Альфа напрокат

      Чонгук ещё спит, а вроде и нет: сознание уже фокусируется на телесных ощущениях, возвращаются окружающие звуки и запахи, но возможности пошевелить хотя бы пальцем, не говоря о том, чтобы поднять веки, нет. Чонгук лежит на боку и слушает утреннюю тишину: окна в комнате закрыты, потому что работает кондиционер, и в спальню не доносятся ни пение птиц, ни шум проезжающих по ближайшей дороге машин. В доме тоже тихо: все ещё спят. И поэтому единственный звук, на котором Чонгук сосредотачивается, это чужое ровное, медленное дыхание: Чимин спит крепко. В его руках. Прижимается к нему, уткнувшись носом в грудь. Они лежат лицом друг к другу. Рука Чонгука, на которой Чимин лежит головой, уже затекла и онемела. Но несмотря на дискомфорт, Чонгук не двигается. Глубоко вдыхает чужой запах, исследует свои ощущения: как это, когда Чимин вот так близко, такой тёплый и живой, так трогательно сопящий во сне. Чонгуку не хочется его отпускать. Хочется сжать руки сильнее, привлечь к себе ближе, крепко обнять не только руками, но и закинуть ногу на его бёдра, чтобы создать максимально плотный контакт. И одежда на Чимине тоже определённо лишняя. Чонгуку хотелось бы прикоснуться к его обнажённой коже. И он не удерживается от соблазна. Знает, что любое его неосторожное движение может Чимина разбудить, смутить и в итоге разозлить, но всё равно рискует: медленно смещает свободную руку с его бока вниз, забирается под подол футболки, собирая её пальцами, а потом широкой ладонью максимально медленно ведёт вверх по его спине, не чувствуя узора татуировки, но зная, что она там — и его большая ладонь скользит по ней вверх. А потом также плавно спускается вниз. И это так приятно — чувствовать эту бархатную, тёплую кожу, — что у Чонгука самого бегут мурашки. А Чимин молится, чтобы мурашки не пошли у него, хотя он чувствует, что кожа уже на грани, ощущая этот щекочущий импульс по телу. Он проснулся не сразу, где-то на середине пути ладони Чонгука, но так и не осмелился выдать себя. Не смог резко отпрянуть, осознав, что лежит прямо у Чонгука на руке вместо подушки, уткнувшись носом в его горячую, обнажённую грудь, потому что, во-первых, ему неловко и стыдно, что он позволил себе такое, не проконтролировав себя во сне — хотя это, блин, нереально. А во-вторых, ему чертовски это нравится. Чонгук такой приятный, горячий, большой, Господи-боже, такой удобный, даже в таком положении. А его тёплый, уютный запах действует на Чимина как-то слишком правильно неправильно. И Чимин включает всё своё актёрское мастерство, на которое только способен, хотя не может им похвастаться, от слова «совсем». Но на то, чтобы притвориться спящим, много ума ведь не надо, правда?! Чтобы принять глупое решение сделать вид, что он спит, точно не надо. И Чимин правда держится как может, эгоистично наслаждаясь этими прикосновениями, пока они не начинают предательски отзываться спазмом в паху и неизбежно пускать по коже мурашки толпами. Ещё минута таких поглаживаний, и Чимина сдаст с потрохами его собственный член, встав так не вовремя. Конечно, в этом нет ничего такого: утреннее возбуждение — вполне естественное явление, но не тогда, когда Чимин навертелся в кровати так, что оказался в чужих объятиях, от которых у него встал. И даже если бы это оказалась и правда утренняя эрекция, хрен бы в неё поверил Чонгук, прекрасно зная, что сам же делал всё это время с Чимином. А потому Чимин пробует пошевелиться, намекая, что он проснулся или медленно просыпается, чтобы проверить, что будет делать Чонгук: так же продолжать свою крошечную пытку или сделает вид, что ничего не было, резко убрав руку? Чонгук замирает, Чимин чувствует и слышит, как останавливается его дыхание и застывает грудная клетка. Но руку, которая лежит где-то чуть ниже лопаток Чимина, не убирает. И больше ничего не происходит. Чимин не выдерживает первым. Всё-таки открывает глаза и поднимает голову на Чонгука, но отлипать от его руки не торопится. Хочет увидеть чужое лицо перед тем, как отстраниться от него и… Нет, в этот раз он привычно и виновато извиняться не станет, хотя это было бы логично, оправдано, уместно и, возможно, необходимо. Но он не хочет просить прощения за то, что ему доставило удовольствие, хоть и таким почти незаконным путём. Чимин даже готов взять ответственность за то, что допустил такое своё поведение, яростно заверяя ещё в начале, что не ждёт никакого интима. И он не ждёт, но уже не уверен, что не хочет этого. Если Чонгук потребует объясниться, каким образом Чимин приватизировал его руку, пока тот спал, и так нагло к нему прижался, попробует это сделать, не прибегнув ко лжи. И он смотрит Чонгуку в глаза, неотрывно. Молчит. Не видит никакого отрицания или недовольства, хотя откуда ему взяться, если Чонгук минутой ранее бесстыдно гладил Чиминову спину, нырнув без спросу к нему под футболку? Очевидно, ему это было приятно не меньше, чем самому Чимину. Чонгук всматривается в сонные, но более чем осмысленные глаза напротив. Водит взглядом по лицу Чимина, изучая его брови, ресницы, нос, намеренно или нет к его губам не опускается, словно боится, что это или будет воспринято неправильно, или одними объятиями и поглаживаниями этим утром они уже не ограничатся. Когда молчаливая пауза затягивается, Чимин всё-таки приподнимается, упёршись локтем в постель. А после выравнивается и обеими ладонями находит опору в кровати, упёршись в неё между животом Чонгука и своим плечом, чтобы приподняться и сесть удобнее. Такая приятно тяжелая и горячая рука Чонгука соскальзывает с его бока — Чонгук не пытается его удержать. Чимин молчит, глядя ещё с полсекунды на Чонгука, а после наконец отворачивается и собирается встать с кровати, но делает это не резко и быстро, как мог бы, если бы испугался всего этого. Он делает всё по-утреннему медленно, а потом снова поворачивается к Чонгуку перед тем, как подняться на ноги. — Доброе утро, — спокойно говорит Чимин. — Не сильно затекла рука? — спрашивает, действительно переживая на этот счёт. Он не хотел доставлять Чонгуку дискомфорт, особенно во время сна, но как так вышло, что он буквально забурился к нему в объятия, сам не знает. Думать о том, что ему так сильно не хватает чьего-то тепла, не хочется. Чонгук пробует подвигать правой рукой — по крайней мере, моторика присутствует, хоть чувствительность всё ещё хромает. — Всё в порядке, — улыбается Чонгук, который всё так же лежит в кровати Чимина, можно сказать, практически голый и выбираться не спешит. По привычке тянется рукой к тумбочке, вспоминает, что не у себя дома, а очки забыл достать из рюкзака и положить рядом, и вздыхает. Лицо Чимина, как и его выражение, когда тот уже встал и отошёл, он видит хреново. Интонация его голоса ни о чём ему не говорит. Чимин злится? На его месте Чонгук бы злился, потому что это не только нарушение рабочей субординации, но и интимных границ, куда едва знакомого человека не пустишь. А тот взял и вот так нагло, без разрешения или просьбы, влез. Но Чимин не ругается. Чонгук подслеповато щурится, всматриваясь в его лицо, а потом привстаёт на локтях. Ждёт, что Чимин что-то скажет, а он тогда уже как-нибудь выкрутится. Ему же не впервой, верно? Попадать в щекотливые ситуации — однозначно, работа такая, подразумевает подобные риски. А вот чтобы он сам к клиенту полез? Это уже край непрофессионализма и на него совершенно не похоже. Наверное, ложиться спать в одну кровать было слишком самонадеянной затеей. Чимин подходит к своей тумбочке, берёт в руки телефон лишь для того, чтобы проверить, который сейчас час. Ещё слишком рано, Чимин уверен, что в доме ещё все спят. А сегодня предстоит не менее насыщенный день, потому что днём им нужно переехать в загородный дом, где будет проходить празднество, а на вечер запланирован мальчишник. Единственное, о чём Чимин думает и что его немного радует, это то, что он сможет оправданно напиться, чтобы хоть немного разгрести эту кашу в голове и в душе. Плевать, что это не лучший способ, но других вариантов у него сейчас попросту нет. — Ещё очень рано, — говорит Чимин, положив телефон обратно. — Тебе не обязательно так рано вставать, можешь спать дальше, если хочешь. Я могу родителей попросить перевезти наши вещи. Сегодня мы по отдельности, — и в голосе слышится что-то вроде… грусти? Но это можно оправдать тем, что ему просто проще рядом с Чонгуком вывозить это всё, так как Чонгук уже не первый раз перехватывал удар на себя, спасая Чимина от неловких и неудобных вопросов его семейства и не только. — Вечером — да, — соглашается Чонгук с тем, что им придётся разделиться, но он против того, чтобы порознь проводить начало дня. — Съездим сами вещи отвезём, если ты не против, а потом я тебя подкину на мальчишник, а сам поеду на свой. Чонгук в курсе расписания на сегодняшний день: Чихён вчера слишком громко и бурно рассказывал о своих планах, как он оттянется по полной перед тем, как стать тихим, покорным и целомудренным замужним омегой. Что-то Чонгуку подсказывает, может быть, опыт или хорошие знания в психологии, что Чихён даже полпути к этому идеализированному образу не осилит. Это вообще не про него. А вот Чимин… кажется более домашним, рядом с ним уютно. И Чонгук чёрт знает, зачем ему эта информация, как будто он собирается её использовать при выборе партнёра. Решил же уже для себя много лет назад, что у него никогда не будет ни омеги, ни семьи. Чимин кивает, соглашаясь с таким планом, и подходит к своему чемодану, аккуратно перебирая в нём свою одежду. Ищет то, что заранее подготовил для себя на предстоящий мальчишник омег, зная заранее весь список запланированных его семьёй мероприятий до свадьбы, о которых также сообщил и Чонгуку ещё в самом начале их переговоров. Достаёт и оставляет на кресле: гладить там нечего, потому что дресс-код не обязывает к официалу, можно надеть всё, что душе угодно, лишь бы не голышом. — Я схожу в душ, а после спущусь вниз, посмотрю, чем можно позавтракать. Хочешь чего-то определённого? Кофе само собой разумеется, но, может, ты привык к определённому виду завтрака?! — спрашивает Чимин перед тем, как юркнуть за двери ванной. Кажется, он всё ещё чувствует эти чужие касания на своей коже, но старается максимально от них абстрагироваться. Но поднимать эту тему он не хочет, потому что сказать ему нечего: он не возмущён этим, может, немного удивлён, слегка дезориентирован, но расспрашивать Чонгука о причине этого порыва он боится, потому что почему-то не хочется услышать то, что это было что-то машинальное, вроде просто привычки, потому что он так делает часто. Вообще не хочется думать о том, что Чонгук делает с другими, как он себя ведёт, как обольщает омег, как с ними… спит. Ну нет же. Чимин не будет об этом думать. Ни в коем случае. — Я думал съездить в какое-нибудь кафе и позавтракать там, чтобы не напрягать твою семью. Составишь мне компанию? — Чонгук всё-таки из кровати вылезает, всё равно уже проснулся. Раз рано, значит, сходит на пробежку — спортивный костюм и кроссовки он с собой прихватил. Поищет площадку, где можно провести тренировку: турника, брусьев и наклонной скамьи ему вполне хватит, чтобы проработать все группы мышц и не чувствовать себя дедом-инвалидом, приволакивающим одну ногу и после каждого похода в туалет и присаживания на унитаз хватающегося за поясницу. Хотя, конечно, это больше психологический дискомфорт, чем физический: за пару дней отсутствия физических нагрузок ничего с ним не случится. Но Чонгук ненавидит жить вне своего привычного графика. И тренировки, особенно силовые, — неотъемлемая часть его образа жизни. Находит в рюкзаке свои очки, надевает, потому что линзы оставил в ванной, а там Чимин — беспокоить его с учётом того, что утром случилось или, можно сказать, не случилось, уже перебор. Поэтому он переодевается в спортивный костюм, затягивает волосы в хвост резинкой, собрав их на ощупь, зачесав пальцами назад, и возвращается, чтобы застелить кровать и взять свой телефон. Успеет сделать пару рабочих звонков, пока бежит. Из-за разницы во времени Тэмин уже давно трудится в поте лица. Чимин соглашается с предложенным Чонгуком вариантом, ничего не имея против позавтракать вне дома, даже несмотря на то что родители вряд ли бы напрягались в этом плане, готовя для них завтрак, если учесть, что после кейтеринговых компаний всегда остаётся много еды, потому что готовится она с запасом. Поэтому если бы и напрягся, то только Чимин, готовя для них еду. Он тратит в дýше не так много времени, приводя себя в порядок и сразу укладывая волосы, создавая им мокрый эффект, зачёсывая почти всю длину назад. И только более короткие, вьющиеся пряди остаются у лица, спадая на лоб. Он выходит из ванной уже собранный, одетый, видя, что Чонгука нет: он слышал из ванной, как тот сказал ему, что выйдет на короткую пробежку. Задумывается о том, не послужил ли тот раз, вчера, когда Чимин переодевался прямо при Чонгуке, своеобразной провокацией для него, что тот не удержался от тактильного и такого, можно сказать, интимного контакта сегодня утром. Хотя у Чимина и мысли не было провоцировать Чонгука. Вчера он долго находился в прострации, особенно выбитый из равновесия тем, что сказал Чонгук. А потому сегодня он прихватил все вещи с собой в ванную и выходит оттуда уже полностью готовый и по-своему нарядный. Мальчишник как-никак. Чимин позволил себе немного дерзости в образе, натянув обтягивающие, слегка грубые чёрные кожаные штаны, дополнив образ свободной, оверсайз бархатной рубашкой такого же цвета, с провокационно глубоким вырезом на груди. И он бы мог его уменьшить, будь у него больше пуговиц в нужном месте, но таков фасон, а Чимин не чувствует себя в ней неловко или слишком откровенно — будь это так, он бы её не купил. Ему всё нравится. И для удобства он заправил её за пояс штанов только спереди, оставив сзади возможность подолу свободно развеваться и не сковывать его движения. Чимин засовывает в задние карманы своих штанов телефон и бумажник и выходит из комнаты, спускаясь вниз, на кухню, чтобы чего-нибудь попить, потому что хоть он и немного вчера выпил, его всё равно сушит. И на кухне он неожиданно обнаруживает папу, заваривающего свежий кофе — он терроризирует кофемашину и явно озабочен головной болью. — Доброе утро, пап, — Чимин подходит к холодильнику, доставая оттуда графин с апельсиновым соком. Наливает себе в стакан. — Кажется, я слишком стар уже для этого, — почти безжизненно произносит папа. — Ты просто слишком много выпил мартини вчера, — сочувственно похлопывает папу по плечу Чимин. — Сока налить? Может, выпьешь что-то от похмелья? — заботливо предлагает, но не может сдержать улыбки на лице, потому что папа выглядит забавно: растрёпанный, не такой собранный, как обычно, откровенно помятый, постанывает. — Если только у тебя есть волшебное зелье… — хрипло отвечает. — Вся эта аптечная муть мне