на месте Чонгука кто-то другой, кого бы мог Чимин выбрать вместо него, то всё было бы иначе, не так, сложнее, тяжелее. Чимин пока оправдывает это только профессионализмом Чонгука, яростно отмахиваясь от других причин, которые упорно лезут в голову и не только.
Он измотан, и по окончании всего этого балагана Чимин мечтает только об одном: принять душ и завалиться в кровать. Но вспоминает о том, что спать ему придётся в одной постели с Чонгуком, только на пороге комнаты, куда уже вошёл, а за ним следом и сам Чонгук.
— Кто первый в душ? — спрашивает Чимин, обернувшись на Чонгука, который уже успел снять жилет и, расстегнув узкие манжеты рубашки, начал расстёгивать верхние пуговицы. Чимин снова зависает на нём, не может оторвать взгляд от того, как красивые, длинные, жилистые пальцы вытягивают пуговицы из петелек одну за одной. Кажется, даже не слышит ответа, который Чонгук озвучивает, только смутно видит, как двигаются его губы.
Чонгук уступил Чимину первым, но тот стоит, не двигается, смотрит на него, и Чонгук сам замирает, пытаясь понять по лицу Чимина, о чём тот думает, когда у него такой пустой взгляд. Хочет спросить его, всё ли в порядке, но Чимин внезапно приходит в себя и буквально сбегает в ванную, забыв прихватить свои сменные вещи и то, в чём собирается спать. Обычно, он спит в одних шортах, а иногда и в одном лишь нижнем белье, потому что пижамы и прочее его стесняют, а Чимин привык и очень требователен к комфорту. И стоя в душе под горячими, расслабляющими струями воды, он ни хрена не расслабляется, а только ещё больше напрягается. Потому что когда больше нет никого, кроме Чонгука, никаких других раздражителей, людей и тех, кто мог бы занять его мысли — Чимин думает только об одном альфе, чьи сильные руки и горячие прикосновения до сих пор ощущает фантомными теплом и давлением на своей коже.
Чимин пытается смыть с себя весь этот безумный день, хаотичный вечер, но неизбежно возвращается мыслями к тому, как необдуманно поцеловал Чонгука. Пусть даже это был едва ли не детский, целомудренный поцелуй. Чмок, если быть точнее. Но… Они о таком не договаривались, не обговаривали, а Чимин яро заявил, что никакого интима. И что теперь Чонгук думает? Хотя это и к интиму-то не отнесёшь, но Чимин запаривается на этот счёт. А ещё не замечает, как неосознанно гладит пальцами свои губы, вспоминая, какая нежная кожа на лице Чонгука на ощупь, какие мягкие и приятные его губы, хоть и зацепил он только их краешек, как раз там, где пирсинг, о котором Чимин думает буквально с первого дня, как увидел Чонгука на экране своего ноутбука. Да что за проклятье!
Он выбирается из душа, наматывает на бёдра полотенце и выходит из ванной неуверенно. Просто переодеться перед Чонгуком, будучи хотя бы в нижнем белье, — это одно. А выходить полностью обнажённым, распаренным, с одним лишь полотенцем, прикрывающим его зад, которое в любой момент может сорваться от неосторожности… Но выбора нет, а трусливо прятаться в ванне — глупо и подозрительно. Чимин пересекает комнату быстро, на всякий случай придерживая узел полотенца рукой, берёт свои вещи и также быстро и молча возвращается обратно, прикрыв дверь ванной. И вот, когда на нём уже футболка и шорты, он снова показывается Чонгуку, который полулежит на кровати, напряжённо и, как Чимину кажется, раздражённо печатая в телефоне — даже не замечает его прихода. В какой-то момент Чимину становится интересно, чем Чонгук занят, но спрашивать не собирается, это не его дело. С какой стати Чонгуку ему о таком рассказывать или делиться?
Чимин выглядит уставшим, но по-прежнему ухоженным: его лицо блестит от нанесённой ночной увлажняющей маски, а губы кажутся ещё ярче и сочнее, также покрытые питательным бальзамом с каким-то приятным, ненавязчивым ароматом, который можно почувствовать, окажись слишком близко. Чонгук наконец отрывает взгляд от экрана и смотрит на Чимина. Не моргает долгих несколько секунд, а потом делает это как-то заторможенно несколько раз подряд.
