Альфа напрокат

      Это утро какое-то особенное. Может быть потому, что Чонгук впервые встаёт не по будильнику. Он даже не знает, где его телефон, в первый раз расставшись с ним на столько часов — и это даже не вызывает стресса и тревоги. Ему хорошо. Тепло, спокойно, так приятно, как не было уже давно, и Чонгук даже не уверен, что он хоть когда-то раньше испытывал подобное. Чтобы он проснулся с улыбкой и ощущением предвкушения и радости от нового дня? Только если бы был до сих пор под действием жёсткой наркоты, словив эйфорический приход. Но свою дозу персонального, сильнодействующего наркотика он вчера ночью определённо принял. И ни о чём не жалеет, когда первое, что видит, открыв глаза, это лицо спящего рядом Чимина, так трогательно обнявшегося с подушкой. Чонгук не двигается. Лежит, улыбается, как дурачок, и бездумно рассматривает, жадно любуется Чимином перед собой. Даже не хочется прикасаться, трогать его, чтобы убедиться, что тот реален, что Чонгуку это всё не приснилось, что они вчера правда занимались любовью… Ему не хочется называть это сексом, потому что секс — это то, что у него обычно покупают, услуга, товар, ничему не обязывающее его мероприятие, отточенная до автоматизма механика и стандартная последовательность действий. Никаких эмоций, чувств, переживаний — только создание потребности в физической разрядке и её удовлетворение заранее обговорённым способом. Такими темпами можно стать импотентом, и Чонгук сам когда-то был на грани, пока не поменял своё к этому отношение. Перестал обманываться этими слащавыми убеждениями, что секс может быть только по любви, что существуют влечение и отторжение на телесном уровне, которые разуму неподвластны — и много другой чуши, сильно преувеличивающей вклад разумного и прекрасного в тупую физиологию. И как только Чонгук стал относиться к сексу, как к утренней зарядке, приготовлению завтрака, к чистке зубов, в принципе как к банальной, рутинной вещи, которую нравится или не нравится, а делаешь, проблемы отпали сами собой. И Чонгук был уверен, что по-другому он уже не может и никогда не сможет. Что у него не получится что-то почувствовать к своему партнёру, которого он воспринимает не иначе, как неодушевлённый тренажёр в спортивном зале, на котором нужно отработать нужное количество повторений и подходов, строго следя за техникой, чтобы избежать травм и разочарований в результате. А тут появляется Чимин, и Чонгук неожиданно для себя обнаруживает, что, оказывается, он может. Всё может, даже преодолеть свои давние страхи. Но на их место приходят новые. И самый сильный из них — страх потерять то, что у него появилось, что ещё такое хрупкое и неопределённое, словно бы эфемерное, но он уже ощущает тепло не только в своей груди, но и в своих руках, когда обнимает Чимина, прижимая его к себе. И хочется сделать это сейчас, но Чонгук запрещает себе Чимина будить: ему нужно выспаться, похмелье его всё равно догонит, и лучше ему тихонько встать, сходить в дом и заранее принести для Чимина воду и таблетки, чтобы тот не чувствовал себя разбитым весь оставшийся день. У них сегодня генеральная репетиция и оставшаяся перед завтрашней свадьбой подготовка. Чонгук выбирается из постели максимально тихо и осторожно. Собирает их вещи с пола, оставив вчерашний наряд Чимина, если тот вдруг проснётся в его отсутствие, но собирается принести ему сменную одежду. И он как раз выправляет его штаны, когда из заднего кармана выпадает бумажник. Тот неудачно раскрывается, будучи набитым наличкой под завязку, и большая часть купюр из него вылетает при падении. Чонгук тут же вскидывает взгляд на Чимина, испугавшись, что разбудил его, но нет: тот продолжает крепко спать и усиленно сопеть в подушку. Чонгук присаживается, собирает деньги, решает на всякий случай пересчитать, чтобы потом сказать Чимину сумму, которую убрал ему обратно в кошелёк — мало ли, вдруг где-нибудь по дороге купюры выпали или незаметно от Чонгука залетели под тумбочку? Зачем вообще Чимину такие внушительные суммы обналичивать и хранить в бумажнике? Но когда Чонгук складывает последнюю купюру в общую стопку, его пробивает осознанием, которое настолько выбивает его из состояния душевного равновесия, что он пересчитывает деньги ещё раз, чтобы убедиться наверняка. Увы, он не ошибся в первый раз при подсчёте: здесь именно та сумма, которая указана в общем прайс-листе на сайте компании по предоставлению услуг эскорта — и это максимальная сумма за сутки, в которые входит секс в том количестве, насколько клиента хватит. Чонгук даже не может так с ходу разобраться, что испытывает, держа в руках эти деньги, которые Чимин снял, очевидно, для того, чтобы заплатить ему за эту ночь. Клиент имеет право передумать, и нет ничего такого в том, что Чимин, отказавшись в начале от интимных услуг, всё-таки решил ими воспользоваться по итогу. Бывает и наоборот. И не будь это Чимин, Чонгук бы воспринял это нормально… Но он нихрена не может воспринимать это, сука, нормально. Ему резко перестаёт хватать воздуха, и он понимает, что если не выйдет на улицу в ближайшие секунды, то попросту задохнётся. Создавая минимум шума, он оставляет бумажник поверх одежды, которую уже сложил на прикроватной тумбочке, берёт свои вещи и выходит из домика голым. Одевается уже на крыльце, только в боксеры и штаны, скомкав свою грязную футболку в белёсых следах засохших спермы и смазки. Чувствует, как его всего трясёт, но это точно не от промозглости раннего утра: над озером мутная, туманная дымка, трава покрыта росой, и когда он наступает на неё босыми ступнями, не замечает ни влаги, ни холода. Бредёт куда-то, едва ли понимая, куда и зачем, и в какой-то момент переходит на бег, потому что уже не может справляться с растущим в геометрической прогрессии нервным и физическим напряжением: все его системы сбоят и с ума сходят из-за перегрева. Чонгук бежит так быстро и так долго, сколько его хватает, пока он полностью не выбивается из сил. Дышать с одной стороны труднее, потому что организму не хватает кислорода после ударной физической нагрузки, но с другой — проще. Голову отпускает, когда мозг занят тем, чтобы тупо не сдохнуть. Но легче Чонгуку не становится. Его не покидает мерзкое чувство, будто его использовали. Воспользовались его слабостью и нежными чувствами, чтобы получить от него одноразовый перепихон, а он в итоге остался ни с чем. Разве только с разбитым вдребезги сердцем. Когда это произошло? В какой момент он настолько потерял над собой контроль, что имел неосторожность влюбиться в этого омегу? Может быть, это случилось с первого взгляда, когда он только увидел его на экране своего ноутбука, но не обратил на это внимания, не придал особого значения, позволил этим запретным чувствам расти вне своего осознания? Наивно думая, что Чимин ему просто симпатичен, что он милый и забавный, что Чонгук хорошо проведёт с ним время эти пару дней, а потом забудет, как Чимина звали и как он выглядит. Чонгук много лет занимается эскортом, хотя по сути совершенно не им, но всё-таки кому-то он разрешает покупать своё тело за деньги. И иногда причина в деньгах, иногда в том, что он сам хочет своего клиента, но дальше секса это желание никогда не заходило. Чонгук получал своё, клиент — своё, и они, оба довольные, расходились каждый своим путём, не переживая о том, что между ними было, не желая повторить этого вновь, не думая о чём-то большем. А с Чимином… всё пошло не по плану с самого начала, как Чонгук — идиот — пошёл против собственных правил и согласился участвовать в этом спектакле. Потому что ему захотелось помочь. Вот так глупо и искренне, когда он понял, что Чимину не хватает всего чуть-чуть, одного маленького, дружеского толчка, чтобы наконец сделать шаг, выбраться из своего болота, начать новую жизнь, отпустив свою прошлую. Чонгук почувствовал, что Чимин готов, хоть тот сам этого не хотел понимать и признавать, цепляясь за этого Джону, который совершенно не тот, кто ему нужен, вообще не тот, кто Чимина достоин — и вряд ли даже в их совместном прошлом это было иначе. Но любовь зла. Нельзя выбрать, в кого влюбиться — это происходит неподконтрольно. С Чонгуком случилось так же. Он не собирался в Чимина влюбляться, добиваться его, соблазнять. А потом Чимин сам поцеловал его — и Чонгук ему позволил, хотя не должен был. И когда Чимин потащил его за собой куда-то посреди ночи, Чонгук ведь прекрасно знал, куда и зачем они идут. Он не должен был допускать этого. Но допустил. И никого, кроме себя, наивного придурка, винить в том, что ему сейчас так больно и тошно, не получается. Но даже если бы у него была волшебная возможность переместиться во времени назад, чтобы всё переиграть, он бы всё равно поступил так же. Он не может. Не может с Чимином расстаться, остановиться, сказать ему твёрдое и непоколебимое «нет». А вот высказать ему в лицо всё, что он думает по поводу его поступка, может. И даже сдерживать себя не станет. И ему хочется вернуться в домик у озера, разбудить Чимина, если тот ещё спит, и потребовать объяснений. Какого чёрта тот хотел купить его за деньги, а потом сам же сделал ему пьяное признание в симпатии? Что вообще в голове у этого омеги творится, он хоть сам понимает, что хочет, что делает, зачем это делает? Чонгук вместо домика возвращается в основной дом. Хочет принять душ, ледяной, чтобы до костей пробрало, и постараться успокоиться. Он не имеет права с Чимином ругаться — тот всё ещё его клиент, и рабочая этика, даже после несогласованного секса, должна присутствовать, несмотря ни на что. Они не в тех отношениях, когда Чонгук может себе позволить что-то спрашивать, чего-то требовать, на чём-то настаивать. У них, похоже, вообще нет этих самых отношений. Чонгуку кажется, он себе это всё придумал, а теперь оплакивает разрушенные воздушные замки. Жалкий дурак.