не помогает. Говорю же, я уже старый, всё… приплыли тапочки к дивану, — не выдерживает и опирается обоими локтями о столешницу, на которой стоит перед ним кофемашина и надрывается, готовя ему самую большую порцию кофе. Прикрывает лицо ладонями. Чимин смеётся и помогает папе достать горячую кружку из кофемашины. Отказывает ему в сахаре, аргументируя это тем, что если тот не хочет ещё и блевать, то сейчас сахар точно лишний, да и от сахара у того ещё больше разболится голова. И перед тем, как Чимин уходит с кухни обратно, не уверенный, вернулся уже Чонгук с пробежки или нет, папа делает ему комплимент насчёт внешнего вида, игриво подмигивая, уточнив, как это Чонгук позволил Чимину так разодеться. И это лишь шутка, потому что папа точно знает, что Чимин не из тех, кто бы намеренно провоцировал своего альфу и тем более совершал непростительные глупости даже по пьяни. И больше в таком вопросе папа переживает за младшего сына, чем за старшего. Чимин возвращается в комнату — Чонгука ещё нет. Чимин решает занять это время с пользой: берёт ноутбук и садится в кресло. Чонгук возвращается через полчаса, как ушёл, успев не только оббежать спринтом с короткими передышками весь район, но и найти достойную спортивную площадку с крытыми тренажёрами, где провёл быструю, больше разминочную тренировку. Пропотеть он успел знатно, а потому когда возвращается домой и с порога сталкивается с Минхо, тот смотрит на него подозрительно и, стоит полагать, неодобрительно. Сам Минхо только-только вылез из кровати, почуяв запах кофе, а вероятнее, захотев пойти отлить после количества выпитого вчера алкоголя. — Ты бегал, что ли? С утра прям? Ненормальный, — комментирует Минхо внешний вид Чонгука, поняв, что тот ни свет ни заря вскочил для того, чтобы заняться спортом, что априори ставит под сомнение его психическое здоровье. Чонгук даже не пытается спорить или как-то объяснить, почему вливать в себя литрами спирто- и сахаросодержащие напитки больше попахивает диагнозом, который Чонгук называет полным отсутствием осознанности и жалкой тратой своей жизни. Его всё равно не поймут, сколько он ни распинайся. — И выносливый, — беззлобно улыбается Чонгук, ничуть не обидевшись, что его приход произвёл на Минхо не самое положительное впечатление. Минхо усмехается, сразу проведя нужные ему параллели между выносливостью и постелью, и скрывается в коридоре, ведущем на кухню, а Чонгук бегом форсирует лестницу и без стука заходит в спальню Чимина. Тот успел всего сделать пару заданий по работе, не ожидав, что Чонгук вернётся так скоро. — Я быстро, — говорит он, раздеваясь на ходу и идя в душ. Всё-таки Чимин его ждёт, чтобы вместе поехать куда-нибудь позавтракать. Дверь за ним непривычно закрывается, хотя вчера Чонгук с этим не заморачивался. И Чимин опять чувствует какую-то неловкость, словно где-то напортачил, но даже не может понять, где именно, чтобы извиниться и всё исправить. Между ним и Чонгуком происходит что-то… непонятное. Когда Чонгук выходит, голый, даже без полотенца на бёдрах, с ещё влажными волосами, и роется в чемодане в поисках подходящей одежды, он бросает быстрый взгляд через плечо на Чимина: уже линзы надел, так что видит его во всей красе, хоть тот всё ещё сидит в кресле и приходится додумывать некоторые детали, но общую идею образа он уловил. Усмехается и резко меняет решение, что ему надеть. Надо же соответствовать своей паре. — Хорошо, что на вашей вечеринке будут одни омеги, иначе я бы тебя одного в таком виде туда не пустил. Особенно учитывая то, что вечеринку устраивает твой брат, — говорит он, уходя обратно в ванную, чтобы высушить и уложить волосы и одеться. Чимин снова в замешательстве. Что это сейчас было? Как это воспринимать? Звучит как ревность, но с чего бы это быть ей? И снова эти слова провоцируют в Чимине совсем не те эмоции, порождая не те мысли. Нельзя думать о том, что это всё взаправду, что Чонгук действительно посмотрел на него как-то по-собственнически, будто Чимин его омега по-настоящему. Но всё же это вызывает неконтролируемую улыбку на лице Чимина. Если это было искренней реакцией со стороны Чонгука, тогда Чимин может гордо потешить своё самолюбие тем, что такой альфа, как Чонгук, по достоинству оценил его внешний вид, отметив не просто привлекательность, но и намекнув на сексуальность и откровенность в образе. На всё про всё у Чонгука уходит максимум четверть часа, после чего он уже выходит, застёгивая на ходу кожаный ремешок на часах. Как и Чимин, он весь в чёрном. Ещё и облегающем: чёрная водолазка с высоким воротом на нём сидит, как вторая кожа, позволяя насладиться подчёркнутым тканью рельефом его мышц, которые вызывающе выпирают и очень завораживающе сокращаются при движении. — Готов? — спрашивает он, поскольку Чимин всё ещё сидит с ноутом. — Можем ехать? Я голоден, как волк. Если пропущу завтрак, могу ненароком сожрать тебя по дороге. А Чимин уже привычно, забывая обо всём, подвисает на Чонгуке, когда тот выходит из ванной. Но последняя его фраза прямо как выстрел в голову. На поражение. Чимин резко захлопывает крышку ноутбука, сглатывает, почти готов прочистить горло, потому что в голову внезапно лезут совсем не те мысли и ассоциации. Откладывает ноут на широкий подоконник. — Готов, — и, кажется, Чимин дал согласие не на завтрак, а на то, что готов быть съеденным. Добровольно. Хорошо, что Чонгук не слышит его мыслей. Чимин встаёт с кресла, поправляя рубашку на груди. Чонгук так смотрит, что Чимину только сейчас и перед ним вдруг становится стыдно, несмотря на то что предыдущие слова Чонгука о наряде Чимина прозвучали вроде как комплимент. Может, он перестарался? Интересно, Чонгук правда считает, что он переборщил с выбором наряда? Или Чимин всё не так воспринял, прельстившись раньше времени? Но переодеваться у Чимина времени нет, да и зачем? Он не собирается никого там соблазнять, ну и некого по факту, а тот, кого бы ему, может, и хотелось бы соблазнить, смотрит на него так, что хочется только запахнуться и спрятаться, ощущая какой-то неоправданный стыд за свою раскованность. — У тебя есть хоть что-то, что смотрится на тебе не так сексуально? — внезапно даже для самого себя выпаливает Чимин то, о чём думает с первой их встречи. — Хорошо, что на вашем мальчишнике не будет омег, — косится Чимин, отвечая Чонгуку тем же. И это не только для того, чтобы подколоть в ответ, а Чимин действительно этому рад, потому что, блин, он что, ревнует? Да с чего бы? — Хотя я приблизительно представляю сценарий подобных мероприятий, — говорит и морщится, намекая на стриптизёров и тому подобные развлечения в последний день холостяцкой жизни. И каждый раз Чимин задаётся вопросом: зачем? Будто после брака на сексе ставится крест, а интимная жизнь и вовсе табу. Бред. Но а вообще, это просто, можно сказать, законный способ поглазеть на чужое обнажённое тело и не получить за это по роже, разругавшись и расставшись. Ещё больший бред. Но Чимин на эту тему никогда ни с кем не спорил, потому что знает, что найдутся те, кто с ним не согласится. — Ха, — Чонгук убирает по карманам вещи, которые ему пригодятся: портмоне с водительским удостоверением, телефон, ключи от машины. Потом уже забирает их чемоданы, закинув сверху сумку Чимина и свой рюкзак — сразу всё в машину забросят, чтобы не возвращаться сюда. — Стопроцентно будут, какой же мальчишник без омег по вызову? Мне уже интересно, что Минхо делать будет. Судя по тому, как он с трудом перемещается, ему вечером бы опохмелиться и чтобы его никто не трогал. И Чимину кажется, что Чонгук забыл о первой его фразе. И даже успевает расслабиться, думая, что опасность миновала, но не в этот раз: Чонгук замечает и помнит всё. И поэтому уже на пороге, когда Чимин открывает дверь спальни, чтобы выйти, ловит его сзади за талию, с удовольствием сжимая в руках мягкую ткань, под которой так волнительно ощущается упругая плоть. — Знаешь, какая одежда смотрится на мне ещё сексуальней? — жарко шепчет Чонгук Чимину в затылок, почти уткнувшись носом в его волосы. И за дверью на этаже нет никого, перед кем он бы разыгрывал эту сцену. — Её полное отсутствие. Быстро и звонко чмокает Чимина в ухо, заставив вздрогнуть, поёжиться и покрыться мурашками, и отпускает его, не став больше мучить. Чимин спускается первым, ждёт Чонгука с их багажом внизу лестницы. И Чонгук мешает Чимину обуться, потому что неожиданно опять его ловит своими загребущими руками, в этот раз уже тычется носом ему в шею, хотя для благодарных зрителей, которые наблюдают за ними из гостиной, кажется, будто он решил полакомиться Чимином вместо десерта. — Вы точно завтракать едете? — с улыбкой и хитрым прищуром спрашивает отец. — Друг другом, видимо, — не упускает возможности вставить свои пять копеек уже проснувшийся и присоединившийся к семье в гостиной Чихён. — Вам что, неловко в доме, полном народу, или перед родителями стесняетесь? — Чихён в своём репертуаре: полон неудобных вопросов, которые так и лезут из него с утра пораньше. — Ну хватит, — мягко толкает Чихёна в плечо папа. — Не опаздывайте, — играет бровями Чихён, намекая, что у них всех впереди весёлый и очень насыщенный день. — Увидимся через пару часов, — шлёт старшему брату воздушный поцелуй, а Чимин всерьёз задумывается о том, чтобы запустить в Чихёна что-нибудь тяжёлое в ответ. Как раз чей-то ботинок под рукой. Чимин беззвучно стонет, старается отвлечься на прикосновения Чонгука, хоть это и показательное выступление для его семьи. Но то, что было в дверях его спальни… Рядом никого не было, играть было не перед кем, точно так же, как и вчера, на заднем дворе, когда Чонгук удерживал его в своих объятиях, не отпуская. И лучше не вспоминать, чьи прикосновения к спине разбудили его сегодня утром… И Чимин выходит из дома, не сказав ни слова, лишь бросив на младшего красноречивый, сжигающий заживо взгляд, придерживает для Чонгука входную дверь, чтобы тому было удобнее управиться с чемоданами, и выдыхает, когда его семья остаётся по ту сторону двери. — Какой же он иногда раздражающий, — бухтит Чимин себе под нос, но знает, что Чонгук его слышит. — Иногда мне хочется его задушить. И я так давно не чувствовал этого, живя за хренову тучу миль отсюда, но, удивительно, пробыв тут полтора дня, я буквально ощущаю, будто и не уезжал, — Чимин даже дверцу машины себе открыть не успевает, его опережает Чонгук. — У тебя прикольная семья, — улыбается Чонгук и галантно ставит руку под крышей машины, чтобы Чимин, садясь, случайно не ударился головой. — Хотя не могу ничего сказать в защиту твоего брата. Вы точно родственники? Чимин прыскает смешком и тут же отвечает: — Этот вопрос меня мучает с детства, — и не сдерживает по итогу смех. Он расслабляется от того, что Чонгука, вроде, не сильно уж напрягает его придурковатая семейка. Ну, за исключением Чихёна, который и Чимина что-то уж слишком бесит в последнее время, будто тот сам не свой. Но глубоко задуматься на этот счёт у Чимина времени не было, а потому он незаметно подгружается этим прямо сейчас. Чонгук, закинув багаж в машину, садится за руль. — Есть какие-то пожелания? — спрашивает, потому что Чимин тут когда-то жил, у него могли остаться памятные или любимые места, где он бы хотел побывать, может быть, любимая забегаловка где-то неподалёку, где он тусил с друзьями после школы. Чонгук вместо коробки передач кладёт руку на бедро Чимина, которое уже давно хотел потрогать, но повода всё не было — а теперь можно сделать вид, что привлекает его внимание, потому что Чимин, кажется, вопрос прослушал, ещё не переключившись после очередной перепалки с братом. И Чимин возвращается из раздумий в своё тело очень быстро, буквально как от удара хлыстом, опустив глаза на чужую ладонь на своём бедре, которая ощущается так приятно, что неизбежно всё тело расходится мурашками, а кровь будто приливает к месту, где лежит чужая рука, начиная подогревать кожу. Чимин не намерен просить Чонгука убрать руку по причине того, что в машине их никто не видит и играть им больше не надо, у них есть свободные от этого спектакля пару часов. Чимин бы очень хотел положить свою ладонь поверх чужой, но это будет уже слишком. Слишком очевидно и говоряще. А ведь он даже не может себе объяснить, что с ним творится, когда рядом Чонгук и что вообще за херня между ними происходит. — М-м-м… В двух кварталах от центральной библиотеки Сиэтла есть хорошая кафешка с симпатичным интерьером, — вспоминает Чимин и сам вбивает адрес в навигационную систему, но старается двигаться не сильно, чтобы не спугнуть Чонгука: Чимину хочется продлить эти ощущения чужой, властной ладони на своём бедре, которая не двигается. Видимо, Чонгук тоже боится Чимина спугнуть откровенностью своих прикосновений. Но ему приходится руку убрать, вернув её на коробку передач, чтобы переключить на режим драйва, а после рука ложится на руль — Чонгуку удобнее вести правой, а левой подпирать голову, опёршись локтём о дверцу. Он доверяет Чимину построение маршрута: тот заранее сообщает, куда свернуть, чтобы срезать, ориентируясь на местности лучше навигатора. — Никогда не понимал людей, которые из таких городов стремятся во что бы то ни стало перебраться в Нью-Йорк, — говорит Чонгук внезапно. — Как по мне, здесь намного приятнее. Машин и людей как будто меньше, небоскрёбов не понатыкано на каждом углу и зелени больше. Думаю, что через пару лет переберусь куда-нибудь, может, даже сюда. А Чимин вот резко вспоминает причину, по которой буквально сбежал из этого города. И у него не было конкретной цели переезда именно в Нью-Йорк, просто так вышло. Компания, в которой он работает, как раз набирала штат для нового филиала в «Большом яблоке», и Чимин тогда вызвался добровольно. И, честно говоря, сперва его не хотели переводить, потому как он лучший в своём деле и они не хотели терять его, как сотрудника, здесь, в Сиэтле, но в итоге пришли к выводу, что с его опытом он быстро поставит на ноги и позволит нью-йоркскому филиалу набрать обороты быстрее и наработать подходящую клиентскую базу. Чимин не планировал говорить на личные темы и уж тем более выворачивать перед Чонгуком душу наизнанку, но тот затронул такую тему, а Чимину почему-то хочется, чтобы Чонгук понимал его некогда вспыхнувший порыв уехать из родного города. — Я живу в Нью-Йорке всего три года, — начинает тихо, будто даже робко. — Моя компания открыла свой филиал там, и я буквально сбежал отсюда без оглядки, — вздыхает, вспоминая тот период своей жизни. — Ну а причину моего внезапного побега зовут Джону, как ты уже, вероятно, догадался. Может, это трусливо, я даже не отрицаю, но в тот момент иного выхода я не видел. Мне нужен был свежий воздух, в прямом смысле другой, и плевать, что там, где я спрятался, кажется, даже от себя самого, этого воздуха катастрофически мало, потому что Нью-Йорк — это огромная консервная банка, — хмыкает, наверное, впервые задумавшись