— Можешь идти в душ, я уже всё, — осторожно сообщает Чимин. Ложится в кровать, накрываясь сразу одеялом, врубив перед этим кондиционер на оптимальную температуру для сна через пульт управления на стене у входа в ванную. Он очень устал, но более чем уверен, что сон ему этой ночью не светит. Не рядом с Чонгуком в одной кровати. И нет, конечно же, никакого интима, и он не будет на него бросаться, как голодная собака на кусок мяса. Как бы долго не было у Чимина секса, он не до такой степени отчаявшийся. Если бы он и хотел от Чонгука секса, то только не в той перспективе, где Чимину придётся за это платить, а для Чонгука это будет его работой, не более.
Чонгук кладёт телефон на прикроватную тумбочку и спускает босые ноги на пол. Он уже снял с себя костюм, повесив его обратно на вешалку, и остался только в нижнем белье — ему в душ идти. Оборачивается на Чимина через плечо, перехватив его взгляд, когда тот попробовал украдкой рассмотреть мышцы на его спине, но не вышло.
— Ложись спать, ты выглядишь уставшим, — говорит он, имея в виду, что его ждать не надо. И, уходя в ванную, забрав с собой нужные вещи, гасит свет, а за собой плотно закрывает дверь, чтобы не беспокоить Чимина шумом.
Чонгук моется утилитарно, как в армии, не тратя зря воду и время. Собирает волосы в хвост, чистит зубы, наносит уходовые средства на кожу перед зеркалом, висящим над раковиной. Останавливается и смотрит на своё отражение. Знает, что не должен был здесь оказаться, но какого-то чёрта сам же пошёл против всех своих правил: не влезать в чужие отношения, не играть роль подставного жениха, не участвовать в свадебных мероприятиях. Может, всё дело в том, что Чимин напомнил ему о том омеге, первом и последнем, кого Чонгук, как он думал, когда-то любил? Или была другая причина согласиться без долгих размышлений и метаний?
Он ведь в самом деле согласился почти сразу, как вступил с Чимином в переписку, когда тот внёс залог. И Чимин честно ответил на все его вопросы, а Чонгук получил ответы, после анализа которых должен был вежливо извиниться и категорично отказаться в этом всём участвовать. Ага, так он и сделал. На работе даже врать пришлось, что он едет к своей семье, которую век не видел и ещё столько же не видел бы. Тэмин ему не поверил, ясное дело. Точно знает, что Чонгук проворачивает какие-то тёмные делишки за их спинами. Тэмин слишком хорошо его знает, и это временами чертовски неудобно.
Телефон Чонгука, оставленный на тумбочке, вибрирует от входящих сообщений, которые загораются уведомлениями в верхней части экрана. Тэмин не оставляет попыток доебаться, но Чонгук пока ещё держится. Злой, как зараза, и злится больше на себя, чем на этого Джону, которого какого-то чёрта хочется придушить, словно тот не Чимина когда-то бросил, а несуществующего младшего брата самого Чонгука, над которым перед этим надругался.
Чимин же, устроившийся в кровати удобнее, поправляет в последний раз подушку под головой, слышит этот непрерывно жужжащий чужой телефон. Естественно, он не пытается заглянуть в экран, чтобы хоть краем глаза увидеть, кто может писать Чонгуку — он не так воспитан, — даже из соображений того, что, может, Чимин выдернул Чонгука из его жизни и увёз в другой город, а у того там личная жизнь полным ходом. Но это всё дурные мысли, от которых надо просто избавиться. Какая бы ни была у Чонгука личная жизнь, бурная или спокойная и размеренная в компании прекрасного, ему под стать омеги, эскорт — его работа. По большому счёту, он находится в рабочей командировке, а потому Чимин не должен чувствовать ни угрызений совести, ни… ревности? Вот так неожиданно. Но, очевидно, это лишь потому, что Чонгук великолепно играет, будучи таким альфой, о котором можно только мечтать, а потому червячок внутри неприятно подгрызает.
Но неугомонность того, кто никак не успокоится, продолжая терроризировать Чонгуков телефон, не даёт Чимину возможности об этом не думать, не развивать и раскручивать эти мысли по полной программе, загоняя Чимина в угол вместе с его непонятными эмоциями и чувствами.