***

      Чимин просыпается неохотно, и кроме слабого дискомфорта в теле, полученного до одури приятным способом этой ночью, ничего не чувствует. Голова тяжёлая, но не раскалывается, как могла бы, от количества выпитого вчера алкоголя, а вот сумасшедше приятное тепло внутри заполняет Чимина до краёв. Он помнит всё: был пьян, но не настолько, чтобы не отдавать себе отчёта в том, что делает и на что он решился. Чуть смущённая, пьяная от любви бесконтрольная улыбка сама собой тянется по лицу, и он наконец пытается открыть глаза, в которые уже бьют утренние лучи солнца сквозь незашторенное окно в домике. Щурится, шарит рукой по кровати в надежде нащупать Чонгука, чтобы придвинуться к нему и уткнуться тому в шею, позволив им обоим ещё поваляться, понежиться в кровати, наслаждаясь теплом друг друга, прежде чем встать, вернуться в общий дом и начать готовиться к не менее насыщенному дню. Но разочарование мгновенно стирает эту сладкую улыбку с лица, когда Чимин понимает, что в постели никого нет, он один. Уже резко и широко открывает глаза, оглядывается по сторонам — и правда никого. Пока ещё плохо соображает, чтобы делать какие-то выводы или анализировать, а потому привстаёт на локтях, чтобы после сесть удобнее на кровати. Чимин ерошит свои волосы, трёт глаза и думает о том, куда мог уйти Чонгук. Он же не сбежал с утра? Не пожалел о том, что между ними произошло этой ночью? Но, может, всё куда проще, и тот просто захотел в туалет: в домике его нет, здесь всего-то одна комната с большой, удобной кроватью, несколькими креслами и кофейным столиком. Всё для комфортного отдыха тихим, уютным вечером на берегу озера. Но стоит Чимину повернуть голову к прикроватной тумбочке и увидеть лежащие на ней свои вещи и бумажник, открытый, набитый деньгами, который едва не трещит, как внутри просыпается какая-то тревога. И она полностью оправдана. Потому что он вспоминает, зачем он столько снял. Морщится, прикрывает лицо руками и тихо стонет в ладони, проклиная себя за пьяную глупость. Ну идиот же. Но дальше его уже прошибает полное осознание картины. Потому что он точно помнит, что их вещи валялись на полу, им ночью было не до них, а раз его одежда и бумажник лежат на тумбочке, значит, их кто-то поднял. Чонгука, как и его вещей — Чимин подполз к изножью кровати, чтобы взглянуть на пол, — нет. Он снова оборачивается на тумбочку, а внутри уже всё стягивает неприятным узлом. Чонгук видел эти деньги. Не мог не видеть, раз сложил все вещи для Чимина у кровати, оставив бумажник сверху. И, конечно, додумать и накрутить себе можно что угодно в два счёта. Но придумывать, накручивать тут нечего, всё именно так, как выглядит — Чимин ведь и правда снимал эти деньги, думая, что ему придётся рассчитаться за эту ночь, потому что не мог знать наверняка, взаимны ли его чувства и желания, от которых попросту не смог отказаться. Но всё совсем не так, как есть на самом деле. Чимин злится. На себя. Ненавидит себя и, мог бы, уже точно врезал бы сам себе. Да посильнее. Но на самобичевание у него нет времени, он должен найти Чонгука и поговорить с ним. Объясниться раньше, чем всё закончится, едва начавшись. Дьявол! Надо же было так облажаться! Но это ведь Чимин. У него почти вся жизнь вот так — через задницу. И виноват в этом, естественно, только он сам, что теперь понимает лучше в полной мере и даже не пытается с этим поспорить. Чонгук был прав, когда ему сказал об этом. Он вскакивает с кровати, как ошпаренный, быстро натягивает на себя все вещи и вылетает из домика, не парясь о состоянии кровати, что следовало бы за собой прибраться и закрыть дом на ключ. У него на это нет времени. Его мысли сейчас только об одном: хоть бы Чонгук не уехал, не бросил его вот так, не выслушав даже, сделав верно-неверные выводы. Чимин влетает в общий дом пулей, игнорируя проснувшихся папу и отца, сидящих в гостиной. Те даже пытаются ему что-то сказать, очевидно, «доброе утро», и спросить, чего бы им с Чонгуком хотелось на завтрак, но Чимин их даже не слышит. Голова гудит от мыслей и всех тех слов, что хочется сказать Чонгуку, что он должен ему сказать, прежде чем тот примет для себя какое-то решение. Чимин врывается в спальню, обнаруживая Чонгука там, переодевающегося после душа. Почти облегчённо выдыхает, радуясь, что успел. Но эта радость очень быстро проходит, сменяясь всё той же тревогой и нервозностью, а ещё сумасшедшим страхом, который срывает сердце на бешеный темп. Чимину почти нечем дышать, когда он видит чужое лицо. Оно непривычно не выражает никаких эмоций, и это пугает куда сильнее, если бы Чонгук открыто злился. — Чонгук… — осторожно зовёт его Чимин, не глядя отбрасывая свой проклятый бумажник сразу же на кресло, сделав первые шаги вглубь комнаты, прикрыв за собой дверь: лишние уши им сейчас не нужны. — Послушай, мы можем поговорить? — зачем-то спрашивает. Но даже если Чонгук откажется, Чимин настоит или просто вывернет ему всю правду в виде эмоционального монолога. Ему перед Чонгуком уже скрывать нечего. — О чём нам говорить? — спрашивает Чонгук спокойно, убирая очки в чехол, уже надев снова линзы. Ему осталось только уложить волосы, и можно выходить, снова нацепив на лицо жизнерадостную улыбку — за ней можно многое спрятать. Чонгук в этом профессионал. — Об оплате? Я сам виноват, что заранее не озвучил свой ценник. Там не хватает ещё три сотни за минет с эякуляцией в рот, но поскольку у нас не было договорённости, что я это делаю за деньги, можешь оставить всю сумму себе. Считай, это был пробный секс, приятный бесплатный бонус. Я тебя подожду внизу, не торопись. Он идёт к двери, обходя Чимина, не собираясь здесь задерживаться. О чём бы Чимин ни хотел с ним поговорить, это не имеет никакого значения, потому что никакого «мы» нет и не было. Но Чимин не даёт Чонгуку выйти, даже коснуться ручки двери, преграждая ему путь, закрыв собой дверь. Нет уж. Его это не устраивает. Да, он облажался, но имеет право высказаться, объясниться, а уж потом Чонгук может делать выводы, видя картину целиком, а не только то, что смог додумать сам. — Нет! — резко выдаёт Чимин. — Не хочешь говорить, значит, хотя бы выслушай меня! Даже в тюрьме человек имеет право на один звонок… — он настроен серьёзно. — Всё совсем не так, как выглядит… Чёрт! — злится. — Я не собирался тебе за это платить… Боже! Нет, конечно собирался, иначе не снял бы столько денег в банкомате ночью, — ломает брови и ударяется намеренно затылком о деревянную дверь позади себя, наказывая за собственную дурость. — Я снял их только потому, что понятия не имел, как ты воспримешь моё предложение, захочешь ли меня вот так, просто потому что я тебе… приятен? Нравлюсь так же, как ты мне? Да, я почувствовал что-то, когда ты ответил на мой поцелуй. И не только тогда… Господи… — почти рычит и сжимает руки в кулаки до побелевших костяшек, больно впиваясь короткими ногтями в кожу. Кажется, ещё немного и будет до крови. — С тобой я терялся в догадках, играешь ты или нет, и всё больше чувствовал, что нет, но не мог быть уверен наверняка. Я хотел и хочу тебя искренне, не за деньги. Чёрт, да я по уши в тебя влюбился, понимаешь? Всего за два дня, грёбаных два дня, а мои мысли только о тебе! — голос слегка надламывается, срывается. — Я не лгал, когда сказал, что ты мне нравишься. Ты мне больше, чем нравишься, Чонгук. А те грёбаные деньги… Да блять! — рыкает сам на себя. — Я идиот! Конченый идиот, который проебался по полной. Я был пьян и сглупил, но всё, что я говорил и делал этой ночью, — было искренне, — наконец заканчивает свой монолог Чимин, у которого губы дрожат, и он понимает, что вот-вот расплачется, но рыдать при Чонгуке он не хочет. И не потому, что стыдится своих слёз или слабостей, а потому, что не хочет, чтобы Чонгук думал, что он давит на жалость. Жалость — это совсем не то, чего бы Чимину хотелось от Чонгука. Чимин отлипает наконец от двери. Он всё сказал, что хотел, что должен был, что чувствует. Больше ему сказать нечего. Он признал свою ошибку, даже не пытаясь её отрицать, и готов понести за неё ответственность. И сейчас только Чонгуку решать, что делать с тем, что он услышал. А Чимин не смеет больше удерживать Чонгука здесь силой. Если тот захочет уйти или вовсе уехать, закончив это всё прямо здесь и сейчас, вот так, Чимин к этому готов. Ему уже глубоко плевать, что скажет или подумает его семья, родственники. Не плевать только на Чонгука и на то, что Чимин сделал ему больно. И как бы Чонгук ни старался это скрыть, Чимин это видит и чувствует: этим было пропитано каждое едкое слово, которое Чонгук произнёс в его адрес. Чимин делает шаг вперёд, но так боится подходить к Чонгуку ближе. Не знает, как тот отреагирует, потому что он всё ещё молчит, не комментируя ничего из сказанного, не давая никакой обратной реакции. Но больше Чимин это делает для того, чтобы освободить Чонгуку дорогу, если тому хочется поскорее отсюда уйти. И Чимин поймёт даже это. И винить будет только себя одного… Чонгук всё ещё ничего не говорит, только внимательно на Чимина смотрит. Не сомневается в том, что тот искренен, как и в том, что Чимин дурак, но этот диагноз он ему ещё по переписке поставил. — А что с Джону? — спрашивает он, и это могло бы прозвучать, как издёвка, но Чонгук настолько за это утро эмоционально выгорел, что даже не