обо всём этом вот так, будто со стороны, понимая, как глупо это всё выглядит. Чонгук слушает, не перебивая, следя за дорогой, и Чимин продолжает: — Иногда я скучаю по Сиэтлу, но так уж вышло, что за эти три года это первый раз, как я сюда вернулся… — договаривает, но на Чонгука смотреть будто боится. Не знает, с какой реакцией столкнётся, но больше его волнует взгляд, с каким Чонгук может на него посмотреть. И Чимину не хочется видеть в нём какое-то разочарование, хотя они с Чонгуком друг другу лишь фальшивые возлюбленные, а потому Чимину должно быть всё равно, что тот о нём думает. Но почему-то мнение Чонгука его сейчас волнует и тревожит даже больше, чем то, что могут о нём подумать его близкие, друзья и родственники. Чонгук глядит на Чимина, очень долго: тот видит это боковым зрением, пока они стоят на длинном светофоре, и Чонгуку не нужно смотреть на дорогу. Всё-таки он отвечает за безопасность не только свою, но и Чимина, а поэтому не отвлекается за рулём, тем более на улицах незнакомого ему города. Это в Нью-Йорке, где он родился и вырос, можно полихачить, точно зная, где камер нет. Но с пассажиром в одной машине Чонгук никогда даже скоростной режим не превышает: слишком по натуре своей ответственный. — Никогда не поздно найти своё место, — тихо произносит Чонгук. — Пока это Нью-Йорк, потом, возможно, ты захочешь побывать или пожить где-то ещё. Я бы хотел когда-нибудь перейти на удалёнку, может, даже пассивный доход, оставив все свои дела управляющему, и попутешествовать по миру, нигде надолго не задерживаясь. Но куда точно не вернусь, так это в Бразилию. Хватило с меня Манауса и местных крокодилов. Произносит и понимает, что сказал лишнего, а потому продолжать эту тему не хочет. Чимин считает, что Чонгук живёт и зарабатывает себе на жизнь эскортом, а у Чонгука есть правило: своим клиентам, кому он оказывает подобные услуги, ничего не рассказывать о себе и своей жизни. Обычно это чревато последствиями: уж сколько раз за ним сталкерили, преследовали его буквально по пятам, караулили почти сутками то у офиса, то у дома, из-за чего пришлось какое-то время жить вовсе в отеле. Это сейчас он научился таких особо озабоченных или с приветом вычислять по первому же звонку, а раньше частенько влипал в плохие истории, выходившие ему зачастую боком. Но Чонгук знает, что Чимин не такой. Он хорошо чувствует людей. И разбирается в них тоже неплохо. И всё же нарушать собственные правила не любит. Не хочет потом разбираться с последствиями. С Чимином он что-то совсем расслабился и промахивается слишком часто… Стоит быть осторожнее и внимательнее. И меньше на него уже пялиться, даже если глаза отвести очень сложно. Чимин слишком красивый — и неважно, что на нём надето, уложены ли у него волосы или превратились в птичье гнездо после крепкого сна, оставившего ему ещё и следы от подушки на лице. И почему-то именно в таком виде, в каком он Чимина застал уже дважды, Чонгуку его образ приятнее всего. Может, потому, что он устал от всего этого лоска, пафоса и идеальных, вышедших из-под скальпеля пластического хирурга лиц, пугающих своей неестественной симметрией и заострёнными или гипертрофированных из-за филлеров чертами. Таких омег Чонгук, увы, встречает на своём пути чаще всего. Но он сам это выбрал. И мог бы давно закончить играть в эти игры. Но всё ещё почему-то не может. Будто ждёт, что случится что-то, что заставит его бросить эту деятельность окончательно и бесповоротно. Чимин услышал то, чего точно не ожидал — ответного откровения, хотя и такого крошечного, словно Чонгук ненадолго потерял бдительность и контроль. И у Чимина возникает ещё больше вопросов, но озвучивать их он не рискует, видя, что Чонгук немного напрягся после того, что, очевидно, вырвалось случайно. Сейчас догадки Чимина о том, что элитный эскорт — это не единственный заработок Чонгука, находят своё подтверждение. Чимин видел и понимал с самого начала, что Чонгук далеко не прост, слишком умён, эрудирован и образован для того, кто трахается и не только за деньги с богатыми, одинокими, возможно, отчаявшимися, как, например, Чимин, омегами. И Чимин тактично молчит. Не продолжает. Не хочет казаться навязчивым или тем, кто лезет не в своё дело, даже если ему Чонгук внезапно интересен: какой он настоящий, чем на самом деле живёт, чего хочет, о чём мечтает, что ему нравится, а что он ненавидит. Но это желание надо в себе как можно быстрее подавить, придушить в зародыше, пока оно всё не испортило. Им приходится покрутиться, чтобы найти свободное место. Чонгук паркуется одной рукой, виртуозно выкручивая руль, сбавив ход, но не притормаживая: успевает повернуть колёса во время параллельной парковки. — Я угощаю, — говорит Чонгук перед тем, как выйти из машины, буквально не оставляя Чимину времени, чтобы возразить. Он ждёт его, чтобы подать руку и перейти вместе дорогу. Чонгук с интересом рассматривает стеклянные стены двухэтажного кафе, органично вписавшегося среди соседних построек. — Вечером здесь, наверное, прикольно, — улыбается он, представляя, как всё сияет, подсвеченное внешней иллюминацией, да и интерьер внутри выглядит очень уютно и необычно, особенно винтовая лестница вокруг барной стойки, выполненной в форме несущей колонны. — Даже жаль, что я не любитель и не ценитель вина. Но зато я любитель и ценитель приятной компании, — последнее уже относится к Чимину, для которого Чонгук галантно открывает дверь, пропуская его вперёд. Чимин благодарно кивает в ответ и, уже войдя, говорит: — Да, это наше любимое с Тэхёном заведение, — впервые упоминает своего друга, по которому страшно соскучился. Но Тэхён, в отличие от Чимина, не раз прилетал к нему в гости в Нью-Йорк, так что Чимин не может сказать, что не видел его все эти три года. — Ты не успел с ним познакомиться, его не было на вчерашней вечеринке. Сказал, что не смог вырваться с работы, как назло нагрузили так, что я выслушал, наверное, самое большое количество мата от него за всё время, сколько мы дружим, — смеётся Чимин. Их встречает молодой хостес, любезно провожая к свободному столику. — Тэхён мой лучший друг ещё со школы, — продолжает Чимин, когда они усаживаются у панорамного окна. Официант сразу же оставляет им меню и не задерживается, видя, что гости в самом разгаре беседы. — Он клятвенно заверил, что мальчишник он точно не пропустит, даже если придётся пустить кровь своему начальству, — улыбка с лица Чимина не сходит. — Тебе он понравится, — неожиданно делает заключение, глядя на Чонгука, который уже открыл и одним глазом разглядывает меню, но по-прежнему внимательно слушает Чимина. — Он с такой же припиздью, как и моя семейка, — уже откровенно хохочет Чимин. Несмотря на то что ещё недавно его настроением можно было мыть полы, сейчас он выглядит куда менее подавлено, вспоминая о своём лучшем друге. — Но я его обожаю и очень ему благодарен. Он был, пожалуй, моей единственной поддержкой, когда в моей жизни всё очень резко изменилось, — Чимин вообще не понимает, в какой момент его так пробило на откровения. Не знает, зачем Чонгуку вся эта информация, о которой он, вероятно, забудет, как только они вернутся обратно в Нью-Йорк, разойдутся каждый своей дорогой и больше никогда не встретятся. — Не думаю, что он может понравиться мне больше, чем ты, — говорит Чонгук, подняв глаза на Чимина поверх меню. — Посоветуй что-нибудь, раз уж ты тут завсегдатай. Вот это выглядит аппетитно, пробовал, вкусно? — Чонгук наклоняется к Чимину через столик, развернув к нему меню, чтобы показать то блюдо, которое ему приглянулось и по картинке, и по составу. И он мог бы его взять, не парясь, но ему хочется Чимина отвлечь, потому что тот снова вернулся к своей нездоровой теме, касающейся разрыва с бывшим. И Чонгуку это удаётся. Как и тогда в машине, по пути из аэропорта, он отжигает всякими шуточками и нелепыми казусами, которые с ним приключались, не стесняясь говорить о тех вещах, которые менее уверенные в себе люди предпочли бы скрыть — буквально забрать эти тайны с собой в могилу. Но Чонгуку скрывать нечего. Кроме себя самого. — У нас есть ещё время, — он сверяется с часами, когда они заканчивают свой завтрак. — Может, прогуляемся вдоль набережной? Мне понравился вид, пока мы ехали, но я не успел им насладиться, — Чимин думает, это из-за того, что Чонгук был за рулём, но тот добавляет: — Не могу сосредоточиться ни на чём, когда ты рядом такой красивый. Нью-Йорк тоже стоит на большой воде, в отличие от того же Вашингтона, где Чонгук по работе бывал не раз, но здесь, в Сиэтле, океан ощущается иначе, наверное, из-за того, что это залив и с другой стороны горы. И пейзаж на горизонте завораживающий, но прогуляться Чонгук хочет вовсе не из-за него, а чтобы иметь предлог и возможность бесстыже на Чимине залипать и держать его всё время за руку, если тот, конечно, ему позволит. Чонгук знает, что не должен этого делать, он всё-таки на работе, а Чимин — его заказчик, и они заранее обговорили, что от Чонгука требуется. Чимин снял его не для того, чтобы хорошо провести время вдвоём, как обычно это делают одинокие, но богатые омеги, которым хочется принца, пускай даже фальшивого, зато только их на целый вечер. Чимин определённо преследовал другие цели и имел совершенно другой мотив к нему обратиться — и это одна из причин, по которым Чонгук согласился. А теперь что? Почему ему так сложно держаться в рамках, следуя собственным инструкциям? Но от Чимина не следует прямого отказа, просьбы не делать так, не нарушать его личные и интимные границы без причины, а причина — это его родственники, которых здесь нет. Чонгук не должен себя так вести. Но всё равно продолжает на Чимина смотреть практически в упор, словно не завтракал вот только что, очень голоден и через секунду набросится на Чимина и съест его, как ему и угрожал. — Да ну тебя, — шутливо говорит Чимин с улыбкой, которая ему сейчас рот порвёт. — Нравится меня смущать? — спрашивает, не ожидая ответа: он и так очевиден. — Потому что у тебя это отлично выходит. Красные уши и щёки — уже привычное моё состояние рядом с тобой. Скоро и заикой сделаешь, — смеётся. — Мне приятно, если ты правда так считаешь, но ты ведь не обязан это всё говорить, когда рядом никого нет. Хотя, может, тебе так проще работать, — пожимает плечами Чимин, будто отвечая сам себе на вопрос. И ему правда льстит внимание Чонгука, даже если оно не искреннее, но он в этом уже начинает сомневаться, особенно если вспомнить то, что происходило утром, когда Чимин ещё спал, но так не вовремя или, наверное, очень даже вовремя проснулся. И от воспоминаний об этих мягких прикосновениях к своей коже у Чимина вновь бегут мурашки и щёки краснеют. Чёрт. Чонгук в Чимине что-то ломает, меняет, и что это и куда приведёт в итоге, Чимин понятия не имеет, но не может этому сопротивляться. — Идём? — спрашивает Чимин, согласившись на прогулку. Ему этого тоже хочется. Вообще, с Чонгуком хочется проводить больше времени, забить на всё и на всех, но… Нет. Он не может, потому что они оба исполняют свои роли, и в своей Чимин, кажется, уже потерялся, перестав ощущать, что фальшь, а что реальность. — Идём, — соглашается Чонгук, немного протрезвев после того, как Чимин напомнил ему невзначай, что он, вообще-то, на работе. Это Чимин приехал навестить семью и отпраздновать свадьбу брата. Слова Чимина вызывают смешанные чувства. Головой Чонгук их полностью понимает и принимает, но внутри что-то неприятно шевелится, когда он снова и снова возвращается к ним мысленно. И это не обида даже, а словно… досада? Огорчение? Недовольство? Разочарование? Но Чонгук ничего этого не показывает. Улыбается как ни в чём не бывало и сразу берёт Чимина за руку, стоит им выйти из кафе, где Чонгук оставил щедрые чаевые — заслуженно. Если когда-нибудь волей случая он снова окажется в Сиэтле, то обязательно сюда заглянет. Хотя, наверное, без Чимина и атмосфера, и впечатление об этом месте будет совсем не тем, за чем он захочет вернуться. Они гуляют по набережной, как самая обычная пара, за исключением того, что оба одеты так, будто сбежали с подиума, что привлекает внимание прохожих. Но Чонгук к нему давно привык, с рождения, и если сначала с ним все сюсюкались, потому что он был очень красивым и дьявольски обаятельным ребёнком, то очень скоро он понял, что красота правит этим миром, и почти поставил его на колени. Почти — потому что осталось совсем чуть-чуть, чтобы навести везде порядок, как ему того хочется, и можно смело уходить на пенсию. А с остальным пусть Тэмин разбирается. В конце концов, это он раздул их безобидную идею до масштабов вселенской катастрофы. И Тэмин лёгок на помине. У Чонгука настойчиво вибрирует телефон, и долго игнорировать его не получается. Уже Чимин не выдерживает и спрашивает осторожно: — Ответишь? Чонгук раздраженно вздыхает. — Прости, я быстро, — он отпускает руку Чимина, но от него не отходит, чтобы переговорить. Отвечает на звонок, мрачно выслушивает сводку очередных проблем, которые не могут подождать понедельника, когда он приедет и лично со всем разберётся, и отвечает в своей привычной манере: — Любовь моя, давай ты как-нибудь сам там пару дней повертишься на сковороде, а потом я вернусь и, так и быть, не стану тебя жарить. И даже ему… хорошо, и даже им, им всем не дам тебя отжарить, обещаю… Я же сказал, что уехал по личным делам. Тебе не всё равно, где я? Я вернусь в понедельник, не еби мне мозг, ты прекрасно справишься со всем сам. Всё, давай, вдохни, выдохни, вспомни, что ты самый крутой омега на этой земле, у которого самые большие и крепкие яйца, и ты любого альфу, включая меня, нагнёшь в два счёта. Не за что, всегда пожалуйста, — ухмыляется Чонгук, получив едкую благодарность за свою дружескую поддержку. — Не звони мне больше, — и сбрасывает вызов, не прощаясь. Резко убирает волосы с лица, которые настойчиво из-за ветра лезут в глаза, словно хотят вывести его из себя окончательно, и останавливается на пару секунд, чтобы перевести телефон в беззвучный режим. Вырубил бы его нафиг, но не может. Потому что, помимо Тэмина, который его костерит за то, что Чонгук так не вовремя свалил, заставив его одного отдуваться за них двоих, могут позвонить и другие люди, и Чонгук не может пропустить важный звонок. — Извини, — повторяет он Чимину, вздыхая. — На моей работе не бывает отпусков. Все утешают меня, что я смогу отдохнуть на том свете, но я им не верю. Уверен, мне и там найдут самую пыльную и неблагодарную работёнку… Слушай, мы с тобой что-то увлеклись, ладно я опоздаю, меня там особо никто не ждёт, а вот тебе брат опоздание может и не простить. Давай я тебя подкину, а сам съезжу загород, оставлю там багаж, а потом поеду на встречу. Тебе никуда больше не нужно заехать? — вопросительно смотрит на Чимина, не знает, какая там была у них договорённость с Чихёном. Альф в омежьи секретики и важные дела никто, ясное дело, не