Чимин неосознанно раздражается: хочется взять этот телефон и швырнуть куда подальше, лишь бы умолк и не подрывал Чиминово из без того шаткое психическое состояние. Но он слышит, что Чонгук закончил с душем, а значит, вскоре вернётся и ляжет в постель, а Чимин не должен выглядеть так, словно всё это время его ждал, даже если Чонгук сказал ему этого не делать. И потому Чимин быстро отворачивается, притягивает к себе одеяло и поджимает его край под грудь, обнимая, почти скрутившись калачиком. Закрывает глаза только тогда, когда дверь в ванную открывается.
Чонгук выходит из ванной. Света с улицы ему более чем достаточно, чтобы тихо перемещаться по чужой комнате, ничего не задев и ни о обо что не споткнувшись. Ложится максимально осторожно на свою половину кровати и укрывается одеялом только для того, чтобы приглушить свет от телефона, который берёт в руки. Ответив на все срочные рабочие вопросы, сразу после личного «ты мне скажешь уже, где ты? и с кем?» Чонгук желает Тэмину спокойной ночи, чего не делает никогда, так что тот сразу понимает, что его послали на хер самым коротким и быстрым путём. Чонгук включает беззвучный режим и кладёт смартфон обратно на тумбочку, перевернув экраном вниз. Ложится на бок, спиной к Чимину, закрывает глаза и уговаривает себя заснуть. Долго мучиться не приходится: незаметно проваливается в сон, вслушиваясь в чужое дыхание за своей спиной.
А Чимин не спит. Не может, как и предполагал, а потому даже не насилует себя попытками, только лежит неподвижно, чтобы не мешать Чонгуку и не выдавать того, что он всё это время и не спал. Он прислушивается ко всем звукам в тишине, но больше всего к тому, как дышит альфа за его спиной. Проходит не так много времени, и Чимин слышит, как Чонгук начинает сопеть, очевидно, заснув. У Чимина уже онемел бок, на котором он лежит, а потому он осторожно поворачивается, ложась на спину, но в сторону Чонгука смотреть будто боится. Чимин пока только глядит в потолок, сложив руки поверх одеяла. Но надолго его не хватает, и он неизбежно поворачивает голову в сторону Чонгука, видя его широкую, обнажённую спину, прикрытую одеялом только до пояса. В слабом, пробивающемся сквозь широкие окна уличном освещении он видит, как медленно двигаются чужие плечи от мерного дыхания. Первое, о чём Чимин думает: «не холодно ли ему?». Может, укрыть его получше? Но он боится прикасаться, чтобы не разбудить. Только поворачивается лицом к Чонгуку, продолжая наблюдать за его спиной и борясь с желанием потрогать шикарный рельеф мышц спины подушечками пальцев, пройдясь ими от основания шеи до самой поясницы.
И довольно ожидаемо Чимин начинает ощущать чужой аромат. Тот самый, который почувствовал ещё при первой встрече в аэропорту и который его будто преследует, заманивая в свой дурманящий плен. Чимин неосознанно придвигается ближе, чтобы вдохнуть его глубже, а после и вовсе рискует настолько, что надо бы себе влепить пощёчину, чтобы прийти в себя, опомниться: он придвигается непозволительно близко, нависая лицом над шеей Чонгука, и опускается ниже, едва не коснувшись губами горячей кожи, жар которой ощущает даже на расстоянии. И снова вдыхает этот волнующий запах, желая насытиться им, переполнить им свои лёгкие, потому что он ему нравится, он его дурманит, пьянит, выводит из равновесия.
Но когда Чимин видит и слышит чужой хрип сквозь сон и то, как рука Чонгука приходит в движение, очевидно для того, чтобы сменить положение или того хуже, Чонгук хочет перевернуться на другой бок всем телом, Чимин быстро падает на свою подушку, не успев отвернуться обратно, а лишь замерев вот так, лицом у спины Чонгука, слишком близко. Крепко закрывает глаза, вслушиваясь в чужое дыхание и чувствуя слабое движение. Молится, чтобы всё обошлось, Чонгук не повернулся и не спалил его. Он ждёт какое-то время вот так, чтобы Чонгук наверняка уснул обратно так же крепко, и в какой-то момент он даже не замечает, как сам проваливается в сон, убаюканный этим запахом и теплом чужого тела рядом.