может убедительно выдать нужную эмоцию. Хорошо, что весь день ему придётся просто тупо улыбаться. С этим он справится. — Готов вот так отпустить его, без выяснения причины расставания, столько лет спустя? А если он здесь ради тебя? Чонгук вспоминает их короткий диалог с Джону на приветственной вечеринке. И хотя поведение бывшего Чимина подтверждает его изначальную догадку, что класть Джону на Чимина с самого начала хотел, но его слова Чонгук всё же проигнорировать не может, сделав вид, что ничего не слышал. Возможно, Джону просто хочет с Чимином объясниться, хотя не сделал ни единой попытки за эти два дня. И тем не менее на вчерашнем мальчишнике он себе места не находил и набухался в слюни быстрее Минхо. Но если о Минхо Чонгук позаботился, считая это своим долгом, раз уж он вроде как скоро станет членом семьи, ведь их «свадьба» с Чимином следующая, то вот блюющего где-то в кустах Джону Чонгук оставил и дальше наслаждаться вечером, не сделав и попытки причинить ему добра. Ему даже плевать, что там дальше происходило, когда они с Минхо уехали — кажется, в самый разгар веселья, когда снятые омеги оказались не просто стриптизёрами, а реально мальчиками по вызову. Если окажется по итогу, что Джону там где-то в кустах и отвалился, захлебнувшись собственными рвотными массами, у Чонгука даже совесть не пошевелится. А вот Чимин может расстроиться. И Чонгука это понимание бесит до жути. Он не хочет быть заменой, хотя именно так изначально и подразумевалось. На самом деле, сам не знает, чего хочет: послать Чимина со всеми его тараканами и проблемами, плюнув на то, что не доделал свою работу, которую собирался, или схватить его, швырнуть на кровать и посмотреть, что тот будет делать и как реагировать, будучи уже трезвым. Чонгук не делает ни того, ни другого. Стоит на месте и ждёт ответа. Потому что от него зависит, как они будут выстраивать их общение в последующие два дня. И что будет, когда условленный срок закончится и они вернутся обратно в Нью-Йорк. Чонгук кажется обманчиво спокойным, но если бы сейчас дверь вдруг открылась, а на пороге оказался Джону, Чонгук бы его не просто с лестницы спустил, а размозжил ему башку об стену. И лучше Чимину не делать никаких резких движений и ничем его не провоцировать, потому что вряд ли он готов встретиться с той стороной улыбчивого и учтивого Чонгука, которую обычно видят только перед смертью. Чимин сглатывает колючий ком в горле и всё же отвечает: — Он шáфер и лучший друг Минхо. Он здесь точно не ради меня, — сейчас Чимин видит всё куда отчётливее, чем раньше, когда варился в своих догадках и неведении о резкой причине разрыва. Но сейчас ему впервые за столько лет всё равно. — Мне плевать на него, Чонгук. Я не думал о нём с момента, как мы прилетели в Сиэтл. И сейчас мне глубоко насрать на причину, по которой он бросил меня три года назад. Боже, да я готов ему спасибо сказать, — хмыкает Чимин. Можно даже сказать, улыбается, хоть и глаза на мокром месте. — Ты заставил меня посмотреть на свою жизнь иначе, посмотреть на себя по-другому. Заставил меня чувствовать себя особенным, чего не делал в моей жизни никто. Кроме родителей, конечно, но это другое… Ты изменил меня… всего за два дня. И за эти два дня, даже думая, что это всё фальшь, я почувствовал себя настолько счастливым, каким меня не делал Джону за все пять лет наших отношений, — Чимин всё-таки решается на ещё один шаг в сторону неподвижного Чонгука. Он делает глубокий вдох, а после медленно подходит ещё ближе, готовый на любую реакцию, но просто не может стоять так далеко и доказывать то, что его чувства искренние. Чимин поднимает руку и подносит её к щеке Чонгука. Останавливается в паре сантиметров, не рискуя касаться, потому что не знает, вдруг это доставит Чонгуку психологический дискомфорт, если Чимин ему неприятен? Медленно опускает ладонь, так и не решившись. Смотрит прямо в глаза. Чонгук хранит молчание, давая Чимину возможность выговориться — может быть, второго шанса у него и не будет. — Мне больше никто не нужен… Я хочу только тебя. В свою жизнь. Полностью. Но если ты не готов принять меня… мне будет больно, но я приму это, ведь в этом виноват только я сам, — сжимает ладонь в кулак и давит очередной ком, подступающий к горлу. Но слёзы всё-таки срываются по щекам, хотя Чимин старается держать лицо. — Прости меня… Чимин извиняется, хоть и знает, что Чонгуку это не нравится, его это раздражает, но сейчас другая ситуация. Сейчас это то, что он обязан сказать, и говорит это искреннее. И даже не ждёт, что Чонгук возьмёт и вот так простит. На самом деле, Чимин ждёт, что Чонгук просто уйдёт, без слов. Потому что они тут лишние: Чимин и без того понимает, в чём именно он проебался. И Чонгук ожидаемо хмурится в конце, как только слышит это «прости». — Знаешь, я думаю, тебе стоит извиниться перед собой, — произносит он наконец. — Ты сказал, я изменил тебя, но ты не изменяешь своим старым привычкам себя принижать. Когда снимал деньги, мне интересно, о чём ты думал, о чём переживал, чего боялся? Что я не соглашусь с тобой переспать только потому, что ты это ты, что эти сраные деньги — гарантия того, что я тебе не откажу, что я тебя, такого, как ты есть, тогда захочу через «не хочу»? Если бы ты мне предложил и я тебе отказал, что такого ужасного могло бы случиться с тобой? Ведь, очевидно, что в таком случае это я не подхожу тебе, а не ты мне. Но вместо того, чтобы попробовать и узнать, что я бы не отказал, вместо того, чтобы получить подтверждение тому, что ты потрясающий, что ты мне голову вскружил за каких-то пару дней, что я в тебя правда влюбился, ты опять решил вернуться к своей старой, проверенной годами схеме самоуничижения, чтобы другой человек обязательно обесценил тебя и потерял к тебе интерес. Твоё счастье, что на мне, в отличие от твоего бывшего, эти фокусы не работают. Но я расстроен… нет, я зол на тебя, Чимин, — Чонгук мрачнеет. — И я уже не уверен, что хочу продолжения. Мне нужно подумать. Свою работу я в любом случае выполню, об этом можешь не переживать. Но тащить тебя из болота, когда тебе так нравится в нём тонуть, я не буду. Вернёмся к этому разговору, когда ты сам захочешь из него выбраться. И когда снова пустишься во все тяжкие, вспомни о том, что по итогу я целовал и любил тебя без желания получить выгоду или твои деньги, а потому что ты правда прекрасен. Но вообще не хочешь этого ни видеть, ни принимать, ни признавать. Как ты хочешь, чтобы другие люди любили, ценили и уважали тебя, когда ты сам себя не любишь, не ценишь и не уважаешь? Чонгук раздражённо проводит рукой по волосам, которые не шибко-то и укладывал. Ну вот, опять пришлось читать нотации, которые Чимину нафиг не сдались. Чонгук всё-таки идиот, который почему-то думает, что может помочь тем, кому помощь не требуется. Только зря тратит время и силы каждый раз, как пытается спасти очередного омегу, который думает, что хочет найти идеального альфу, плевать, что купленного, но по факту он ведь ищет себя. С эскортом пора завязывать, Чонгук устал, как собака. Ему нужен перерыв. Возможно, ему давно пора на пенсию. — Я уже говорил и повторю, что я не тот человек, перед кем тебе нужно оправдываться. Когда забываешься, напоминай себе о том, что я просто проститутка, которую ты купил. И что это я недостоин тебя, а не ты меня, — Чонгук горько усмехается. — Я буду ждать тебя внизу. Он обходит Чимина и доходит до двери, рывком открывает её и с хлопком закрывает за собой, вымещая свою злость хоть на ней. Хочется схватить Чимина и встряхнуть как следует, но это неоправданно жестоко, Чонгук не хочет делать ему больно. Чимин прекрасно справляется с этой задачей и без него. А казалось бы, что может пойти не так, согласись он всего-то сыграть роль его подставного жениха? Чонгук сам это начал. Ему и заканчивать. А у Чимина внутри что-то рвётся вместе с оглушающим хлопком двери, от которого он вздрагивает и рефлекторно зажмуривает глаза. Слёзы уже бесконтрольно катятся по щекам, и Чимин не выдерживает: обессиленно падает на пол, на колени. Заваливается на одну сторону и садится на задницу, поджимая колени к груди. Ему больно. Очень, очень сильно. И это даже близко не сравнимо с тем, что он испытывал, когда Джону разорвал их помолвку и пятилетние отношения. Сейчас Чимину кажется, что он умирает, только-только начав жить, почувствовав этот сладкий, дурманящий вкус жизни. И абсолютно во всём, что с ним происходит сейчас, виноват только он сам. Чонгук прав во всём, Чимин это знает. На самом деле, Чимин и не ждал другой реакции от Чонгука, но менее больно от этого не становится. Единственное, чего Чимину сейчас хочется, это удавиться. Но и это всё те же признаки его слабости, о которой сказал Чонгук. Конечно, всегда проще уйти от проблемы, выбрав наипростейший путь. Но Чимин устал от этого. Он правда барахтается в этом болоте, стоя на одном месте и только глубже в нём увязая. Он больше так не хочет. Чимину приходится очень постараться, чтобы отодрать себя от пола и дойти до душа. Принять его, а после без особых усилий собраться и спуститься вниз, натягивая на лицо привычную улыбку. Вот только глаза говорят обо всём за него: они красные, опухшие. Чимин даже не заморачивался с тем, чтобы прикрыть это: не хватило сил, и желания не было. Его заебало делать вид, что всё хорошо, когда на самом деле всё настолько дерьмово, что даже страшно подумать. И если его спросят, он просто дежурно ответит: «похмелье». Чонгук и правда ждёт его внизу, как и Минхо с Чихёном. И удивительно, Минхо и Чихён, учитывая, сколько они оба