посвящает. — Нет, никуда, — отрицательно мотает головой Чимин. Он стал невольным слушателем чужого телефонного разговора, от которого у него остались странные ощущения. Нет, Чимин и ранее почувствовал уже это колкое чувство ревности, прекрасно понимая, что на мальчишнике Минхо будут экзотические танцоры и дай Бог только они, при том, что Чонгук не его альфа и ревновать его как минимум глупо, но сейчас… Сейчас у Чимина внутри червячок куда больше и кусается куда больнее, потому что этот таинственный омега, звонивший Чонгуку, кто-то из его реальной жизни, о которой Чимин не знает абсолютно ничего, кто-то, кто хорошо знает Чонгука, кто-то, кого что-то связывает с ним. Конечно, Чимин уловил и весь сарказм, и всё то раздражение, которыми был пропитан голос Чонгука, но больше всего из этого разговора Чимина зацепил тот факт, что Чонгук назвал эту их с Чимином рабочую сделку «личными делами». То есть он скрыл ото всех, что улетел по работе в другой город, будучи нанятый Чимином?! Чимин не знает, кем конкретно приходится этот омега Чонгуку, и расценивать буквально сказанное «любовь моя» Чимин не станет, потому что уж больно резким был их диалог, но всё же вопросов становится ещё больше, а ответы на них знать хочется ещё сильнее. И Чимин не хочет даже допускать мысли о том, что звонивший омега — это омега Чонгука. Потому что, чёрт возьми, неприятно. Внезапно так гадко внутри, что Чимин не уверен, что у него получится за этот день натянуть обратно игривую, задорную, а главное, искреннюю улыбку. Но вот скрывать свои чувства, как Чимину кажется, он научился искусно, особенно если того требует ситуация. А она требует, буквально вопит об этом. Чонгук собирается через десяток метров, возвращает себе утерянный самоконтроль. Тэмин позвонил в самый неподходящий момент, какой только можно было выбрать… Хотя нет. Позвони он утром и разбуди Чимина раньше, чем Чонгук забрался рукой под его футболку, Чонгук бы по возвращении реально не посмотрел на то, что Тэмин омега, а он омег принципиально не бьёт, а потом выебал бы его до стёртых в кровь коленей. Образно, конечно же, потому что они всё-таки друзья. Злоебучие, мать их, друзья. Если Чонгук кому из альф расскажет, чем занимается на самом деле, вовсе не продажей своего тела; что с омегами дружбу водит, а ещё хуже — с одним конкретным, ему или в лицо рассмеются, или по почкам отхерачат — Чонгук это уже проходил. Для большинства он чудик или совсем конченый, от кого стоит держаться подальше: вдруг заразно? И всё это совсем не те эмоции, которые Чонгук хочет испытывать рядом с Чимином, но они поднялись со дна, и очень сложно их утопить обратно, потому что его ждёт незабываемый вечер в компании «нормальных» альф, и если он не сломает никому нос или руку, можно считать это чудом и божьим благословением. Как же он всё это правда ненавидит. Вместо того, чтобы тяжко, обречённо вздохнуть, Чонгук возвращает себе на лицо беззаботную улыбку. Покачивает их с Чимином руками, дурачась и играясь с его пальцами, и снова развлекает его забавными историями, уже про своих знакомых и знакомых знакомых. Добивается того, что Чимин хохочет так, что глаз не видно, и чувствует, как самого отпускает. А вот выпускать Чимина очень не хочется. Но приходится. Чонгук снова открывает ему дверцу машины, скользит взглядом по его спине к бёдрам, когда Чимин садится, и мысленно влепляет себе пощёчину. О чём он только думает? У него будто незапланированный гон. Нафига он так ведёт себя, словно у них с Чимином неофициальный медовый месяц? И ладно бы он так с каждым омегой вёл себя, действуя по отшлифованному годами до совершенства плану, не дающему сбоев и осечек. Но Чонгуку, чёрт возьми, нравится: нравится, когда Чимин смущается, когда он ему улыбается, когда смеётся над его идиотскими шутками, когда замирает, почувствовав его прикосновения. Когда смотрит на него так, будто сам не хочет выходить из машины и идти на какой-то мальчишник. Но должен. Чонгук тут же покидает салон следом. Знает, что ему дорога на тайную омежью вечерю заказана, но до дверей-то проводить он Чимина может? И даже поцелует его целомудренно в щёку на прощание — вдруг кто увидит из гостей? Это же входит в его рабочие обязанности. И в стоимость его услуг. Поцелуи отдельно не оплачиваются. Если только не ниже пояса. Но Чимину он бы подарил их бонусом. Блядство, откуда все эти мысли и желания? Хорошо, что он их пока контролирует. И направление своих взглядов тоже, чтобы не заглядывать постоянно в широкий вырез декольте Чимина, но краем глаза он всё равно невольно залипает на полоске светлой кожи груди, к которой так нестерпимо хочется прикоснуться не просто пальцами, а губами. Наверное, Чонгуку стоит сегодня первый раз в жизни напиться и забыться хотя бы на пару часов, а вдруг отпустит? Чонгук возвращается к машине, когда Чимин уже скрылся за дверьми арендованного на весь остаток дня и вечера бара, и замечает на пассажирском сиденье Чиминов телефон: видимо, выпал из заднего кармана его штанов. Чонгук не может оставить его и вернуть только тогда, когда Чимин вернётся с мальчишника. Гаджет в нынешнее время просто необходимая при себе вещь, мало ли что может случиться или понадобиться, а Чимин даже не сможет позвонить. Поэтому он подхватывает его с сиденья и выходит обратно из машины. А Чимин в это время старается не оглохнуть от большого количества шумных, как и сам Чихён, омег в одном помещении. Но его внимание быстро перехватывает знакомый голос, доносящийся из глубины и становящийся всё громче и отчётливее. — Чими-и-и-н! — и на него буквально несётся темноволосое кудрявое существо со вскинутыми в приветствии вверх руками. Чимин узнаёт его моментально, ещё даже не видя глазами среди толпы, — Тэхён. Чимин открывает объятия навстречу, буквально подхватывая друга налету. — Как же я рад тебя видеть! — восклицает Тэхён, опустившись на ноги, не заставляя Чимина надрываться, хоть Тэхён и обладает довольно стройной фигурой. — И я тебя, бестия, — ласково отвечает Чимин. — А ты, чёрт возьми, сногсшибательно выглядишь, — подмечает друг. — Похорошел. Признавайся, ты ведь нашёл себе альфу, да? Кто бы мог ещё тебе вернуть такой здоровый румянец на лице, — Тэхён, как всегда, в своём пошлом, грязненьком репертуаре, но Чимина это никогда в нём не раздражало, а только веселило. — Я уже успел прознать, что ты привёз его с собой, и как ты мог, зараза такая, умолчать и мне ничего не рассказать?! Я почти оскорблён и обижен до глубины души, если бы не так по тебе соскучился, — и только Тэхёну Чимин позволяет себя тискать и трогать, в особенности за лицо, что тот и делает, а после щиплет Чимина за бок, не рискнув оставлять какие-либо следы от своих пальцев на его щеках. И, наверное, Тэхён единственный человек, кому бы Чимин мог рассказать правду, раскрыв все карты, но точно не сейчас и не здесь. Но Чимин не успевает и рта открыть, чтобы сказать, что обязательно всё расскажет Тэхёну позже, как тот его перебивает своим выставленным перед его лицом длинным и изящным указательным пальцем, прямо затыкая Чимину рот и широко раскрыв свой. Чимин видит, что тот глядит ему куда-то за спину, такой охреневший. А следом слышится и свист, и резко увеличившаяся громкость голосов омег, которые все хором всполошились, словно пчёлы в потревоженном улье. — Это ещё что за секс ходячий? — спрашивает Тэхён и резко разворачивает Чимина обеими руками за плечи на сто восемьдесят градусов. — Блять… какой горячий. И идёт прямо сюда. Это что, стриптизёр? А не рано ли? Я ещё недостаточно набухался… Тэхён тарахтит у Чимина за спиной, а он смотрит на то, как стремительно приближается к ним Чонгук. Зачем он сюда зашёл? — Малыш, ты забыл телефон в машине, — говорит, подойдя вплотную, стоически выдерживая такое количество голодных взглядов омег на себе. Чимин стоит и только глупо хлопает глазами, словно видит Чонгука впервые, также охренев от его красоты и магнетизма, как и все присутствующие здесь. — Не заставляй меня нервничать, — говорит уже тише, прислонившись к Чиминовой щеке своей, говоря почти на ухо, но так, что его хорошо слышит стоящий у Чимина за спиной Тэхён. — Ты должен быть всегда на связи, — договаривает и заводит руку с телефоном Чимину за спину, сам засовывая смартфон в задний карман Чиминовых штанов. Приходится прислониться плотнее, чтобы поглубже затолкать этот чёртов телефон. И когда Чонгук говорит это, он не шутит и не играет. Он действительно переживал бы весь вечер, что Чимин остался без связи, несмотря на то что тот не один. Но компания подпитых омег не внушает ему никакого доверия, особенно учитывая, что их предводитель на этот чудесный вечер — массовик-затейник Чихён. — Не буду, — не своим голосом отвечает Чимин на первое, что сказал Чонгук. Он по-прежнему в ступоре, но взять себя в руки надо как можно скорее. На них все смотрят — это первое. На Чонгука все смотрят — это второе. Чимин уже слышит и чувствует всеми своими фибрами, как загорается посторонний интерес, шёпот нарастает, а взгляды становятся всё откровеннее. Чонгуку нужно отсюда валить, да побыстрее, пока его буквально не растерзали в клочья или не разобрали на сувениры. — Спасибо, что принёс, любимый, — впервые обращается к Чонгуку ласково. И играет он только отчасти. — Впредь буду внимательнее, — смелеет Чимин и укладывает ладонь Чонгуку на щёку. Смотрит в глаза и будто не слышит, что происходит вокруг, как воздух словно сгущается, концентрируется. А потом делает то, что было совершенно не обязательно, но так чертовски необходимо: Чимин привстаёт на носочки, чтобы дотянуться и уже обеими руками обхватить Чонгука за лицо, а после, прикрыв глаза, поцеловать. Прямо в губы, мягко и аккуратно сминая их, ощущая твёрдость металлической серёжки пирсинга. Чимин жмётся к Чонгуку всем телом плотнее, не планируя углублять поцелуй, потому что они это не обговаривали, это сугубо личный порыв Чимина, который был совершенно ненужным: все омеги и без того уже нервно покусывали свои губы, когда поняли, что Чонгук пришёл к Чимину и никто, кроме него, его здесь не интересует от слова «совсем», что никого, кроме Чимина, он здесь будто и не видит. Но быстро отстраниться обратно Чимину не позволяют чужие руки, которые внезапно так крепко и правильно ложатся на его талию, сжимая. И, кажется, это становится последней каплей, потому что в одно мгновение Чимин уже мягко проходится языком по чужим сладким и до одури мягким губам, проникая им в рот, всё-таки углубляя поцелуй. И Чонгук Чимину уступает, позволяет полностью вести, подстраиваясь под заданный неспешный темп, который неожиданно ему так нравится. Гонит от себя все мысли о том, что на Чимина вдруг нашло, зачем тот это делает, потому что всё это становится абсолютно неважно. Главное то, что Чимин сейчас рядом, в его руках, льнёт к нему ближе, слушаясь его рук, которыми Чонгук обхватывает его уже за спину, стремительно уходя правой рукой выше, вверх, к самой шее. Поворачивает голову, выбирая удобный момент, чтобы резко перехватить инициативу, и удерживает Чимина сзади за голову, не позволяя ему отстраниться. И если бы не куча посторонних, для которых они тут устроили бесплатный мастер-класс по французским поцелуям, Чонгук бы точно сдерживаться не стал — не тогда, когда Чимин сам поцеловал его. Боже, Чонгуку даже не верится, что это в самом деле сейчас происходит. И если бы Чимин так не задыхался и не дрожал в его руках, Чонгук бы мог себя убедить, что они тут играют по заранее обговорённому сценарию и даже перед тем, как выступить, провели несколько репетиций. Но этот поцелуй — что-то очень спонтанное, искреннее, даже если вряд ли осознанное, и Чонгук сам от себя не ожидал, что ответит на него с таким жаром, будто ждал этого так долго, что едва не сошёл с ума. И Чимин чувствует эту отдачу, которую не сильно ожидал, рассчитывая лишь на подыгрывание ситуации, которую он сам же и устроил. И что на него нашло? Настолько взыграла ревность к не своему альфе, что ничего иного в голову не пришло, как пресечь даже малейшие мысли других омег о Чонгуке, показав, кто в доме хозяин? Кажется, Чимин ещё никогда так не упивался сладостью своего же необдуманного поступка. И, чёрт возьми, он ни грамма о нём не жалеет, пусть и будет потом снова привычно краснеть перед Чонгуком, что позволил себе такое без предупреждения и подготовки. Но ему это было словно необходимо, ещё с самого начала, с их первой встречи в аэропорту, как бы дико это ни звучало, ведь они друг другу чужие, почти незнакомые люди. Но ещё Чимин чувствует и то, что это начинает заходить слишком далеко, что ситуация накаляется и стремительно выходит из-под контроля, и накапливающийся жар внизу живота напоминает ему тот самый, когда не осталось ничего иного, как дрочить, чтобы избавиться от этого обжигающего все внутренности возбуждения. И всё снова внутри возгорается, плавится и не оставляет и шанса на спасение. Но этого нельзя допустить. Не здесь. Не так. Чимин стонет в чужие губы, потому что иных звуков он издать просто не может, и пытается заставить себя оторваться от Чонгука, но это почти за гранью его возможностей. Но очень вовремя подключается Чихён, напоминая о себе и своём существовании, а ещё о том, что всё это, блять, вообще-то в его честь и все они здесь ради него. — Если вы сейчас не прекратите, я вызову пожарных, чтобы потушили этот сумасшедший пожар, который вы тут устроили, — Чихён говорит с насмешкой, вроде бы шутит, но то ли от зависти, то ли от недовольства, что его затмили на его же празднике. Но это работает, хоть и Чимину хочется уже без шуток младшего брата задушить. Он кое-как разрывает поцелуй с тихим, крайне недовольным рыком, выпуская язык Чонгука из своего рта и лишаясь таких приятных ощущений. Но в какой-то степени Чихён его и спасает от того, что могло бы случиться, утрать он контроль над собой и своим телом окончательно. — Тебе надо отсюда валить, — тихо шепчет Чимин в самые губы Чонгуку, с дрожью заглядывая в его потемневшие глаза, в которых он видит ответное желание — Чонгук и не пытается его скрыть. — Потому что ещё немного и тебя сожру либо я, либо они, — намекая на всех остальных омег, которые давятся своей слюной и завистью, и о себе он тоже не врёт — он буквально еле себя сдерживает от этого. И Чимин как-то привычно, правильно и нежно чмокает Чонгука в губы напоследок, словно бы говоря, что всё это было осознанно и от желания, а не вынужденно. А после давит ладонями ему на грудь, всё же отстраняясь. Если надо, он Чонгука сейчас сам вытолкает за дверь, спасая от ненасытных, изголодавшихся омег, но больше, конечно же, от себя. Взгляд Чонгука прямо говорит «не хочу»: не хочу тебя отпускать, не хочу уходить. Но, конечно, он не настолько от Чимина потерял голову, чтобы выдавать неадекватную реакцию и действовать неразумно и спонтанно, не думая о последствиях. Поэтому он неохотно, с видимым усилием разжимает руки, позволяя себя отстранить. Успевает перехватить руку Чимина, отняв её от своей груди, и целует жарко в пальцы, не отрывая ни на секунду взгляда от его лица. — Я буду думать о тебе постоянно. Уже скучаю, — шепчет он для Чимина, а не для публики, и отпускает его. Улыбается, провокационно облизывая губы, показывая, чего Чимин себя лишил добровольно, а ведь могли бы с мальчишника сбежать и отправиться только вдвоём на край света, где им бы уже никто не помешал и не пришлось бы сдерживаться. И идёт к выходу, отвечая максимально вежливыми, сдержанными и безразличными улыбками на чужие знаки внимания. Он оборачивается несколько раз, видя, что Чимин по-прежнему глаз с него не сводит, словно ждёт, что тот вот-вот передумает. Тэхён, стоявший всё это время позади и всё так же продолжающий охреневать, наконец подходит к Чимину вплотную сзади, провожая вместе с ним широкую, плотно обтянутую чёрной тканью водолазки шикарную спину. — Кажется, я только что кончил… — говорит Чимину на ухо, не отрывая глаз от Чонгука, пока тот полностью не скрывается за дверью бара, выйдя наконец на улицу. — Какое же ты всё-таки говно, Пак Чимин, — наигранно обижается Тэхён, слабо пихнув друга в спину, но лишь для того, чтобы тот пришёл наконец в себя и повернулся к нему лицом. — Как ты мог промолчать о таком альфе. Я разочарован и оскорблён до глубины души, — драматизирует, приложив руку к груди и сделав такое лицо, будто у него сейчас сердце остановится. — Но я могу понять, — резко вырубает свои актёрские способности, возвращая на лицо улыбку, но уже какую-то хитрую. — О таком и я бы не захотел трепаться. Вон как все оживились, его буквально хотели сожрать живьём тут. Я бы тоже полакомился таким, — откровенно заявляет Тэхён без тени стеснения. — Не будь он твоим, конечно же, — смеётся, подталкивая друга в плечо своим. А Чимин задумывается, что он ведь и не его вовсе. Чонгук свободный альфа, который может позволить себе любого омегу, какого только захочет, а это всё лишь красивая, мастерски отточенная игра, которая Чимина сведёт в могилу к концу этого постановочного спектакля под названием «счастливая жизнь». Но он не может отрицать того, что Чонгук ответил на его спонтанный поцелуй со всем желанием, а не тупо и механически подыграл, когда того потребовала ситуация. И этот факт не даёт покоя даже тогда, когда Тэхён вновь возвращает себе его внимание, шепнув на ухо: — Кажется, ты кончил вместе со мной, — а после смеётся и не может скрыть своей радости за друга, учитывая, что весь тот болезненный период Чиминовой жизни Тэхён был с ним рядом. Не всегда буквально и физически, но всегда морально и ментально. Чихён не собирается и дальше удерживать внимание вокруг Чимина и Чонгука, который, слава Богу, уже сбежал отсюда от греха подальше, а намеренно возвращает всей этой вечеринке былой настрой, выводя себя в центр внимания, громко выкрикивая о том, что им всем нужно выпить. Музыка становится громче, голоса смешиваются в какое-то несвязное гудение, а Чимину и правда нужно выпить. И он подхватывает Тэхёна под локоть и тащит сквозь толпу к барной стойке, сразу же заказывая у бармена для них обоих выпивку. — Где ты его нашёл? — всё же не удерживается от интересующего его вопроса кудрявый омега. И Чимин не хочет врать единственному и близкому другу, но и правду прямо сейчас вывалить тоже не может. А потому отвечает так, что вроде бы и правда, но сути не раскрывает: — Там, где точно никак не ожидал, — с какой-то горькой улыбкой говорит Чимин, а после сразу опрокидывает в себя первый обжигающий и сладкий до рвоты шот-коктейль. И Тэхён слишком хорошо знает друга, а потому не настаивает и не наседает с расспросами, как мог бы это сделать Чихён — и Чимин искренне молится о том, что того всё ещё не прорвало на это и не прорвёт. Спасает то, что все слишком увлечены предстоящей свадьбой, а насиловать Чимина расспросами попросту нет времени, но он точно знает, что они уже спланировали для этого время, когда вся шумиха и суматоха со свадьбой уляжется. Но к этому моменту Чимин снова сбежит, обратно в Нью-Йорк. И в компании крепкого алкоголя этот вечер пролетает очень быстро. Чимин выпил прилично, но совсем непривычно для себя. Хотя он не может сказать, что совсем уж не соображает, соображает очень даже хорошо, только тело его моментами подводит и язык немного заплетается. Но понять, что у рядом сидящего за барной стойкой Чихёна практически пьяная истерика, не составляет большого труда. Чимин не совсем может разобрать, что тот спьяну бормочет себе под нос, но накатившие на глаза слёзы он видит слишком отчётливо. — Эй, ты чего? — спрашивает Чимин, придвинувшись ближе к брату и положив ладонь ему на спину, между лопаток. — Чимин… — поворачивает к нему своё лицо Чихён. Смотрит в глаза так долго, пристально и словно бы виновато, но Чимин не понимает ничего. Не может даже предположить, что творится у младшего в голове, что того так размазало ни с того ни с сего. — Я дерьмовый человек, Чимин. Какое же я дерьмо… — глотает всё же рванувшие слёзы. — Чихён, — Чимин прижимает брата к себе ближе, желая утешить. Уверен, что в нём говорит алкоголь и он даже не понимает, что несёт. — Ты не понимаешь, Чимин… — продолжает бубнить Чихён куда-то Чимину в грудь. — Ты такой хороший. И Минхо хороший… самый лучший, — вперемешку со всхлипами слышит не очень внятно Чимин. В этот момент к ним присоединяется Тэхён, слишком весёлый и неприлично пьяный. Почти вопит что-то о безудержном веселье и страшной необходимости выпить и потанцевать ещё. И Чихёна будто резко переключает внезапное появление кого-то третьего. Он мигом отлипает от Чиминовой груди, в одно движение утирает свои слёзы тыльной стороной ладони и вскакивает с места. Бодро соглашается с Тэхёновым предложением, находя его едва ли не гениальным. Чимину тоже не дают задуматься о том, что это такое было с Чихёном, буквально утаскивая на танцпол за ворот бархатной рубашки. И как бы Чимин ни старался убить в себе алкоголем все мысли о Чонгуке и воспоминания об их недавнем поцелуе, не выходит. У него, как заевшая пластинка, крутятся эти картинки перед глазами, а ещё эти губы, такие вкусные, мягкие, сладкие, что хочется ещё, больше. Блять. Какое-то грёбаное наваждение.

***

      Чонгук думает, что это какое-то безумие. Настолько всё банально, что аж омерзительно. Неужели это правда может кому-то нравиться? Доступ к неограниченному бухлу: пей, сколько влезет, пока мозги, которых и так нет, не выблюешь вместе с печенью? Уже практически голые шлюхи, готовые оседлать любого, кто больше налички напихает в тонкие стринги? Чонгук смотрит на всех этих альф вокруг и хладнокровно размышляет о том, как хорошо, если получится от превалирующего большинства из них рано или поздно избавиться. Он вообще не понимает, зачем они нужны. И лучше бы им никогда не размножаться. — Вижу, ты не в восторге, — раздаётся рядом унылый голос виновника сего торжества, который совсем не выглядит счастливым. К счастью, пьяные гости и друзья про Минхо почти сразу забыли, а потому он смог незаметно переместиться к столику в углу, который занял Чонгук. Перед ним — только стакан минералки. То, что он не употребляет алкоголь ни в каком виде и даже за компанию пить не будет, они выяснили, когда поднимали первый тост и все ещё были трезвы. Попробовали, не понимая, с кем имеют дело, уговорить Чонгука выпить, надавить на него социальными установками, принципами, которым каждый уважающий себя альфа должен следовать, кто-то даже про здоровье матушки вспомнил, но, ясное дело, они не преуспели. Чонгук не только отказался поддаваться стадному инстинкту, что надо делать и быть как все, чтобы влиться в коллектив, но и обвёл их настолько обжигающим взглядом, полным неприязни и презрения, что даже самые борзые и бухие не отважились к нему больше лезть: все обиженно делают вид, что Чонгука с ними нет, окрестив его аутсайдером и оставив в покое в его углу. Минхо садится напротив. Чонгук не возражает. — Вижу, ты тоже, — отвечает Чонгук, озвучивая очевидное. — Парни сказали, что готовят для меня сногсшибательный сюрприз, — тяжко вздыхает Минхо. — Я знал, что это будет, но отказывать было как-то… невежливо? — Надо было отказать, — спокойно замечает Чонгук, и Минхо смотрит на него почему-то виновато. Ему становится неловко под этим прямым, тяжёлым взглядом, словно он маленький, глупый мальчик, который напакостил, а теперь пришёл, чтобы получить выговор от строгого родителя. Минхо с первого знакомства с Чонгуком понял, что тот не такой альфа, каких он привык встречать и видеть, что таких, как Чонгук, в его окружении нет. И Минхо, на самом деле, даже жаль, что это так. Чонгук его пугает, конечно, вызывая внутренние тревогу и напряжение, потому что его мощная энергетика буквально давит, а как альфа, он чувствует её особенно остро. Но в то же время Минхо, хоть Чонгука и совсем не знает, ему симпатизирует: то, как тот себя держит, проявляет, как он говорит, смотрит, как действует — всё это вызывает и восхищение, и зависть. Хочется спросить, как таким стать, попросить Чонгука научить таким быть. Это вообще возможно? Или нужно таким родиться? — Чихён сказал, вы с Чимином уже год вместе, да? И подали заявление? — меняет тему Минхо, стараясь абстрагироваться, как и Чонгук, от пьяных выкриков и пошлого свиста, которыми альфы подбадривают омег-стриптизёров задать ещё больше жару. — Да, — подтверждает Чонгук, не сводя с Минхо пристального взгляда. Не моргает даже. И в полумраке бара кажется, что у него глаза абсолютно чёрные, как у демона. Минхо аж пробирает — он слишком чувствительный, когда примет на грудь. — Что такое? Как все женихи, начинаешь сомневаться накануне свадьбы, правильный ли сделал выбор и надо ли оно тебе? Минхо неуверенно глядит на Чонгука. Этот парень его реально пугает: он что, ещё и мысли читать умеет? — Я не знаю, — честно отвечает он. — Просто… не знаю, — треплет свои волосы. — Мы с Чихёном уже три года вместе, и меня вроде всё устраивает, нет, я правда счастлив с ним, я люблю его, и брак — это логичное продолжение, но… к этому вообще можно быть готовым? — смотрит почти несчастно, будто умирающий на смертном одре, которого пришёл отпевать священник. Чонгук, если так подумать, правда похож на ангела смерти, весь в чёрном, с этим застывшим без всякого выражения лицом и жутким взглядом. Дурацкие мысли в пьяную голову лезут. — Мне кажется, он как-то слишком… серьёзно это воспринимает? С большей ответственностью, чем я? Будто после свадьбы всё изменится между нами и никогда уже не будет так, как прежде. Словно единственные роли, которые у нас останутся, это супругов. А потом встанет вопрос о детях и… — Пойдём выйдем, — предлагает Чонгук. Допивает минералку и первым встаёт из-за стола. Минхо послушно следует за ним. Никто даже не замечает их отсутствия. А на улице и Чонгук, и Минхо наконец могут выдохнуть свободно. Минхо прихватил с собой бутылку вина, в которой плещутся остатки, и Чонгуку глотнуть не предлагает, уже зная, какой будет ответ. — Ты спросил меня, можно ли к этому быть готовым, — первым начинает разговор Чонгук, убрав руки в карманы джинсов, наблюдая за тем, как порхают ночные мотыльки вокруг уличных фонарей. — Если это воспринимать так, как ты воспринимаешь, то мой ответ: однозначно нет. Ты никогда не будешь готов. Человек по природе своей всегда старается избежать ответственности, и это нормально. Чем всё серьёзнее, тем больше это давит, что хочется сбросить это, избавиться, сбежать, спастись любой ценой. Это о том, что такое «серьёзные отношения», почему они никогда не работают и почему у нас такая печальная статистика разводов. Минхо его слушает, внемля каждому слову. Он пьян, но не настолько, чтобы не понимать, о чём Чонгук говорит. Если бы он видел, что Минхо уже в отлёте, даже не стал бы тратить время на этот бесплатный сеанс психологической помощи. Но Чонгуку внезапно хочется помочь. И даже не Минхо, на самом деле, и тем более не Чихёну, от которого может вот-вот сбежать, запаниковав, его жених. А, как ни странно, Чимину, потому что он с ними связан, потому что и брат, и Минхо для Чимина важны. А для Чонгука — внезапно приходит осознание — важен Чимин. — Но если освободиться от всех этих навязанных социальных установок и ожиданий, если подумать обо всём, что в жизни происходит, о переменах, к которым мы никогда не готовы, как об игре, научиться проще относиться ко всему, особенно к людям, начать получать кайф от самых простых и банальных вещей, то у тебя не появится вопроса о готовности. Ты сам почувствуешь внутреннее побуждение, которое будет толкать тебя к определённым действиям, временами даже неосознанным. Вместо того, чтобы концентрировать своё внимание на браке, обязанностях, новых ролях, планировании детей, сосредоточься на своих чувствах и ощущениях, когда твой возлюбленный рядом, на том, насколько тебе хорошо и комфортно рядом с ним, что совершенно неважно, в браке вы или нет, есть у вас дети или нет. Вам просто по кайфу вместе. Так какая разница, где вы находитесь и в каких статусах? — Кто ты? — напряжённо спрашивает Минхо, всматриваясь в лицо Чонгука. — Ты психологом, что ли, работаешь? — Можно и так сказать, — криво ухмыляется Чонгук. Минхо почти близок к правде. У Чонгука действительно есть психологическое образование и даже не одно, но это не его профильная работа, а только подспорье в ней. — Но то, что я сказал тебе, лишь мой взгляд, который я сформировал исходя из собственного жизненного опыта. У тебя свой опыт и свой путь. Тебе выбирать, каким он будет: лёгким и приятным, как увлекательная игра, или тяжёлым и трудным, как кандалы на окольцованном заключённом, и с кем ты этот путь по итогу пройдёшь. — Скажи, только без этих психологических уловок, просто прямо и честно, ответь мне, как альфа альфе, ты серьёзно настроен по отношению к Чимину? — допытывается Минхо. Ему это внезапно важно: знать, что его друг в надёжных руках. Что для Чонгука это не «игра». И что года ему хватило, чтобы понять, что Чимин тот самый, единственный. И Минхо даже не убеждает тот факт, что они с Чимином по легенде уже планируют свадьбу. — Ты выбрал его? Это лишь вполне ожидаемые и логичные вопросы, к которым Чонгук по идее должен был быть готов. И у него есть правильные на них ответы, которые от него хотят и должны услышать, потому что он изображает жениха Чимина и никто не должен узнать, что это лишь постановочный спектакль, а он нанятый актёр, который играет ту роль, которую ему прописали. Но Чонгук внезапно задумывается. Чувствует, как что-то отзывается внутри, что точно не должно давать о себе знать, не в этой ситуации, не в их с Чимином случае. Но это есть. И Чонгук не привык врать самому себе, он не может это отрицать. И не хочет, наверное, тоже. А потому отвечает, спокойно и ровно, готовый нести ответственность за эти слова: — Да, я выбрал Чимина.