выпили на своих мальчишниках, что их буквально волокли до дома, выглядят лучше, чем Чимин. А потому тот натягивает на лицо солнцезащитные очки, хотя на улице ни намёка на солнце, и только ждёт, когда все пойдут в машину. По расписанию у них сейчас уроки танцев, а вечером генеральная репетиция свадьбы на заднем дворе этого дома. Что может быть прекраснее с утра, когда хочется чуточку вскрыться, как не репетиция танцев перед свадьбой?! Правильно, ни-че-го. Чимин не делает из себя жертву, не ведёт себя так, будто он снова виноват. Он просто чувствует себя так, словно умер вчера, но сегодня почему-то ещё ходит. Ему не хочется ни с кем разговаривать, он только коротко кивает, соответствующе отвечая на адресованные ему вопросы, и старается на Чонгука даже не смотреть, потому что тогда он точно откроет в машине окно на полном ходу и просто выбросится из него под колёса первой же попавшейся машины. Но всё это его наказание, и он его заслужил, а потому стерпит абсолютно всё. И когда они входят в танцевальную студию, их приветствует инструктор, начиная рассказывать, как важен первый танец молодожёнов, что он в себе несёт и прочую идиотскую и бесполезную чушь. Большинству приглашённых людей на свадьбе, по большому счёту, глубоко плевать на первый танец женихов: многие его даже не смотрят, увлечённо поедая содержимое своих тарелок и запивая это гастрономическое разнообразие дорогим алкоголем, чтобы добить свою печень наверняка и попрощаться с ней на следующее утро. Чихён и Минхо так увлечены друг другом, что в упор не замечают, что Чонгук и Чимин ведут себя как-то не так, как предыдущие дни. И Чонгука это полностью устраивает. Он может меньше играть лицом на публику, тратя на это энергию, которой и так нет. И когда инструктор по танцам включает зажигательную музыку для разминки, Чонгуку нестерпимо хочется закатить глаза. Но с другой стороны, если бы включили похоронный марш, то Чимин бы скис ещё быстрее, чем и так — краше в гроб кладут. Чонгук и Чимин отходят в сторону, Чонгук сам берёт Чимина за руку, и его пальцы — обжигающе горячие. Он продолжает злиться, хоть этого не показывает. Но Чимин это понимает сразу по тому, насколько он непривычно с ним резок. Не груб, но действует куда быстрее, чем Чимин успевает реагировать, и использует свою силу, чтобы его ускорить. Потому что Чонгук-то прекрасно умеет танцевать: как он и говорил, для его работы требуется много навыков, и какая из него элитная эскорт-модель, если он не умеет красиво двигаться под музыку? И когда чуть запыхавшийся Чимин в очередной раз наступает Чонгуку на ногу, находясь в какой-то прострации, и хочет, очевидно, по привычке извиниться, Чонгук его кусает за плечо: не больно, но довольно отрезвляюще. — Только попробуй, — всерьёз угрожает он ему, буквально бросая вызов, провоцируя Чимина на то, чтобы, чёрт возьми, уже наконец ожить, начать огрызаться и дерзить в ответ, а не изображать из себя покорного агнца, ждущего, когда его принесут в жертву во имя великой цели. И такого Чимин явно не ожидал, а потому вскидывает на Чонгука удивлённый взгляд своих воспалённых глаз. Что это сейчас было? Чимин предполагал, что Чонгук будет держаться от Чимина подальше, исключительно выполняя свою работу, о которой обмолвился перед тем, как забить в крышку Чиминового гроба последний гвоздь. И по правде, Чимин даже не знает, как на это всё реагировать, но определённо точно чувствует, что Чонгук его на что-то провоцирует. И непонятно по какой причине, но в Чимине пробуждается эта дерзость, хотя, по большому счёту, это скорее интерес. Попытка понять, что Чонгук от него хочет добиться своими действиями. — А то что? — спрашивает с остротой во взгляде. — Снова укусишь? — вопросительно изгибает бровь. — Не только за бочок, — ухмыляется Чонгук. Чёрт, звучит слишком горячо и многообещающе. Чимин оживляется. Его руки крепче хватаются за Чонгука: одна за плечо, другую Чонгук держит в своей ладони, но Чимин сильнее сжимает его пальцы. Инструктор хвалит всех, как полагается хорошему педагогу, чтобы не убить в человеке ни интереса, ни желания, даже если у него, откровенно, ни черта не получается. Но это точно не о Чонгуке с Чимином. У них всё выходит само собой, гармонично и легко. И когда музыка сменяется на более медленную, подразумевающую под собой что-то вроде импровизированного вальса, Чонгук увлекает Чимина в танец, кружит вместе с ним в обнимку по залу. А Чимин прожигает его заинтересованным взглядом, но охотно даёт себя вести, подстраиваясь и уже более сосредоточенно следя за своими движениями. На ноги Чонгуку больше не наступает, но по-прежнему ощущает эту жёсткую хватку на своей руке и спине и то, как Чонгук слишком резко реагирует, не позволяя ему замешкаться. И в очередной раз, когда тот его раскручивает, а потом неожиданно наклоняет назад, после дёрнув с усилием обратно на себя, Чимин не теряется и быстро перемещает свою ладонь с плеча Чонгука ему на шею сзади, сразу вплетая пальцы в волосы и сжимая в кулак, словно бы хватаясь за них, чтобы не утратить равновесие. Хотя руки Чонгука держат его настолько крепко, что Чимин готов поклясться, у него на спине и кисти точно останутся следы от его пальцев. Со стороны может показаться, что они соревнуются друг с другом, кто круче или кто, в конце-то концов, ведёт, но, на самом деле, Чимин до сих пор не может понять, что это между ними сейчас происходит, но хорошо чувствует, как воздух вокруг них будто искрится. Но этого не видит больше никто. И, наверное, ему с Чонгуком это на руку. Чонгук, кроме Чимина, никого не замечает, даже инструктора, который занят основной парой, но бросает короткие комментарии и похвалы Чимину и Чонгуку, краем глаза следит за ними, двигающимися у дальней стены по периферии, чтобы не мешаться и не отсвечивать — они увлечены, но точно не танцем, а молчаливой борьбой взглядов, в которой Чимин неожиданно не уступает, словно терять ему больше нечего, а потому он готов пойти до конца. В ответ на то, как Чимин тянет его за волосы, Чонгук прижимает его рукой, обхватив поперёк поясницы, сдавив так сильно, словно хочет переломить ему позвоночник, вжимая в своё твёрдое тело. Но Чимину не больно, только слишком волнительно, потому что теперь их бёдра прижимаются настолько плотно, что он чувствует своим пахом чужой. И если подключить чуточку воображения, чего, конечно, делать не стоит, можно не только ощутить мягкий член Чонгука где-то под слоями одежды, но и вспомнить его, возбуждённый, в мельчайших деталях — Чимин успел его не только весь рассмотреть, но и потрогать. Только попробовать ему не дали. Но что-то в тёмном, порабощающем, лишающим воли и способности к сопротивлению взгляде Чонгука ясно говорит Чимину о том, что ему дадут — дадут всё, о чём он ни попросит. Ему только нужно осмелиться это попросить. И Чонгук ждёт только одного сигнала — если Чимин сейчас опустит взгляд к его губам, подумав о том же, о чём уже четверть часа, что они тут пляшут, думает сам Чонгук, — он его поцелует, и плевать на посторонних, все и так знают, что они пара, ничем новым их не удивят. И Чимин именно это и делает, позволив себе всего на секунду утратить над собой контроль и прервать это зрительное противостояние, мазнуть взглядом по чужим губам напротив, чтобы жадно сглотнуть, вспоминая, какие они на вкус и на ощупь. И если бы не его утренний косяк, Чимин бы Чонгука точно поцеловал, зная, что имеет на это полное право, и уже не потому, что заплатил за это, а потому, что Чонгук теперь его, по-настоящему, без фальши. Но Чимин боится лишь того, что так глупо всё проебал. Рука Чонгука тут же поднимается вверх по его спине, ложится между лопаток, надёжно Чимина фиксируя, так что даже не дёрнешься, и он наклоняется к нему мучительно медленно, словно в любой момент может передумать и оставить Чимина ни с чем. Наказать его ещё больше, чем тот и так сам себя наказал. И Чонгук правда мажет мимо его губ, целуя лишь в самый уголок, надолго задерживая свои, не забывая о танце, плавно раскачиваясь вместе с Чимином практически на одном месте, удерживая его руку на отвод, чтобы инструктору не к чему было придраться. Но один судорожный вдох Чимина — и Чонгук его наконец целует, больше не может мучить ни его, ни себя. Он всё ещё злится на него, потому что тот такой дурак, но всё равно любит его таким до невозможности. Целует долго, тягуче, довольно постанывая, потому что ему так вкусно, и плевать уже, если честно, на эту репетицию и весь остальной мир, даже если он сейчас пылает там за окном, сгорая дотла. И Чимин отвечает на поцелуй, по-прежнему сжимает волосы Чонгука в кулак, но уже иначе, мягче, нежнее, словно массируя, как довольный кот. Урчит, едва не стонет. Он готов заплакать снова, но держится, только плотнее вжимается в чужое тело сам и покусывает губы Чонгука в поцелуе, будто бы пытается убедиться, что это реально. Но этот сладкий до щемящего сердца момент, который Чимин предпочёл бы не прерывать никогда, готовый даже умереть от него, позволив сердцу окончательно остановиться, всё-таки нагло обрывают. Дверь в студию внезапно открывается, и на пороге появляются опоздавшие. Мнутся, словно школьники, пришедшие после звонка, а урок уже во всю идёт. Ждут, когда музыка затихнет или сменится на другую, не желая прерывать всех на самом интересном. И одними из пришедших оказываются Тэхён и Джону, которые застывают в удивлении, разглядывая танцующих. Но если взгляд Джону мечется между двумя парами, то вот глаза Тэхёна не отрываются от Чонгука с Чимином. И это уже второй раз, когда кудрявый становится