***

      Когда среди ночи все наконец начинают потихоньку расходиться или, вернее, расползаться, потому что сил уже тупо не осталось ни на что, Чимин, Тэхён и Чихён пакуются в такси, которое должно отвезти их по домам, а Чимина с Чихёном аж загород. Чимин просит о внезапной остановке перед тем, как они подкинут Тэхёна домой: на его улице как раз есть круглосуточный банкомат. И Чимин выходит с Тэхёном за компанию, провожая его домой, игриво шлёпая того по заднице и направляя в нужную сторону, потому что Тэхёна косит то в одну, то в другую. И по пути обратно к такси, которое ждёт его на углу, Чимин тормозит у банкомата. Думает, что творит полную хрень, потому что хорошо осознаёт, зачем он снимает с карты приличную сумму, которая едва помещается в его бумажник. Но он точно знает, чего хочет, но не уверен, чего хочет Чонгук, а потому на всякий случай снимает деньги, чтобы рассчитаться с Чонгуком за то, за что Чимин никогда бы не стал платить — за секс, которого Чимин хочет от Чонгука до трясучки и скапливающейся во рту слюны. Секс за деньги — не про него. Но… это Чонгук. А Чимин не может быть уверен, что тот захочет его, что вот так легко наплюёт на рабочие правила и согласится переспать с ним просто так. Да, поцелуй был искренним, Чимин это знает, он это почувствовал. Но секс… Плевать. Деньги обратно в банкомат не засунешь. Что сделано, то сделано. И Чимин будет действовать по ситуации, искренне надеясь, что Чонгук не пошлёт его вовсе на хер, потому что Чимин противоречит сам себе, заверив с самого начала, что никакого интима не хочет, ему это не надо, а по итогу сам же на Чонгука и вешается, постоянно его словно бы провоцируя. И спустя примерно полчаса, когда такси высаживает Чимина и Чихёна у их загородного дома, скрываясь после за густой растительностью вдоль забора, Чимин провожает пьяного в сопли Чихёна до их с Минхо спальни, аж на второй этаж. И когда видит уже спящего в кровати, едва сумевшего раздеться хоть наполовину Минхо — они с Чихёном друг друга стоят, оба вдрызг, — Чимин понимает, что чужой мальчишник тоже подошёл к концу. А следовательно, Чонгук, вероятно, тоже уже в их гостевой спальне, которую родители им выделили в этом доме, благо, она на первом этаже, но это не избавило Чимина от пьяного подъёма на второй из-за младшего брата. Чимин заталкивает Чихёна в спальню и закрывает за ним дверь. На цыпочках спускается вниз, потому что в доме тихо, все уже давно спят, середина ночи как ни как. Чимин почти бесшумно шагает по коридору, сняв с себя обувь и оставшись босиком. Доходит до нужной спальни и аккуратно приоткрывает дверь. В комнате почти нет света, только прикроватное бра с одной стороны горит приглушённым светом, освещая полулежащего на застеленной покрывалом кровати Чонгука. Тот в домашней свободной одежде, с собранными в хвост волосами и в очках, читает книгу, которую не успел осилить за шесть часов перелёта, потому что то и дело отвлекался на спящего рядом Чимина, который волновал его куда больше захватывающего сюжета. Когда открывается дверь, Чонгук сразу поднимает взгляд. Смотрит на Чимина, который входит в комнату без слов, не полностью прикрывая за собой дверь, чтобы лишний раз не щёлкать замком: он не планирует задерживаться в этой комнате надолго: у него на остаток этой ночи совершенно другие планы. Чонгук молча его разглядывает. Убеждается, что Чимин в порядке, даже пьян не настолько сильно, насколько Чонгук опасался. Он уже порывался, плюнув на всё, сесть за руль и самому поехать за Чимином, но пьяный Минхо, которого он тащил на себе до дома, когда тот уже не мог самостоятельно передвигать ноги, заплетающимся языком сообщил, что Чихён ему отписался: они с Чимином уже сели в такси и в течение часа будут дома. Так что Чонгуку ничего не оставалось, как ждать. Он правда не знал, в каком состоянии Чимин вернётся — даже гадать не стал. Но вроде тот неплохо провёл время, глаза блестят, а на щеках — очаровательный румянец. Чонгук невольно улыбается. Надо же, он, похоже, успел соскучиться за то время, что они не виделись. — Привет… — шёпотом говорит Чимин, подойдя к кровати вплотную. — Хочу тебе кое-что показать… Чимин мягко берёт Чонгука за руку и тянет на себя, намекая, что хочет, чтобы тот следовал за ним. Чонгук удивлённо приподнимает брови, но слушается: спускает ноги на пол, оставляя книгу на кровати, напрочь забыв о ней — он просто пытался убить время, чтобы не сходить с ума от вынужденного ожидания. Чимин приставляет к губам указательный палец, говоря тем самым, что Чонгук должен быть тихим, пока они будут красться к выходу, словно подростки, сбегающие из дома ночью, чтобы где-нибудь весело затусить до утра. Получает в ответ широкую улыбку и чувствует, как уверенно сжимаются горячие пальцы Чонгука на его руке: Чонгук согласен на любую, даже самую безумную авантюру, Чимин в этом может не сомневаться. Пока они спускаются по крыльцу, Чонгуку приходится периодически ловить Чимина, заплетающегося в ногах и падающего ему в руки, пьяно, глупо хихикающего и извиняющегося за это шёпотом, на что Чонгук только улыбается, находя поведение Чимина очаровательным. И он первый человек, кто не раздражает и не бесит Чонгука, будучи пьяным. Даже запах алкоголя, который Чонгук улавливает, не так сильно бьёт по чувствительным рецепторам в носу, и когда они выходят на улицу, Чонгук и вовсе перестаёт его ощущать. — Куда мы идём? — спрашивает он, послушно следуя за Чимином, который не отпускает его руки и то и дело бросает на него взгляды через плечо, из-за которых у Чонгука мелкие волоски становятся дыбом по всему телу. И это вовсе не от холода. А от обещания, которое он в глазах Чимина читает. Но Чонгук себя тормозит, не хочет ничего ожидать. Возможно, это лишь его тайные желания и потребности, а Чимин вытащил его из кровати на ночь глядя совсем по другой причине — чтобы ему что-то показать, что никак не может подождать до утра. Они идут любоваться звёздами? — В одно место… — туманно отвечает Чимин, ступая по стриженой траве босиком. — Моё любимое здесь. Он торопится по двум причинам: не хочет, чтобы Чонгук мёрз, будучи не пьяным, не в такую стельку, чтобы забить на холод; и потому, что у него самого внутри уже всё кипит от предвкушения. Чимин всё ещё не знает, как Чонгук отреагирует, как отнесётся к этому, но у Чимина в крови алкоголь, который работает, как допинг, позволяющий отпустить свои страхи, а потому он просто идёт на поводу у своих желаний, не задумываясь о последствиях, которые обязательно будут, хорошие или плохие. И на горизонте уже виднеется небольшой домик, стоящий у самого озера, с прилегающим небольшим деревянным пирсом. Чимин обожал в детстве сигать с него прямо в воду, с разбегу, когда знойная жара буквально плавила кожу. Когда они с Чонгуком практически до него добегают, Чимин снова спотыкается, но не падает: руки Чонгука, с его отменной реакцией и реагированием на опережение, по-прежнему работают его страховкой. Чимин находит под цветочным горшком с гортензией, стоящим у двери, ключ, открывает дверь, не с первого раза в темноте попадая в замочную скважину. Но когда ему это удаётся, он быстро открывает дверь и затягивает внутрь не сопротивляющегося Чонгука. Закрывает дверь за ними, а после прислоняется к ней спиной. Смотрит на Чонгука потемневшим взглядом, буквально кричащим о его намерениях и желаниях. Но Чимин не торопится набрасываться на Чонгука с порога. Чонгук тоже не торопится переходить к активным действиям. Выжидает момента, хочет быть уверен наверняка, не хочет натворить дел, тем более с Чимином, особенно, когда тот пьян. — Я обожал это место в детстве… — тихо говорит Чимин и отступает от двери. В доме нет электричества, ночью им редко пользуются, а если и доводится, то вполне хватает свечей и газовой лампы, которую Чимин находит на столе и пытается зажечь. Когда в небольшом помещении наконец появляется свет, хоть и слабый, Чонгук может оглядеться, рассмотреть, что здесь находится. И пока он занят разглядыванием причудливых детских картин на стенах, симпатичных композиций из засохших листьев, приклеенных на бумагу и помещённых под стекло, также висящих на стенах, — какие-то из этих шедевров детского творчества принадлежат Чимину, какие-то Чихёну, — Чимин подходит к Чонгуку со спины. Медленно, но уверенно. Осмотревшись, Чонгук невольно останавливает взгляд на кровати, стоящей в углу помещения, за стеллажом с книгами. Кровать аккуратно застелена симпатичным покрывалом с принтом в мелкий цветок. Да и вообще, за домиком следят, он выглядит чистым и ухоженным, а не заброшенным, обросшим плющом и внутри покрывшимся толстым слоем пыли. — Я бы предложил тебе искупаться голышом в озере, но сейчас не та погода, — тихо говорит Чимин куда-то в спину замершему при виде кровати Чонгуку, незаметно оказавшись сзади совсем-совсем близко. Настолько, что горячий, словно концентрированный, нагревшийся под палящими лучами солнца в пустыне, запах Чонгука пропитывает его лёгкие, дурманя похлеще алкоголя. И Чимин мягко касается кончиками пальцев чужих открытых предплечий, ведя ими медленно вверх, к плечам, прислоняясь губами к горячей коже на шее, у линии ворота Чонгуковой футболки. — Что тогда хочешь предложить взамен? — также тихо, понизив голос, спрашивает Чонгук, обернувшись на Чимина через плечо, чтобы увидеть его лицо, но всё ещё не двигаясь. Он умеет играть в эти игры, о, очень хорошо умеет. Но сейчас ему хочется Чимина немного подразнить, чтобы узнать, как далеко тот готов зайти, не передумает ли он пару минут спустя и, самое главное, не станет ли сожалеть на утро, когда протрезвеет. Чонгук абсолютно расслаблен, даже едва заметно улыбается, рассматривая Чимина из-под опущенных ресниц. Конечно, он бы предпочёл, чтобы тот был трезв, но если алкоголь помог ему решиться, Чонгук ничего не имеет против. Сам он бы Чимину предложение переспать не сделал по многим причинам: это было бы крайне непрофессионально, когда ему чётко сообщили, что в его интимных услугах не нуждаются; неэтично, неуместно и неправильно. Но если Чимин ему предложит сам, Чонгук не откажется — по тем же причинам. Внезапно ему этого хочется и плевать, какую цену придётся за это заплатить. Возможно, им обоим. Но он тоже не железный. И когда Чимин так шумно дышит ему в загривок и целует его в шею, Чонгуку хочется просто закрыть глаза и полностью раствориться в этом моменте, выключив голову, анализ и прогнозирование и поддавшись своим запретным желаниям, отдавшись Чимину. Чонгук готов ему дать всё, о чём тот его ни попросит. Но Чимин не просит, а предлагает. Привстаёт на цыпочки, чтобы дотянуться до чужого уха и жарко шепнуть: — Себя… — отвечая на заданный вопрос. И Чимин мягко разворачивает Чонгука за плечи к себе лицом, смотрит снизу вверх. Он чувствует, как у него бешено пульсирует вена на шее от ускоренного пульса. Возбуждение уже кипит и бурлит во всём теле, но Чимин не позволяет ему сорвать себя с тормозов, хоть он и так летит на бешеной скорости под откос. Чимин слабо давит на грудь Чонгука, заставляя того пятиться назад, подталкивая ближе к кровати. И тот подчиняется, вновь позволяя Чимину вести, как и во время их спонтанного поцелуя. Не слишком характерное поведение для альфы, но, судя по довольной улыбке Чонгука, он прекрасно знает, что делает, играя в поддавки, и что получит в итоге. И когда он упирается ногами в край матраса, Чимин давит сильнее, чтобы Чонгук сел. Сам далеко не отходит, но и не прислоняется совсем близко, оставляя между ними полшага. Чимин хочет, чтобы Чонгук смотрел на него, видел его желание. Чимин не хочет торопиться, он наслаждается каждой секундой и хочет продлить эти тихие, интимные мгновения как можно дольше. Осторожно берётся за дужки очков Чонгука, снимая их, и тот прикрывает на пару секунд глаза, прежде чем снова впиться взглядом в его лицо перед собой, которое прекрасно видит со столь близкого расстояния. В его кажущихся абсолютно чёрными глазах Чимин видит искреннее восхищение, затаённый восторг и разгорающееся вожделение. Чонгуку даже не нужно говорить, насколько Чимин красивый, сексуальный, желанный — Чимин буквально ощущает это, только смотря Чонгуку в глаза. Аккуратно положив очки на полку у кровати, Чимин тянется пальцами к своей рубашке, расстёгивая медленно пуговицы на груди. И как для не совсем трезвого человека, у него получается довольно хорошо: он ловко управляется с последней пуговицей, распахивая полы бархатной рубашки в стороны, а после и вовсе позволяет ей соскользнуть с плеч по рукам вниз, упав на пол к ногам. Он видит, как Чонгук мажет зачарованным взглядом по его обнажённому торсу, но Чимину этого мало, он хочет чувствовать это, физически. А потому чуть склоняется и берёт обе руки Чонгука в свои, прикладывая чужие горячие ладони к своему животу, который тут же отзывается на прикосновения коротким мышечным спазмом, вздрагивая. Чимин буквально даёт добро на то, чтобы Чонгук его трогал, не просто разрешая, а безмолвно прося об этом. Чонгук придерживает Чимина за талию и наклоняется, целуя его в живот, плотно прижимаясь губами к нежной коже, закрывая глаза от удовольствия и делая шумный, глубокий вдох, задерживая дыхание после, позволяя запаху Чимина просочиться через лёгкие в кровь, заставить её вскипеть. Он уже завёлся, но трезв, а потому контролирует себя безупречно, не позволяя себе никаких спонтанных или резких действий. С Чимином ему этого и не хочется. И поскольку у них не было никакой договорённости, они не обсуждали, как Чимину хочется, что ему нравится или нет, даже банально, какие позы тот предпочитает, Чонгук может делать то, что хочется и нравится ему, чутко прислушиваясь к ответной реакции, импровизируя и корректируя свои действия уже в процессе. — Чимин… — урчит Чонгук, чуть отстранившись, чтобы видеть его лицо. Он не собирается его переспрашивать, уверен ли он, или вовсе отговаривать, хотя знает, что из них двоих трезв он, а значит, и ответственность за то, что случится или не случится, нести ему одному, даже если инициатором будет Чимин. И Чонгук осознаёт все риски. Но соблазн слишком велик. Чимин такой возбуждающий, что Чонгук не может совладать со своим влечением к нему. — Назови моё имя, — непривычно низким, с лёгкой хрипотцой голосом просит он, хочет убедиться, что Чимин отдаёт себе отчёт в том, кто сейчас перед ним. — Чонгук, — не задумываясь, отвечает Чимин, глядя в глаза напротив сверху вниз. Он не совсем понимает, зачем его об этом спрашивают, но если таким образом Чонгук проверяет степень Чиминового опьянения, то, к счастью, он пьян, но не настолько, чтобы не понимать, с кем он рядом находится, от кого он хочет того, что так отчаянно просит. Только сейчас Чимин понимает, что за весь этот день ни разу не подумал о Джону, не считая того утреннего разговора между ним и Чонгуком, когда без причины расщедрился на откровения. Но после… Каждую минуту, каждую секунду он думал только о Чонгуке, с которым они вынуждено расстались на этот вечер. А Чимину хотелось вернуться, бросить всё, плюнуть на весь этот мальчишник, на который ему ровным счётом было всё равно с самого начала, но отказывать было просто крайне