свидетелем пылкого поцелуя между этими двумя. Ну вот что они заладили, в самом деле? Ну завидно же… Хотя, на самом деле, Тэхёна распирает какая-то гордость за друга, и он машинально бросает взгляд на Джону рядом, видит, что тот также глядит на эту картину, смотрит как-то неоднозначно, что ли, смущённо или неловко. Тэхён будто оценивающе оглядывает его с ног до головы и после только хмыкает: кудрявый за словом в карман не лезет, но всё-таки он воспитанный омега, а потому тактично умалчивает все свои едкие комментарии в сторону Джону, особенно в сравнении с Чонгуком. Хотя Тэхён бы сказал ему очень многое, поведал бы то, чего Джону, возможно, о себе ещё не знает, хоть и в своё время Тэхён не поскупился на пламенную, весьма содержательную речь в сторону Джону, и Чимин тогда никак не мог понять, почему друг так взъелся на его бывшего, когда и сам не знал конкретной причины их расставания. Чимин не стал вымогать объяснений, а Тэхён так и не осмелился их озвучить… Но сейчас это всё уже неважно, потому что Чимин, очевидно, счастлив, и Тэхёну даже слышать об этом не надо, потому что он видит всё своими глазами. И когда сладкая парочка наконец прерывается, одновременно с умолкнувшей музыкой, Тэхён широко улыбается и приветственно машет Чимину, проходя вглубь зала. — Вы точно тут танцы учите? — с улыбкой спрашивает Тэхён, оказавшись рядом с Чимином в два счёта. — Похоже, вы решили сжечь тут всё, прямо как вчера в том баре. Нам всем пришлось ещё долго остывать после вас, — играет бровями, а после и вовсе подмигивает, но уже Чонгуку. А Чимину на удивление даже не стыдно: он улыбается. — Мы так вчера и не познакомились. Тэхён, одновременно лучший и худший друг Чимина, — слепит своей квадратной улыбкой, протянув Чонгуку руку. Чонгук талию Чимина не отпускает, крепко прижав его к своему боку, чтобы ни на шаг от него не отходил, так что жать Тэхёну руку приходится свободной левой. Тэхён смеётся, меняя руки, и Чонгук максимально бережно сжимает его пальцы в своих. — Даже не знаю, как лучше представиться. Чонгук, одновременно и худшее наказание злого рока, и лучший подарок судьбы Чимина, — насмешливо выдыхает, бросив красноречивый взгляд на притихшего у него под боком Чимина, который ещё не отошёл от поцелуя. Или от их диких танцев, которые они устроили тут получасом ранее. — Уже наслышан, Тэхён, рад наконец лично познакомиться, — добавляет, сразу сдав Чимина с потрохами. В конце концов, если они по легенде уже целый год встречаются, Чонгук должен уже знать о лучшем друге Чимина всё, включая, когда ему продлевать медицинскую страховку и как его в школе обзывали плохие мальчики. — Польщён, — отвечает Тэхён. — И взаимно, хотя не могу сказать того же… Чимин подлый жук и прятал тебя от нас всех, как Голум своё сокровище, — приводит не лучшую аналогию Тэхён, на что Чимин только закатывает глаза, но не может сдержать усмешки. — Но я его понимаю, сам бы сделал так же, — добавляет Тэхён. Он такой же прямой, как рельса, как и папа Чимина, да и стыд потерял ещё в детстве, но это его совершенно не портит, а только красит, придавая особенный шарм. Тэхён считает, что лучше сказать человеку правду сразу, какая она есть, чем порождать в нём лживые иллюзии, которые по итогу ни к чему хорошему не приведут. И поступился он своим принципом всего один раз в жизни, за что сам себя же и корит по сей день. И после приятного знакомства Тэхён всё же оставляет Чонгука с Чимином наедине, удаляясь к своему будущему партнёру по танцам на оставшиеся полтора часа: он приволок с собой кого-то из приглашённых гостей, очевидно, кого-то из общих друзей, потому что они не выглядят так, будто встретились впервые, а очень открыто и довольно активно что-то обсуждают между собой, заливисто смеясь, рассекая танцпол. И только сейчас Чимин замечает, что здесь и Джону, но не выдаёт абсолютно никакой реакции, только безмолвно задаётся вопросом, что он здесь забыл, когда далёк от танцев от слова «совсем», потому что Чимин не припомнит, чтобы Джону хоть раз приглашал его на танец хоть где-то, будь то чья-то вечеринка или любое другое мероприятие, сопровождающееся танцполом и музыкой. Но Чимину по сути и не интересно, зачем он сюда пришел, ради чего или ради кого: он даже головы не поворачивает в его сторону, глядя только на Чонгука, его губы, пирсинг, который ему так нравится, и крошечную родинку под нижней губой, которая нравится ему ещё больше — и коротко её целует, не удержавшись. И губы Чонгука тут же растягиваются в ответной улыбке. Он и Чимин уходят на заслуженный перерыв. Чихён и Минхо ещё мучаются, пока инструктор пытается их научить танцевать за рекордные пару часов буквально с нуля, и к ним же присоединяются гости, которые тоже будут участвовать в праздничной церемонии. Вдоль стен стоят мягкие кресла, но Чонгук не даёт Чимину занять свободное рядом — хватает его за руку и усаживает к себе на колени. Обнимает покрепче, когда тот удобнее устраивается на его крепких бёдрах, и целует в шею, позволяя себе ещё на пару секунд отключиться, прежде чем вернуться к выслеживанию своей добычи. Он наблюдает за Джону незаметно от Чимина, который больше поглощён Тэхёном, смеётся вместе с ним, комментируя его успехи и его партнёра по танцу. А у Чонгука уже профессиональный интерес: докопаться до правды, не прибегая даже к вербальному общению: слова могут запутать, а вот сигналы тела подделать намного сложнее. И его же тело Джону и выдаёт: куда он старается не смотреть, но украдкой смотрит, как меняются его мимика, телодвижения, в какой момент проскальзывает нервозность, и это всё настолько занимательно, что Чонгук пропускает вопрос, который адресован ему. — Может, сходим за водой? — повторяет Чимин, когда Чонгук наконец поднимает на него глаза. — Я схожу, — он легко поднимает Чимина, подхватив его на руки, как невесту, потому что тот для этого удачно сел, но вот отпускать после не спешит. Улыбается, понимая, что попал: ему даже на руках Чимина таскать нравится, что вообще бы ему не давал своими ногами передвигаться, если бы, конечно, не переживал за его здоровье. Быстро поцеловав Чимина в щёку, Чонгук всё-таки его бережно сажает в кресло, на нагретое им место, и в этот раз целует уже в губы, но также быстро, чтобы не увлечься, иначе может и на колени перед ним встать — а дальше всё, репетиция по танцам превратится в репетицию брачной ночи. Чонгук уточняет, что Чимин хочет, после чего идёт к дверям. Бросает через плечо последний взгляд на Джону, который всё вьётся вокруг Чихёна и Минхо, и Чонгук бы подумал, что это из-за того, что Минхо его лучший друг, а сам Джону — шáфер на их свадьбе, но что-то ему подсказывает, что не всё так просто и очевидно. Ладно, пока сходит к автомату, который стоит в фойе, за напитками, вряд ли пропустит что-нибудь интересное: все уже трезвые, никаких пьяных драк и ревностных разборок. А вот вечер обещает быть весёлым, потому что в доме снова собирается внушительное количество гостей для финального, так сказать, тренировочного ужина в кругу семьи перед свадьбой, и плевать, что этот семейный круг оказался уж больно огромным, будто резиновым. У Чимина от такого количества людей в одном доме буквально голова кругом и начинается клаустрофобия, но хорошо, что рядом всегда Чонгук, за которого можно схватиться и вообще не напрягаться в его объятиях. Но по правде, хочется отсюда нахрен сбежать, крепко держа Чонгука за руку. Но в таком случае папа с Чимина в прямом смысле спустит шкуру, а он не готов умирать так рано, у них с Чонгуком всё только начинается. Чимин находит в толпе Тэхёна, сразу утаскивая его к себе под бок, чтобы назойливые родственники прекратили их с Чонгуком терроризировать расспросами: «когда свадьба?», «когда внуки?», «как же так, что никто не знал целый год о том, что Чимин помолвлен?» и так далее. У Чимина уже закончились дежурные улыбки и заученные ответы, хотя Чонгук, как всегда, держится на высоте. — Вы Чихёна не видели? — спрашивает вдруг Минхо, оказавшийся в одно мгновение возле них. — Нигде не могу его найти, мы обещали обменяться клятвами и свадебными подарками на репетиции, — продолжает оглядываться по сторонам, держа в руках красивую коробку, перетянутую серебристой ленточкой. — Нет, думал вы уже окончательно слиплись, как умудрились потеряться? — со смешком спрашивает Чимин. — И что ты ему подаришь? — с интересом поглядывает на коробку Тэхён. — Не скажу, — по-детски отвечает Минхо. — Ну же, ну что там? — уже подключается Чимин. — Вот когда подарю, тогда и узнаете. — Да колись давай, тебе что, жалко? — игриво подстёгивает Тэхён, щипая Минхо за плечо. Чонгук сочувствует Минхо молча, не пытаясь спасти его от двух озабоченных содержимым коробки омег. Солидарность альфы к альфе у него не работает. — А ну, дай сюда! — пытается выхватить коробку Чимин, но Минхо вовремя реагирует, поднимая руку вверх. Он слишком высокий, чтобы у Чимина получилось дотянуться и отнять эту заветную коробочку и утолить свой разыгравшийся на пару с Тэхёном интерес. Минхо бросает на Чонгука отчаянный взгляд, но Чонгук в ответ только кривенько ухмыляется. Ему интересно узнать, так ли быстро Минхо бегает, как накидывается? К Чимину подключается Тэхён, и они жестоко нападают на жениха, отчего Чонгук только сочувственно смеётся, но не делает абсолютно ничего, просто наблюдая за этим ребячеством со стороны. И даже когда Минхо пускается в бега, а Чимин и Тэхён — за ним, Чонгук не предпринимает ни единой попытки Чимина остановить или удержать возле себя. Улыбка Чимина — лучшее, что он видел в своей жизни. А тот сейчас так искренне улыбается, смеётся, что у Чонгука рука не поднимается оборвать этот момент. Пусть побесится. В конце концов, все мы немного дети, даже когда у нас самих уже есть дети, а у кого-то и внуки. К счастью для Минхо, Чимин с Тэхёном выдыхаются уже через минут пять после этого квеста по дому и заднему двору, где уже накрыты столы. И в конце концов, они тормозят у фуршетного столика с алкоголем и напитками. На спиртное Чимин не может даже смотреть, а потому выбирает бутылку минеральной воды, открывая её и присасываясь к горлышку, чтобы утолить возникшую жажду, он едва не вспотел, а всё зря: Минхо таки удалось слинять, а они с Тэхёном остались ни с чем, так и не узнав, что же за свадебный подарок там ожидает Чихёна. Издалека Чимин украдкой наблюдает за Чонгуком, который в этот момент общается с отцом. И скрыть своей улыбки у него не получается, а потому Тэхён, пользуясь моментом, что они наедине и трезвые, подкрадывается к Чимину всё ближе, прослеживает за его взглядом, а потом, подумав с пару секунд и посмотрев также на Чонгука, задаёт Чимину резонный вопрос: — У него есть хоть какие-то недостатки? Ну хоть что-то… — задумчиво тянет. — У него прикольный, кривой член? — вопросительно смотрит на Чимина, который будто бы в этот момент вспоминает, какой на самом деле у Чонгука член, и кончики ушей наливаются краской. Тэхён это замечает, а после встречается и с молчаливым взглядом Чимина, делая безошибочный вывод: — Нет. Невозможно. У него даже член идеальный. Боже! — с наигранной досадой вздыхает Тэхён. — Почему кому-то вот так просто везёт в жизни?! Я завидую тебе, Чимин. Ты везучий, сучонок, — ласково журит кудрявый, обнимая Чимина за плечи. — Ты знаешь… я себе сам завидую, — загадочно, но искренне отвечает Чимин. Любуется Чонгуком в кругу его семьи, понимая, что тот вписался в неё не просто гармонично, а так, словно и правда родной человек, которого и они, и Чимин знают уже много-много лет. Такое бывает? Чтобы вот так случайно, быстро и сразу? Чимин оставляет возможность Чонгуку пообщаться с отцом и дальше, не мешая и оставшись в компании Тэхёна, обсуждая всё, что они ещё не успели обговорить, кому косточки перемыть, посплетничать — это святое. — Так, пора уже переходить к официальной части, — резко вспоминает отец Чимина, зачем они вообще тут все собрались. Ищет взглядом своего младшего сына, которого должен вести к алтарю, но не находит. — Куда запропастился? — цокает укоризненно языком. — Пойду посмотрю в доме, поможешь мне его поискать? Надо ему сказать, что его все ждут, — просит у Чонгука помощи, и тот, конечно же, соглашается. Сначала обходит задний двор, высматривая знакомый силуэт среди гостей, встречает Минхо, который тоже своего жениха потерял, и они расходятся в разных направлениях: Минхо отправляет Чонгука к озеру, проверить их летний домик, который и Чихён, и Чимин обожают с детства, а Минхо идёт к машине: последний раз, когда они с Чихёном говорили, тот сказал, что что-то там забыл. Чонгук не сильно рассчитывает на то, что найдёт кого-то в домике, но дверь в него приоткрыта, и изнутри доносятся голоса, которые Чонгук узнаёт по мере приближения: Чихён и Джону. А этот отморозок что здесь забыл? — Джону, это было давно, всё в прошлом, — нервно звучит Чихён. — Зачем ты это вспоминаешь сейчас, когда у меня завтра свадьба? — Нам ведь было хорошо, пожалуйста. Чихён, я не могу этого забыть. Пытался, но не выходит. Я… кажется, я люблю тебя, — не унимается Джону, схватив Чихёна за запястья, словно бы от этого сможет ярче донести свои чувства. Но делает только хуже, потому что Чихён начинает уже не нервничать, а злиться. — Мы совершили ошибку и продолжали её совершать на протяжении года, Джону! Ты хоть себя слышишь? Я люблю Минхо, точка! Между мной и тобой больше ничего нет и быть не может. Забудь уже! — переходит едва не на крик Чихён, пытаясь вырвать свои руки из чужой хватки. — Я бросил Чимина из-за тебя, Чихён. Понимаешь? Я порвал помолвку с ним, потому что люблю тебя и любил ещё тогда, просто поздно это осознал, — а Джону не может отпустить Чихёна ни морально, ни физически, уже почти что причиняя ему боль, сжимая пальцы вокруг тонких запястий всё крепче. — Джону! — и правда кричит Чихён. — Мы с тобой две сволочи, и кто из нас большая мразь, ещё надо подумать. Но всё кончено! Было ещё тогда. Хватит! Ты не слышишь, что несёшь и не слышишь меня. Я л-ю-б-л-ю Минхо! Отпусти меня! — пытается вырваться Чихён, яростно выдёргивая руки. Шипит от боли, потому что кожа уже горит. — Если не пустишь, я закричу, — злобно рычит Чихён. — Отпусти его, — раздаётся позади до неузнаваемости стальной, ледяной голос Чонгука. Чихён и Джону были так поглощены перепалкой, что даже не заметили, в какой момент их в домике стало уже трое. Чонгук видел и слышал достаточно, чтобы сделать более чем однозначные выводы. Его худшие предположения, которые он сделал, наблюдая за Джону и Чихёном не один день, подтвердились. Чонгуку больше ничего уточнять не нужно: всё и так предельно ясно. И судя по испуганным лицам Джону и Чихёна, они меньше всего хотели, чтобы об этом узнал именно Чонгук. Джону слушается, потому что понимает, что уже переходит границы: он ведь не хотел причинять Чихёну боль, он не для этого его попросил о разговоре. Чонгук стремительно приближается, в несколько шагов преодолевая разделяющее их расстояние. И Чихён даже вскрикнуть не успевает, как Джону с размаху прилетает кулаком в висок — Чонгук бьёт наверняка, точно зная куда, потому что годами практиковал единоборства. Полностью дезориентированный, Джону падает на пол. Он даже не может оказать сопротивление, находясь в полубессознательном состоянии: его счастье, что Чонгук контролирует свою силу, потому что он запросто может и убить. Но убивать Джону он не станет. А вот разукрасить его лицо так, что завтра на свадьбе священник на него без содрогания посмотреть не сможет, может. И, сука, хочет. Хватает Джону за грудки, встав над ним, и методично бьёт его по лицу снова и снова, забрызгивая кровью пол, свои руки, одежду. Чихён сначала впадает в ступор, не понимая, что происходит, а потом бросается на Чонгука и пытается оттащить его, приложив все силы, виснет на его правой руке, и Чонгук, даже не делая попытки скинуть с себя кричащего ему на ухо Чихёна, который требует, чтобы он немедленно прекратил, просто меняет руки. У него удар поставлен и с левой, не беда. — Ты убьёшь его! — Чихён пытается воззвать к разуму Чонгука, будто он у него помутнён в состоянии аффекта, но вообще-то Чонгук действует хладнокровно и расчётливо, вообще без эмоций. И когда Джону уже не может держать голову, которая безвольно закидывается назад, Чонгук его отпускает. Джону падает на пол, как тяжёлый мешок с дерьмом, коим по сути и является. — Твою мать! — у Чихёна истерика и слёзы, потому что при нём человека в мясо ещё не избивали, и ему с перепугу кажется, что Чонгук таки Джону всё же прикончил. Но тот заходится кашлем, переворачивается на полу и пытается сплюнуть кровь, которая заливает рот, носоглотку: нос разбит, как и губы. Пусть спасибо скажет, что зубы на месте — Чонгук бы рук не пожалел и выбил все. Чонгук перешагивает через него, трясёт кистями, снимая напряжение, морщится от боли, только сейчас её почувствовав в полной мере. Смотрит на Чихёна, который тут же испуганно пятится от него, едва не споткнувшись. Чонгук смотрит на него долго, не моргая, ничего не делает и не говорит. Хотя стоило бы. Но Чонгук только разочарованно отворачивается от Чихёна, искренне сожалея, что тот приходится Чимину младшим братом, и молча уходит. Идёт не к веселящимся на заднем дворе гостям, а прочь, к озеру, в лес, не хочет никого видеть или пытаться объяснить, почему он весь в крови, будто свинью зарезал. А Чихёну ничего не остаётся, как бежать за помощью, потому что Джону серьёзно досталось. И словно по насмешке злого рока, первым ему на пути попадается Чимин, который тоже пошёл к домику у озера: Чонгук так и не вернулся, а Минхо сказал, что тот должен был пойти туда. Чимин видит Чихёна, который буквально в истерике. Сразу же ускоряется, добежав до него и на автомате начав рассматривать, не поранился ли тот, цел ли, но то, что он не в порядке, это и без того видно. — Чихён! Что случилось? Где ты был? Ты цел? — ожидаемо засыпает Чимин брата вопросами. Но никаких повреждений, кроме мокрых глаз, в которых виднеется едва не ужас, ничего не видит. — Там… там… — никак не может собраться. — Там это… Джону… Весь в крови. Они… они, — почти задыхается, потому что, кажется, Чихён впервые словил паническую атаку. — Так, тихо! Успокойся! — наказывает Чимин, встряхнув брата за плечи. — Где Джону? — В доме… — показывает пальцем. Чимин хватает Чихёна за руку и рывком утягивает в сторону домика, врываясь в него на полном ходу. Сказать, что он шокирован, ничего не сказать, когда видит булькающего кровью на полу Джону. Чимин берёт себя в руки, хотя картина и правда неприятная, сразу же подбегает к Джону, а Чихёна просит принести ему тёплой воды, какое-то полотенце и аптечку из кухни. — Живо! — кричит Чимин, потому что Чихён его будто не слышит, стоит и почти воет. — Чихён, твою мать, быстро принеси аптечку! И Чихён пулей вылетает. А Чимин пытается приподнять Джону, чтобы помочь тому опереться спиной обо что-нибудь: первым попадается под руку стол. — Что случилось, Джону? Ты говорить можешь? Челюсть целая? — Чимин проверяет её подвижность своими пальцами, аккуратно пытается приоткрыть тому рот, проверив целостность зубов: все на месте. И когда Чимин убеждается, что