невежливо, потому что как-никак, но это его младший брат. Когда Чимин целовал Чонгука впервые так откровенно и глубоко, тоже думал совсем не о Джону. Когда пьяный снимал в банкомате деньги — о чём начал жалеть почти сразу, потому что дурак и прекрасно понимает, как это может выглядеть со стороны, но это точно таким не является на самом деле, — чтобы заплатить за предоставленные ему интимные услуги сполна, тоже думал далеко не о Джону. Когда почти выкрал в ночи Чонгука из их общей спальни, уведя в своё любимое, укромное место из детства, тоже думал точно не о Джону. Сейчас Чимин даже имени его не хочет произносить вслух, не говоря уже о думать. Все его мысли целиком и полностью занимает только один альфа, который в данную минуту сидит на кровати прямо перед ним, жарко дыша в его обнажённый живот. — Я хочу тебя, Чон Чонгук, — говорит это томно, с придыханием, опустив голову ниже. Намеренно вновь произносит имя Чонгука, чтобы у того не осталось никаких сомнений, что Чимин в своём уме и, несмотря на алкоголь в крови, отдаёт себе отчёт во всех своих просьбах, желаниях и действиях. И Чонгук снова жадно целует Чимина в живот, закрывая глаза. Его руки приходят в движение, так приятно, мягко оглаживают желанное тело — и в каждом прикосновении ощущается любовь. Чонгук ласкает Чимина не так, как если бы хотел получить нужные ему тактильные ощущения и возбудиться самому, — он касается его так, словно Чимин что-то самое редкое и прекрасное, что когда-либо оказывалось в его руках, и хочется сделать ему максимально хорошо, чтобы тот доверился ему, согласился, раскрылся, отдался. Чонгук покрывает жаркими поцелуями каждый сантиметр кожи, куда может дотянуться, гладит горячими, широко раскрытыми ладонями стройное тело всё с большей уверенностью и приятным, таким нужным, идеальным давлением, давая почувствовать свою силу, но не причиняя даже малейшего дискомфорта. И Чимин блаженно прикрывает глаза, наслаждаясь тем, что делает Чонгук, каждым его поцелуем, каждым прикосновением. Почти на ощупь стягивает резинку с его волос, отбрасывая её куда-то в сторону, наконец зарывается в эту густую копну пальцами, убеждаясь, что эти роскошные волосы именно такие, как он себе и представлял, но ещё мягче, ещё приятнее. У Чимина мурашки по телу сходят волнами, одна за другой, не прекращая, поднимая мелкие волоски на теле дыбом. Он чувствует, как стремительно становится мокрым, хотя ничего серьёзного ещё не происходит, но ему хватает и мысли о том, что между ним с Чонгуком что-то разгорается, набирает обороты, срывает все тормоза — достаточно и осознания всего этого и тактильного подтверждения того, что это не очередной его мокрый сон с Чонгуком в главной роли. Чимин скользит пальцами ниже, к его шее, выпутывая их из шелковистых волос, а после и вовсе спускается к плечам, чтобы начать на них постепенно собирать ткань футболки, медленно оголяя чужой живот и спину, а потом уже увереннее потянуть вверх и избавить Чонгука от совершенно ненужной сейчас вещи. И Чонгук прерывается, позволяя Чимину себя раздеть, после чего его руки сразу же возвращаются ему на талию, с нажимом спускаются вниз, к поясу штанов, и останавливаются на застёжке ремня. Ещё один короткий взгляд снизу вверх — увидеть лицо Чимина, в котором Чонгук сейчас нуждается больше, чем в кислороде, — и он снова начинает хаотично покрывать его чувствительное тело долгими и тягучими поцелуями, пока пальцы проворно и быстро расправляются с одеждой. Чонгук дразняще проходится влажным кончиком языка вдоль резинки нижнего белья, щекоча кожу своим дыханием, пока осторожно, не торопясь, стягивает вниз по стройным ногам облегающие штаны. Видит, как на ткани боксеров уже расползается мокрое пятнышко, где с ней соприкасается головка поднявшегося члена, и сразу же накрывает его своим горячим ртом, через бельё, сдавливает губами, улыбаясь от того, как Чимин тут же обеими руками судорожно вцепляется ему в волосы. И это так приятно — чувствовать его непроизвольную реакцию, которую тот не контролирует и не может от него скрыть, и это заводит Чонгука только ещё сильнее. Терпеть и дальше, делая всё максимально осторожно и неторопливо, уже не получается. Чонгуку хочется не только наконец увидеть Чимина во всей красе, но и потрогать, попробовать его везде, узнать, такой ли он восхитительный на вкус, каким ощущается его дурманящий, яркий запах, так причудливо и возбуждающе переплетающийся с другим — от Чимина сумасшедше пахнет сексом. Он сам настолько сексуален, что Чонгука внутренне уже потряхивает от всех тех чувств и желаний, которые этот омега в нём вызывает. Он наклоняется, чтобы помочь Чимину раздеться, пока тот переступает с ноги на ногу, придерживаясь руками за его плечи, а Чонгук по очереди освобождает его от штанин, заодно спустив к щиколоткам и боксеры. И как только Чимин оказывается полностью раздет, Чонгук сразу же ловит ртом его член, даже не помогая себе ладонью — обе его руки заняты тем, что гладят, сдавливают объёмные мышцы ног, перебираясь назад, к ягодицам, мнут их так приятно, чуть раздвигая, но Чонгук, словно дразня и издеваясь, не пробует даже пройтись ближе к ложбинке, хотя точно знает, что Чимин уже влажный и ему очень хочется почувствовать пальцы Чонгука у своего входа. Но Чонгук занят его членом. Кружит языком по чувствительной головке, жадно присасывается к ней, вбирает глубже, проталкивая к горлу, довольно постанывает от того, какой Чимин охренительно вкусный — и очень старается не увлечься, чтобы не сделать ему неприятно. Крепче хватает Чимина за бёдра за секунду до того, как тот хочет отстраниться, не слушает его почти испуганный, обрывистый лепет — Чонгук и так знает, что тот уже близок к разрядке, и именно этого он и добивается. Он сосёт сильнее, создавая так необходимый вакуум, и активнее двигает головой, каждый раз практически утыкаясь носом в гладко выбритый лобок, решительно и умело вбирая Чимина в себя на всю длину. И хватает только одного его пальца, который сразу, без предупреждения в Чимина проскальзывает, чтобы тот взорвался. Чимин кончает так ярко, до мерцающих звёзд перед глазами, но вместо того, чтобы зажмуриться и усилить эти ощущения, он неотрывно смотрит на Чонгука сверху вниз, не смыкая глаз ни на секунду, чтобы ничего не пропустить. Чтобы в полной мере осознать, что это не его фантазия, под которую он ласкал себя в первый день их онлайн знакомства, а самая настоящая реальность. Чонгук настолько реален, что Чимину хочется плакать. Но только от удовольствия, которое захлёстывает его с головой. И это куда приятнее, чем всё, что он мог себе только представить с Чонгуком. Так, как у него никогда ещё не было, несмотря на то что это только минет, а самое интересное ещё впереди. И нет, это точно не алкоголь, потому что желание было в Чимине буквально с самого начала, но он усердно его прятал, заталкивая как можно глубже, не позволяя ему завладеть собой. А градус в крови лишь открыл этот заветный ларец, выпуская всех демонов Чимина наружу. И он позволяет им править этим балом, во главе с тем, кому неосознанно отдал свою душу, и ни секунды об этом не жалеет. И он почти слышит, как этот дьявол урчит, такой довольный тем, что только что с ним сделал. И одного взгляда Чонгука, который не выпустил до сих пор его член изо рта, снизу вверх достаточно, чтобы Чимин был готов кончить для него ещё раз. Он тяжело дышит, старается выровнять сердечный ритм, который почти разрывает его грудную клетку от такого прошибающего насквозь оргазма. Он боится даже представить, что будет, когда Чонгук окажется в нём, но это то, чего хочется до жалобного скулежа. И он готов на всё, чего бы от него не захотел Чонгук. Ему Чимин отдаст всё и даже больше, потому что всего себя он уже отдал, не колеблясь. И Чимин даже не подозревал, что столкнётся с таким же ответным, голодным желанием в глазах Чонгука, когда шёл на попятную, нарушая все их былые договорённости и свои собственные нерушимые принципы. Но для Чимина это не секс за деньги. Да, он снял едва не весь выставленный лимит с карты, думая лишь о том, что для Чонгука всё может быть иначе, просто часть его работы, которую он выполнит и после выставит счёт. Но сейчас он уверен, что всё, что между ними творится — взаимно, и от этого кожа плавится ещё сильнее, под натиском жарких мурашек. Чонгук нарочито медленно отстраняется, зная, что Чимин смотрит, что оторваться не может от того, что видит внизу своего живота. Облизывает чуть спавший, ещё горячий и пульсирующий член, потом облизывается сам и снова поднимает на Чимина глаза. Тот дрожит, судорожно сжимает пальцы на его плечах, еле удерживаясь на ногах, и Чонгук, самодовольно улыбаясь, упиваясь тем, что натворил, не испытывая за это ни капли стыда или раскаяния, мягко тянет его к себе за талию. Придерживает, помогая сесть к себе на колени, сразу властно притягивает его таз максимально близко к себе, пока Чимин весь не оказывается прижат к его разгорячённому, твёрдому телу. — Какой же ты вкусный… — урчит, впиваясь губами в его шею, сразу безошибочно выбирая самое чувствительное место, уверенно сдвигаясь выше, к своему любимому, на котором Чимин набил татуировку — будто правда специально для него, чтобы Чонгук не смог устоять. Он и не может. Жадно гладит Чимина всюду, каждый раз настойчивее прося прижаться к себе ещё ближе, хотя уже попросту некуда, словно хочет, чтобы их обнажённые тела вплавились друг в друга, и наконец добирается до его аппетитной задницы. Уделяет время и внимание ягодицам, а потом сразу проскальзывает ко входу. Мажет пальцами, собирая смазку, пока обводит кругами, трёт чувствительное колечко, прежде чем проникает внутрь сразу двумя, точно зная, что Чимин готов их принять. Он готов принять и больше, но Чонгук не хочет торопиться, хочет сделать всё правильно, чтобы Чимину было с ним максимально хорошо, чтобы тот захотел его снова — Чонгук на это рассчитывает. А Чимин стонет, не в силах сдержать этого порыва, потому что пальцы Чонгука ощущаются так правильно, так охренительно приятно внутри, что Чимин неосознанно начинает тереться о твёрдый, топорщащийся пах Чонгука, насаживаясь на его длинные, невозможно красивые, ловкие пальцы, которые умудряются почти сразу достать до нужной точки, пробивая Чимина на неконтролируемую дрожь. Он инстинктивно жмётся ближе, лихорадочно хватаясь руками за Чонгуковы плечи, словно в любой момент может упасть. Но то, что он чувствует своей промежностью, как дёргается чужой член, упираясь в Чимина плотнее, отвечая на чужие стоны и ёрзанье, побуждает его действовать, не в силах оставаться в стороне и только принимать. Ему также хочется Чонгука потрогать везде и всюду, ощутить под своими руками, попробовать на вкус, если тот позволит, а потому он чуть отстраняется корпусом назад, не сдвигая таза, чтобы не лишиться этих восхитительных ощущений внутри себя, и опускает свою горячую ладонь Чонгуку на грудь. Гладит, мнёт, задевает твёрдые, маленькие соски и неизбежно спускается ниже, повторяя подушечками пальцев крепкий и чёткий рельеф напряжённого пресса. И всё же сдвигается тазом немного назад, чтобы дать себе возможность скользнуть ладонью сразу под резинку белья и домашних свободных штанов Чонгука. Сдавливает пальцами чужой член не больно, окольцевав его у самого основания, а лишь для того, чтобы услышать этот долгожданный, почти утробный стон, вперемешку с рыком. И Чонгук не успевает себя вовремя остановить, а вероятно, попросту не хочет. Он размыкает губы, широко раскрывает рот, захватывая складку кожи, и сжимает её зубами. Сдавливает сильнее, почти до жжения, и всасывает в рот, заставляя плоть гореть и пульсировать. Будь у него сейчас гон, он мог бы оставить на Чимине метку, но в этот раз получится ограничиться лишь засосом. Его пальцы внутри двигаются ритмичнее, увереннее, проникают глубже, давят, растягивают, готовят. И Чимин уже такой восхитительно мокрый для него, что Чонгук сам стонет, вторя ему, стискивая его второй рукой поперёк поясницы, мешая себе дрочить. Он с ума сходит от того, как сильно Чимин его хочет, и, Боже, как же безумно Чонгук хочет его в ответ. Насытившись, он выпускает шею Чимина, секунду любуется тем, что уже появилось покраснение, и когда он только легко целует место укуса, Чимин вздрагивает всем телом и почти жалобно стонет — слишком чувствительно. И внутри тоже. Чонгук хватает его под задницу, рывком встаёт вместе с ним с кровати, переворачивается и опускает на постель уже Чимина, сразу нависая над ним сверху, позволяя себе пару секунд промедления и жадного любования, прежде чем опуститься на него всем весом, вдавливая в мягкий матрас, и несдержанно впиться в его губы. Провокационно трётся о него, упиваясь тем, как Чимин под ним дрожит и плавится, так охренительно возбуждающе, что Чонгука самого начинает мелко потряхивать от уже почти болезненного желания как можно быстрее оказаться внутри. Но он всё ещё одет, ему это, сука, мешает. И приходится приложить максимум моральных усилий и применить свои навыки сноровки, чтобы решить этот вопрос быстро и окончательно. Мокрый, развязный поцелуй приходится прервать. Чонгук отталкивается от кровати, садясь между ног Чимина, упивается видом распростёртого перед ним потрясающего тела, уже готового ему отдаться, принять его, проходится по нему жадно руками, но потом всё-таки слезает с кровати, вставая обратно на ноги, чтобы снять штаны и бельё. А Чимин неотрывно наблюдает за тем, как Чонгук избавляется от остатков одежды, возбуждаясь от этой картины, кажется, ещё больше, хотя уже дальше некуда. Призывно разводит ноги в стороны, открываясь перед Чонгуком, не ощущая ни грамма стыда или стеснения: всё будто стёрлось одним махом, все границы были пересечены, все тормоза сорваны. И в этом полумраке комнаты, освещённой лишь приглушённым светом газовой лампы на столе, Чонгуку всё же удаётся разглядеть, как блестит естественная смазка на мягком кольце мышц входа между широко разведённых ног. Боже, в следующий раз он его попробует, вылижет, соберёт его соки до последней капли, но точно не сейчас — он быстрее кончит, чем перейдёт к делу. И Чимин тоже уже готов метаться по кровати от нетерпения, потому что кожа покрывается мурашками, но не от холода, а от такого животного, чертовски влюблённого на себе взгляда. Он кусает губы и почти жалобным, сиплым голосом произносит: — Чонгук… — смотрит опьянёнными, полными желания глазами. — Согрей меня… — просит. И ему совершенно точно не холодно, но абсолютно точно нестерпимо не хватает чужого тепла, ощущения твёрдого и горячего тела над собой и такой желанной наполненности внутри. Он буквально нуждается в Чонгуке, что и показывает всем своим естеством. Скоро и урчать начнёт. И в последних словах куда больше скрытого смысла, чем вкладывал в них сам Чимин. Потому что это то, чего ему так сильно не хватает в жизни уже очень много лет: настоящего, искреннего тепла, которое будет согревать изнутри, не давая замёрзнуть даже в лютый мороз. И хочет он этого от Чонгука. Словно ему больше никто не нужен. Только он один. Альфа, которого он встретил совершенно случайно, выбрав его на роль своего фальшивого жениха, оказался