всё, кроме мягких тканей, разве только нос под вопросом, относительно целое, продолжает свой допрос: — Что случилось? Кто это сделал? Джону молчит, только болезненно стонет, приоткрывая рот. Мычит, а после сплёвывает очередную порцию крови вперемешку со слюной, которая тянется кровавой ниткой к его рубашке. Будучи некогда белой, теперь она художественно окрашена бордовыми брызгами, со смачными разводами. И не успевает Джону даже попытаться что-то сказать, издав только хрип, как в домик влетает обратно Чихён, запыхавшийся. Почти падает, оседает на колени и ставит перед Чимином всё, что тот попросил, кроме тёплой воды. — Тёплую я бы не донёс, — поясняет он Чимину, когда тот на него косится, без слов отчитывая, как школьника, что тот не может даже элементарные вещи сделать, когда ситуация почти критическая. — Принёс обычную, в бутылке, — и на том спасибо. — Что здесь произошло? — продолжает допытываться Чимин. Ему уже всё равно, кто ответит ему на этот вопрос, но кто-то же должен. Он открывает аптечку, находит там ватные спонжи и бинты. Открывает бутылку воды и смачивает ей полотенце, вафельное… Чимин почти закатывает глаза, но уже даже не удивляется тому, что в критической ситуации когнитивные функции Чихёна будто и вовсе отсутствуют. — Будет неприятно, — предупреждает Чимин Джону, говоря о жёсткости полотенца, хотя, судя по его лицу, ему сейчас будет неприятно, даже если на него просто подуть. И Джону ожидаемо шипит, дёргается и отстраняется, но Чимин настойчив. Ему нужно смыть это кровавое месиво, чтобы можно было оценить масштаб бедствия. — Мне хоть кто-то, мать вашу, уже скажет, что здесь произошло? — Чимин начинает злиться. Мало того, что Чонгук, что б его, куда-то запропастился, так ещё и Джону похож на персонажа из кровавого хоррора. И что-то внезапно так неприятно колется внутри, когда Чимин вспоминает о Чонгуке, которого нигде найти не может, и это не похоже на случайное совпадение. — Его Чонгук избил… — наконец у Чихёна пробивается разум, и он не доводит своим молчанием до психоза и брата. — Что? — Чимин не ослышался, он хорошо расслышал имя, но верить в это будто не хочется. Но глубокого удивления у него не возникает. — Почему? — резонный вопрос, на который у Чихёна по-прежнему нет ответа. Ни ответа, ни смелости… И как раз вовремя, словно по волшебству, когда упомянули его имя, в дверях дома появляется Чонгук. Но он не один. Он бы сюда и не вернулся, если бы не Минхо, который увидел его первым, когда Чонгук окольными путями дошёл до основного дома, собираясь переодеться. Минхо увидел на нём кровь и потребовал объяснений. Он не только ломанулся к домику у озера, чтобы увидеть, что Чонгук сделал с его лучшим другом и шáфером по совместительству, но и Чонгуку велел пойти с ним. А Чонгук не в том состоянии, чтобы сопротивляться и спорить. И поскольку он уже успел остыть, то и сам начал беспокоиться за этого сирого и убогого Джону, хоть тот не заслуживает и капли его сочувствия или раскаяния. Но серьёзно его калечить Чонгук тоже не хотел. И если Джону требуется медицинская помощь, он его сам в больницу отвезёт. Но едва только зайдя в домик следом за Минхо, который не знает, то ли ему кидаться к своему другу, то ли к всё ещё плачущему Чихёну, Чонгук видит Чимина возле Джону, и разбитые кулаки, которые он кое-как отмыл от крови в озере, сжимаются сами собой. Хочется подлететь, схватить Чимина за руку, отволочь от этой мрази и запретить ему вообще этот кусок отборного, гнилого дерьма трогать. Но Чонгук не двигается. Смотрит, словно самого себя наказывает, как Чимин заботливо смывает кровь с лица этого мудилы. Стискивает челюсти до проступающих желваков, безумно злится, и Джону хочется уже не просто снова избить, а реально прикончить, наплевав на последствия. Надо будет, пойдёт на сделку с совестью и Тэмину заплатит, чтобы тот его от тюремного заключения отмазал или хотя бы срок скостил. — Что произошло?! — Минхо подлетает первым к своему харкающему кровью другу. — Джону, Боже! Тебе надо в больницу! — Не надо, — сипит Джону в ответ. Чонгук мрачно усмехается себе под нос: включил актёрскую игру, чтобы изобразить из себя смиренно страдающую жертву, которая не держит зла на своего обидчика? Или всё-таки совесть после встряски проснулась, и Джону решил мужественно перенести заслуженное наказание? Чонгуку стоило ему что-нибудь сломать. Он почти жалеет о том, что не сделал этого, когда у него была такая возможность. — Ты совсем ёбнутый?! — Минхо, ожидаемо, вызверяется на Чонгука. Но с кулаками на него не бросается. Сидит на корточках рядом с Джону, сочувственно положив ему руку на плечо, и Чонгуку очень хочется открыть рот и ответить, что ёбнутые тут только двое, а оставшиеся двое, Чимин и Минхо, просто слепые идиоты. Но Чонгук молчит. — Чёрт побери, Чимин, если притащил его сюда, держи своего цепного пса на поводке! Только сейчас Чимин и Чихён понимают, что Минхо прибежал не один. Чихён, резко повернувшись, глядит на Чонгука всё с тем же ужасом, даже перестав надрывно всхлипывать. А вот Чимин, когда оборачивается и видит Чонгука, моментально вскипает. — Зачем ты это сделал? — рычит Чимин на него. Он не защищает Джону, но ему правда непонятно, что могло случиться, что Чонгук прямо-таки озверел, судя по физиономии его бывшего альфы, который только хрипит и кашляет кровью. Чонгук и Чимин ведь уже всё выяснили между собой насчёт Джону и того, что цель Чимина на эту свадьбу утратила свою актуальность едва ли не сразу. Так какого чёрта тут произошло?! — Он знает зачем, — отвечает Чонгук ровно и вдруг зло усмехается: — Забавно, что я даже невольно помог ему, сделав так, что он не может сейчас говорить. Это продлит ему его жалкую жизнь. — Чон Чонгук! — Минхо угрожающе поднимается на ноги, но его тут же хватает за руку Чихён, который-то прекрасно понимает, о чём Чонгук говорит, и не готов к тому, чтобы правду узнали сразу двое людей, которым он не может её сказать. Потому что тогда потеряет обоих. — Не надо, пожалуйста, давайте все успокоимся! — Чихён, не следуя своей же просьбе, опять ударяется в слёзы, и Минхо это тормозит. Он забывает о том, что хотел Чонгуку за своего друга вдарить, даже если мог схлопотать ответку, и тут же бросается своего любимого утешать, утирая слёзы с его зарёванного лица. — У меня завтра свадьба, Боже… Свадьба… — Что на тебя нашло? Он еле дышит, Чонгук! Какого хрена вообще? Ты совсем с ума сошёл? Здесь полный дом народу, завтра свадьба, а ты устроил тут бои без правил! — Чимин почти кричит, прожигая Чонгука ядовитым взглядом. Но ответа Чимин в очередной раз не слышит, все его вопросы будто игнорируются, и, может быть, он бы смог понять и не так психовать, если бы Чонгук дал ему хоть какой-то внятный ответ на то, что здесь, мать вашу, произошло? — Так и будешь молчать? — Чимин оставляет Джону временно на Минхо, поднимаясь на ноги. Подходит к Чонгуку. — Ты серьёзно? Зачем? Зачем ты это сделал? — Чимин не унимается, у него правда не укладывается это в голове, он не может никак найти хоть какую-то причину тому, что Чонгук так поступил. — Чего ты этим добился? Чонгук смотрит поверх головы Чимина на Чихёна, который моментально отворачивается, пряча взгляд, весь сжимается, понимая, что Чонгук сейчас держит в своих руках его жизнь и может стать его палачом в любую секунду. И не будь Чихён омегой… Чонгук бы отпиздил его так же, как и Джону, но у него попросту рука не поднимается, даже если Чихён, что б его, это заслужил. Ещё бы он сам это понял наконец. — Мне нечего сказать, — ровно произносит Чонгук, вернув свой взгляд на разъярённого Чимина. — Извиняться я не буду. Могу только пожелать, чтобы до свадьбы зажило, — зло скалится, перехватив взгляд Джону, который, может, и дышит с трудом, потому что у него нос разбит, но голова у него худо-бедно соображает. — И сходи, что ли, на занятия по боксу, Джону. Вообще удар не держишь. Ты альфа или тряпка? — последние слова уже буквально сочатся ядом. И хочется ещё много чего сказать, но зачем? Пустая трата времени и бессмысленное сотрясание воздуха. Чонгук знает, что Джону и не подозревает, где и в чём проебался, что его настигла кара в лице Чонгука: он свято верит, что ничего плохого не сделал. У него это на его лице написано. Ублюдок. — Да что с тобой?! — Чимин взрывается. Толкает Чонгука в грудь, но тот стоит горой, только слегка отшатывается, но с места не двигается. — Ты совсем охренел? Тебе сказать нечего? Серьёзно? — снова толкает его Чимин. — Ну тогда и здесь тебе делать тоже нечего… — рычит на грани разрыдаться, потому что, да чёрт его дери, что это вообще такое?! — Уходи… Чонгук… просто уходи… — Чимин хлюпает носом, глаза полны слёз, и он уже со всей силы толкает Чонгука, всё же выталкивая его за порог дома. Сам Чонгук тоже не хочет здесь больше находиться. Участвовать в этом фарсе. Он презирал Джону с самого начала — за то, как тот поступил. Как люди, заслуживающие уважения, не говоря уже об альфах, не поступают. Что, яиц и смелости трахать родного брата своего омеги у него за спиной хватило, а признаться во всём Чимину и принять отказ Чихёна по итогу уже нет? Чонгуку хочется плюнуть Джону в лицо. Он ненавидит таких, как он. Он, чёрт возьми, свою жизнь положил на то, чтобы такие, как Джону, понесли наказание по всей суровости закона, он их из-под земли достаёт и превращает их жизнь в Ад на земле — он этим занят двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю без выходных и отпусков уже больше десяти лет, и именно в этот момент Чонгук внезапно понимает, что всё бесполезно. Что этих