тем, кого Чимин хочет по-настоящему, не только телом, но и душой. И понимает он это всё отчётливее, прекращая сопротивляться самому себе. Больше не гонит эти мысли, не отмахивается от этих чувств и ощущений, но по-прежнему боится, что для Чонгука всё может и искренне, но иначе, не так серьёзно, как уже для Чимина. Но об этом он подумает позже, возможно, завтра. А сейчас Чонгук перед ним, весь такой возбуждённый, разгорячённый, тяжело дышащий и желанный. Весь для него. И Чимин жаждет принять его без остатка. Чонгук улыбается пьяно, но счастливо. Хаотично целует, гладит ноги Чимина, двигаясь вверх, по внутренней стороне его бедёр, мажет языком по члену, от яичек до сочащейся головки, прокладывает дорожку быстрых поцелуев вверх по вздымающемуся животу к груди, ласкает языком и губами соски и наконец добирается до губ Чимина, который уже снова изнывает от желания. И это так приятно. Чонгук и не думал, что ему действительно будет так приятно доставлять ему удовольствие, снова и снова. Он хочет подарить Чимину самые лучшие и самые яркие оргазмы, чтобы всё небо в них было. Он хочет подарить ему весь мир. И себя — отдать без условий, без обмена, без возврата. И Чимин такой хороший, так сладко стонет для него, поощряя продолжить, подсказывая, как сделать максимально приятно, не скрывая от него своего лица и наслаждения. Чонгук упивается его стонами и губами, одновременно плавно опускаясь на него сверху, удобно устраиваясь сидя между его ног, властно подтягивая к себе ближе его таз, укладывая его ноги на свои бёдра. — Ты такой красивый, — шепчет между поцелуями, отстраняясь лишь для того, чтобы сказать это — не получается держать всё в себе. Жадно гладит столь желанное тело, нетерпеливо притирается членом к скользкой, влажной промежности. — Такой прекрасный… тёплый… нежный… идеальный… теперь мой, только мой. Накрывает губы Чимина своими, ловя его протяжный стон, когда наконец в него входит — плавно, медленно, растягивая каждое мгновение, растягивая его собой. Глухо стонет в ответ, прикусывая чужие сочные губы, собирая в кулак покрывало и сдавливая изо всех сил, стараясь удержаться в сознании, когда его так стремительно уносит — от этих крышесносных ощущений, от того, насколько Чимин горячий, узкий, влажный внутри, жадно пульсирует, словно пытаясь затянуть его член ещё глубже. И Чонгук охотно подаётся навстречу, входя до самого конца, до упора, подхватывая Чимина свободной рукой за поясницу, оторванную от постели, удерживая его в таком положении. Но не спеша двигаться, даже если это уже на грани мазохистической боли. Чонгуку нравится. Нравится настолько, что он хочет прочувствовать, прожить каждое мгновение, когда они с Чимином теперь соединены, слиты воедино, и это ощущается так правильно, так естественно. А Чимину правда хочется плакать от всех тех ощущений, которые закипают в нём с каждой минутой. И когда Чонгук назвал его своим, не перед кем-то, не для кого-то, не фальшиво, а для него, для Чимина, в такой обстановке, в такой интимный момент для них обоих, Чимин чувствует, что под рёбрами что-то цветёт, пульсирует, наполняется жизнью. И осознание того, что для них это одинаково важно, приходит само собой, согревая изнутри, даря так необходимое чувство спокойствия и комфорта. Удивительно, что совершенно случайный человек в жизни Чимина оказался тем самым, правильным, нужным, его альфой. И совершенно неважно, что они знакомы всего ничего. Чимину вполне достаточно того, что он чувствует, что видит, что слышит. Чимин где-то слышал, что нужна всего минута, чтобы заметить особенного человека. Всего час, чтобы его оценить. Всего день, чтобы его полюбить. Но понадобится целая жизнь, чтобы его забыть. И он никогда не придавал этому значения, принимая это лишь за красивое высказывание, пока не встретил Чонгука. Но в данную секунду Чимину совершенно недостаточно того, что Чонгук так медлит, словно издевается над ним, намеренно дразнит, изводит, доводит до сумасшествия. Чимин нетерпеливо начинает ёрзать на чужом члене — Боже, он такой горячий, твёрдый, большой, идеальный. Чимин рефлекторно сжимает Чонгука сильнее между своих бёдер, скрещивает ноги в щиколотках на пояснице и вжимается как может, насколько позволяет крепкая рука, обвивающая его талию. Выгибается ещё сильнее и просит, почти молит: — Пожалуйста… Чонгу-у-ук… — протягивая его имя в конце, ощущая, как пульсирует его восхитительный член внутри, который достаёт так глубоко, что Чимину уже хочется скулить и плакать. Он сжимает его в себе сильнее, побуждая к действиям, и Чонгук глухо стонет, роняя голову вниз, утыкаясь лбом о подбородок Чимина. И когда его губы мажут по коже, оставляя поцелуй, Чонгук выпрямляется на руках и толкается. На пробу, проверяя, может ли войти ещё глубже, может ли быть ещё приятнее, может ли он сделать ещё приятнее Чимину, если чуть ускорится, если поменяет угол наклона, если будет долбиться в него, как одержимый, а потом лишь только дразнить вход, проскальзывая в зажимающееся, тугое кольцо одной головкой. Наконец находит то положение, в котором может двигаться в полную силу, проходясь каждый раз по простате, заворожённо и голодно следя за тем, как Чимин под ним мечется, извивается, стонет в голос, уже не сдерживаясь, пытается справиться с его напором, но тщетно: из-за Чонгука его всё равно размазывает по покрывалу. — Кончи для меня, — хрипло выдыхает Чонгук, садясь, принимая более удобную позу, а заодно освобождая обе руки. И одна ложится Чимину на талию, фиксируя его, направляя, не давая даже случайно сняться с члена, а второй обхватывает уже его член, двигая ей быстро, интенсивно, себе в такт, мелко вколачиваясь в Чимина без остановки, даже не сбиваясь с дыхания. Он сам уже близок к разрядке, но ему хочется, чтобы Чимин кончил первым — под ним, с его именем на устах, с его членом внутри, пока он его безудержно трахает. Чонгук быстро облизывается, пожирая раскрасневшееся лицо Чимина глазами, даже не моргая, чтобы не пропустить тот момент, когда Чимина накроет. И он ускоряется, стимулируя его совершенно безжалостно, срывая почти в крик, когда Чимин неизбежно изливается ему в кулак. Сжимает его в себе конвульсивно, и Чонгук срывается на утробный рык, двигаясь с усилием, не останавливаясь, пока Чимина ещё трясёт и лихорадит. И он собирается из него выйти, когда дальнейшее трение уже может начать приносить дискомфорт из-за гиперчувствительности, но Чимин внезапно оживает: резко зажимает его между своих ног, сцепляя их позади в замок, сдавливает, удерживая, двигает к нему таз навстречу, не оставляя Чонгуку даже места для манёвра. — Чимин… — сипит Чонгук, пытаясь разомкнуть хватку его ног, не сделав при этом больно, но Чимин сопротивляется с неожиданным упорством, из-за чего Чонгук теряется, прекращая попытки высвободиться. — Не выходи, — хрипит Чимин. — Я хочу тебя чувствовать… — глаза наполнены влагой, но это лишь от удовольствия, которое нашло выход из его тела не только через дрожь и пульсацию в мышцах. Слёзы катятся по вискам сами собой, блестят в слабом отблеске газовой лампы. — Хочу, чтобы ты кончил в меня, — просит, едва оставаясь в сознании, но он хорошо понимает и осознаёт свою просьбу, и он действительно этого хочет. Дотягивается рукой до запястья Чонгука, сжимая его пальцами, насколько хватает сил. У Чимина нет течки, он не пытается оплодотвориться с помощью Чонгука — он просто не хочет его отпускать. Особенно в такой момент. Хочет чувствовать это своим телом, а не видеть глазами. Хочет стать с ним ещё ближе. Но если Чонгук этого не хочет, если он сейчас прямо скажет, что не готов к такому, Чимин не станет насильно заставлять его в себя кончать. Он не озабоченный и не маньяк какой-то, охотящийся за семенем альф. И Чимин уже готов сказать об этом, принимая затянувшуюся на долгие секунды паузу за ответ, не положительный, как это бывает обычно. Его брови надламываются, а выражение лица меняется — он не может это проконтролировать. И отпускает чужое запястье, как-то ранимо и беззащитно подтягивая руку к груди, смиряясь с исходом. Блять. Чонгук правда собирается это сделать? Кажется, вопрос риторический. Из-за Чимина он уже нарушил все возможные правила — начиная с того, что в принципе согласился здесь с ним находиться, когда не должен был. Он занялся с ним сексом без предохранения, чего не делал со своими клиентами попросту никогда, а теперь ещё и кончит в него? Но у Чонгука нет времени на раздумья, метания, борьбу со своими страхами и психологическими травмами, потому что ему нужно отреагировать здесь и сейчас, не позволив Чимину ничего там себе надумать на свой счёт, замкнуться, закрыться, больше не пустить его внутрь — не только своего тела. Чонгук знает, что об этом пожалеет, но ещё больше он будет сожалеть, если даст сейчас задний ход и всё испортит — разрушит то, что, кажется, только начало зарождаться, не позволит этому получить продолжение, поставив жёсткие рамки и ограничения, в которых отношения не выживают, только если это не работа. Но с Чимином Чонгук уже давно не работает. И даже не уверен, что отработал хотя бы пару минут, как его эскорт-модель, с самого начала слишком глубоко погрузившись в проблему Чимина и захотев ему помочь не из-за желания срубить бабла на чужих бедах. — Ты меня точно с ума сведёшь! — рычит Чонгук, сдаваясь окончательно. Наклоняется к Чимину обратно, впивается, почти вгрызается в его губы, сминая их в решительном поцелуе, и возобновляет фрикции, больше не собираясь останавливаться, даже если Чимин вдруг передумает, даже если начнёт умолять его остановиться — он сделает так, что тот этого никогда не захочет. И Чонгук даёт Чимину то, чего тот хочет. И чего, всё ещё не осмеливаясь себе в этом признаться, хочет сам: толкается в него инстинктивно глубже, резко, рвано, сбиваясь с ритма, когда сексуальное напряжение достигает своего пика. Глухо, отрывисто стонет, словно от боли, зажмурившись, содрогаясь всем телом, пока изливается внутрь — и даже когда осознание произошедшего неизбежно его догоняет, ему по-прежнему сложно, практически невозможно поверить в то, что это произошло. С ним. С Чимином. Он роняет голову ему на плечо, тяжело дышит, пытаясь справиться со своими переживаниями, не начать паниковать на пустом месте, когда всё уже случилось, ведь ничего страшного не произошло, и все эти проблемы — надуманные, существующие исключительно у него в голове. И он не думал, что хоть когда-нибудь сможет их преодолеть, но… Кажется, он смог. Это было похоже на мини конец света. Он даже не уверен, что выжил. И Чимин интуитивно сжимает Чонгука в своих объятиях, зарываясь пальцами одной руки тому в волосы. Массирует кожу головы, словно успокаивает, пока не понимая, от чего именно. Ему непонятна случившаяся в самый запальный момент заминка и почти испуганный взгляд, который он словил на себе. Где-то внутри царапается неприятное чувство, будто он Чонгука принудил, практически взял от него нужное ему силой, но он бы не стал, если бы Чонгук дал понять, что категорически этого не хочет. Чимина мучают смешанные чувства, но пока он сосредотачивается на том, что ощущает физически — всё ещё пульсирующего Чонгука в себе. И это настолько приятно, что он на мгновение закрывает глаза, позволяя приятной, тёплой волне удовольствия разлиться по всему телу, пуская крошечные электрические импульсы до самых кончиков пальцев. Чимин неожиданно осознаёт, что это лучшее, что с ним было. Лучший секс в его жизни, лучший альфа. И он так боится, что это всё может закончиться поутру, когда эйфория возбуждения рассеется и Чонгук поймёт, что это было неправильно, что это была ошибка, элементарная потеря контроля и крайний непрофессионализм. Осознаёт Чимин и то, что окажись это так, его это раздавит намного сильнее, чем разрыв помолвки и многолетних отношений. Всё то, что с ним было до, кажется таким ничтожным, никаким, переоценённым и неправильным. — Ты свёл меня с ума ещё с первой встречи… — шепчет с улыбкой Чимин. — Так что возьми за это ответственность, Чон Чонгук, — хрипло бормочет куда-то в висок, прикрытый мягкими волосами. Чимин немного двигается под Чонгуком, на пробу, потому что тот всё ещё в нём, лежит сверху почти полностью, тяжело дышит, но Чимину приятен этот лёгкий дискомфорт, если не физически, то психологически, как бы глупо это ни звучало. И он не просит Чонгука слезть, позволяя тому перевести дыхание, немного прийти в себя. — Да, — выдыхает Чонгук ломким голосом. Чимин пошутил, но Чонгук нет. — Да, хорошо, — соглашается он с этим, целует Чимина в шею, словно закрепляя свои слова печатью. Видит даже в полумраке, что на коже уже проступил след от его засоса, и целует снова, не столько извиняясь, сколько окончательно убеждаясь в том, что Чимин теперь его. — Я выхожу, ладно? Привычная забота — первое, что к Чонгуку возвращается, когда сознание ещё мутное. И Чимин понимает, что Чонгук так вёл себя с ним всё это время не потому, что Чимин заплатил ему деньги. Заплатил, но не за это. Чонгук выскальзывает из Чимина, когда получает от него кивок, и прокладывает дорожку из поцелуев обратно вниз, двигаясь от шеи к животу, прежде чем выпрямиться. Вряд ли в доме найдутся влажные салфетки, так что он находит свою футболку, которую Чимин откинул в сторону, и она упала в изножье, и вытирает ей его. Поглядывает на его лицо — Чимин полностью расслаблен, алкоголь тоже делает своё дело, и его после двух оргазмов ожидаемо тянет в сон. Не будь Чонгук сам так возбуждён, он бы доставил Чимину ещё больше удовольствия. Но он уже может гордиться тем, что, учитывая, как у него от Чимина едет крыша и полностью растворяется самоконтроль, не кончил позорно в штаны, когда тот кончил ему в рот. — Иди сюда, — Чонгук, закончив, тянет его к себе за руки, выправляет из-под Чимина покрывало, потом одеяло, помогая ему перебраться под него. Укрывает его до шеи и нежно целует в щёку, прежде чем лечь рядом, поверх — ему ещё слишком жарко, не хочется потеть ещё больше. Но Чимину тоже жарко, и он достаёт из-под одеяла обе руки, спускает его куда-то к животу, а после поворачивается к Чонгуку лицом, ложась на бок. Придвигается к нему ближе, обнимая одной рукой за слегка влажный живот, а голову кладёт ему на грудь, крепко прижимаясь. Почти сладко урчит, уже закрыв глаза, не в состоянии держать их открытыми. Но в сон не проваливается. Нежно целует Чонгука в горячую кожу груди, а после, вернув голову обратно, где невообразимо удобно, сипло бормочет: — Погладишь, как утром? — спрашивает, придвинувшись ещё ближе, едва не наваливаясь на Чонгука сверху, чтобы тот мог дотянуться до его спины другой рукой. Что тот и делает, хоть сейчас и не утро. — Чуть-чуть… мне понравилось, — открыто в этом признаётся, как и в том, что не спал, а как минимум половину времени притворялся, нагло принимая чужую ласку. — И ты мне нравишься… очень. Чимин сейчас не в состоянии анализировать или себя контролировать, но в том, что он говорит, он ни капли не сомневается. Всего лишь озвучивает свои чувства, не подавляя их, не пряча. И становится так легко и хорошо как никогда, что он и не замечает, как мгновенно проваливается в сон. Такой крепкий и сладкий.