ублюдочных альф больше, их, сука, легион, а ему хочется на всё плюнуть и бросить Тэмина одного продолжать эту бессмысленную борьбу, на которую у Чонгука уже попросту нет сил. Он уже видеть Джону и ему подобных не может. А теперь не может смотреть и на Чихёна, не испытывая жгучую смесь из презрения, жалости и, наверное, разочарования? А он-то думал, что это ему падать ниже некуда… И когда он смотрит на Чимина, когда понимает, что тот пережил по вине этих двух недоносков, один из которых по хреновому стечению обстоятельств приходится ему младшим братом, Чонгуку хочется, чёрт возьми, заплакать. Он даже не помнит, когда последний раз вообще плакал… Он это умеет? Но ему так больно, горько, обидно, хреново, даже не за себя. Себе, окажись он на месте Чимина, он сопереживал бы меньше, чем ему. И хочется сказать Чимину правду, которую от него скрывали столько лет, потому что он заслуживает её знать. Но Чонгук не может, не может причинить ему боль, заставить его страдать снова. Он только не понимает, правда не понимает, как совесть позволяла Чихёну смотреть в глаза своему брату и делать вид, что ничего не было? К Джону у Чонгука вопросов нет — там и так диагноз ясен. Чонгуку так мерзко смотреть на этих двоих аморальных лицемеров, понимать, что они натворили и что он ничего сейчас сделать не может, даже открыть рот и раскрыть их отвратительную тайну. Становится попросту нечем дышать. Поэтому он молча разворачивается и уходит. Ему невыносимо видеть всех этих людей. А пытаться Чимина отсюда увести — себе дороже. Тот не уйдёт. Он-то ничего не знает. А Чонгук не знает, как ему в глаза смотреть теперь, когда он сам знает. Но даже звука из себя выдавить не может. Потому что это, чтоб его, касается Чиминового младшего брата, у которого завтра свадьба, и жених тоже не в курсе, что его горячо любимый омега когда-то кувыркался с его лучшим другом, который был помолвлен с другим омегой и которого он позвал шáфером на свадьбу. Полный пиздец. А у Чимина ожидаемо начинается истерика, но он её подавляет как может, хоть и слёзы бегут ручьями по щекам. Он по-прежнему ничего не понимает, но определённо точно чувствует, что всё вдруг в мгновение рушится, как карточный домик от дуновения ветра, что он вот именно сейчас, в данную минуту Чонгука теряет, когда только-только нашёл, но так и не смог удержать. И причину этого ему никто не хочет говорить. Словно бы жизнь над ним издевается, подбрасывая всё новые и новые испытания, проверяя, сколько ещё он выдержит, сколько ещё может пережить, а Чимин чувствует, что уже не может. Это слишком. Но он даже не подозревает, что это всё, мать его, только разогрев перед финальным аккордом. — Чихён! — кричит Чимин, не выдержав. — Хотя бы ты объясни, что здесь произошло?! — Чимин почти захлёбывается, а Чихён, кажется, впервые видит его таким, и сердце сжимается до боли. Чихён осознаёт весь кошмарный масштаб своей ошибки, когда понимает, что в очередной раз стал причиной разрушения Чиминовых отношений. Он будто проклят, но на самом деле нет, просто очень глуп и эгоистичен. — Чимин, успокойся, он ничего не знает… — пытается влезть Минхо, утихомирить нарастающий очередной пиздец. Берёт Чимина аккуратно за предплечье. — Не трогай меня! — рявкает Чимин, выдёргивая руку. И Чихён понимает, что пути назад нет, у него не получится и дальше молчать. Рано или поздно Чимин и Минхо всё равно узнают правду. От него или нет. И лучше бы от него. И лучше сейчас. Но это так сложно — просто взять и признаться. Скинуть со своих плеч этот многолетний груз, который незаметно душил все эти годы. А ещё согласиться и смириться с тем, что он потеряет всё в одночасье. И своего любимого, и своего брата, которого правда любит, но никогда не умел этого показывать, совершая глупые ошибки одну за другой. — Чимин… прости меня… пожалуйста, прошу, прости! — заходится очередной истерикой Чихён. — Это всё из-за меня, чёрт… — говорит, а Чимин всё ещё ничего не понимает, но тут уже к нему присоединяется и Минхо, который замирает в ступоре и глядит на сидящего на полу Чихёна. — Не надо, Чихён! — хрипло, еле слышно просит Джону, внезапно подав голос. И не понятно, чего этим добивается: защитить Чихёна от полнейшего краха? Или собственную задницу, чтобы его не добили тут окончательно? Минхо бросает вопросительный взгляд на друга, а Чимин вот вперил свой ядовитый в брата и не отпускает его, давит, ждёт, требует ответа. — Джону бросил тебя из-за меня… Господи… Я чувствую себя омерзительно. Но, пожалуйста, прости меня. Я не хотел, чтобы так вышло, но всё как-то закрутилось само собой, мы даже заметить не успели, когда всё зашло так далеко… Я… — Ты что? — переспрашивает уже Минхо, вконец охреневший от того, что слышит. — Вы… двое, что? Вы трахались? — отшатывается назад, зарываясь пальцами в волосы. Сжимает в кулаки до боли, словно бы стараясь понять, наяву ли это всё происходит. А вот у Чимина вмиг не хватает воздуха в лёгких. Он дышит быстро, порывисто, рвано хватает порции кислорода ртом. — Что ты сказал? — подаёт осипший голос Чимин. Будто вернувшись из прострации и наконец начиная осознавать услышанное. — Это было до тебя, Минхо, — вдруг оправдывается перед своим альфой Чихён, но взгляд поднимает на брата. В глазах мольба о прощении, раскаяние, но Чимин этого не видит — его собственные застилает боль, ярость, обида, разочарование, вспыхнувшие одновременно внутри. — Как долго? — спрашивает Чимин, глотая слёзы. — Как долго вы трахались за моей спиной? — повышает голос, но тот срывается. Он сжимает кулаки до боли. Ещё чуть-чуть и кровь начнёт сочиться из-под ногтей, яростно впивающихся в кожу. — Год… — неожиданно отвечает вместо Чихёна Джону. — Прости, я не хотел так с тобой поступать, но я влюбился в него… — и по классике Джону добавляет масла в огонь. Ну ничему его жизнь не учит. Потому что в следующее мгновение на него набрасывается уже Минхо, бьёт отчаянно, со всей силы, выплёскивая все эмоции. И мстит он не за себя, а за Чимина, за такого же своего друга. — Ах ты сукин сын! — и Минхо даже никто не оттаскивает от Джону. Позволяя ему добавить ещё больше красок на лицо его же друга, но адекватность всё же берёт верх, и Минхо сам останавливается, не рискуя становиться убийцей. Сползает с уже, вероятно, бывшего друга. Отползает назад, но на Чихёна не смотрит. Просто пятится на заднице подальше, а после поднимается рывком на ноги и вылетает из домика, не желая больше тут находиться, потому что не уверен в том, что сможет себя контролировать и дальше. Да и на Чихёна смотреть он сейчас не может. Ему бы по-хорошему Чонгука найти да извиниться, искренне попросить прощения за брошенные в порыве слова, но Минхо надо проветриться самому, прежде чем пытаться исправить то, что натворил даже не он. А Чимин падает на колени, не в состоянии держать себя на ногах. И даже плакать уже нет сил, он будто опустел в один миг. Ему тошно, противно, мерзко. — Прости меня… Чимин, пожалуйста, прости… — ревёт, почти воет Чихён, подползая по полу к Чимину. Обнимает того за плечи, но Чимин не реагирует. Почти не шевелится. Чимин ничего не говорит, но внезапно думает о Чонгуке, о том, что теперь Чимину всё понятно: почему он так поступил, его поведение, отношение, его жестокие, циничные слова… И хочется завыть в голос, потому что Чонгук был прав. Во всём. Всегда! С самого ёбаного начала, когда рассказывал Чимину о том, какие ошибки он в жизни совершает, как ведёт себя, кому и что позволяет делать со своей жизнью. Чимин идиот! Самый настоящий болван и кретин. Чонгук прав и сейчас, и всё, что он сделал, оказалось полностью оправданным, а Чимин его взял и прогнал. Незаслуженно оттолкнул, когда должен был наоборот, сделать всё, чтобы тот не уходил. Никогда! — Не мне тебя судить, Чихён… — тихо, почти безжизненно произносит Чимин. — Твоя совесть накажет тебя куда сильнее меня… если она у тебя, конечно же, есть. А теперь отпусти меня, мне нужно найти Чонгука, — просит твёрдо, намного громче прежнего. — Я знаю, что я поступил ужасно, что я ужасный человек! — Чихён вцепляется в него обеими руками, боясь, что Чимин уйдёт так же, как и Минхо. — Когда это всё произошло… я был так зол на тебя, что ты постоянно отменял наши встречи, слишком занятый своим новым парнем, я завидовал твоему счастью, чувствуя себя бесконечно несчастным и одиноким, вообще никому не нужным… И я не соблазнял его, Чимин! Он сам начал проявлять ко мне интерес, а я… я… я не знаю, зачем это сделал, — Чихён опять ударяется в слёзы. — Зачем я это делал… это не было местью, это было… отчаянием? То, в чём я так нуждался, я мог получить только от Джону, и я соглашался, потому что мне казалось, я умру без этого… А потом появился Минхо и… мне так жаль. Я знаю, что ты любил Джону, я знаю, но… — Чихён почти шепчет, глядя на Чимина с болью: — Он никогда не любил тебя, и это не из-за меня, просто я… Наверное, мне хочется утешить себя хотя бы тем, что он не заставил тебя страдать ещё больше и дольше, что всё случилось до вашей свадьбы. Если бы ты узнал после неё… Наверное, хорошо, что вы узнали сейчас. И… мне правда жаль, что так вышло с Чонгуком… прости меня, Чимин. Я не хотел. Не хотел ничего говорить, потому что это уже в прошлом, потому что это стало прошлым для тебя, но Джону… — он смотрит на этого мерзавца, который только начал приходить в себя после взбучки, которую ему устроил Минхо. И Чихёну даже договаривать не нужно. Он уже всё сказал. И он благодарен Чимину уже за то, что тот его выслушал. Поэтому просто отпускает его, уронив руки вдоль тела, выглядя полностью разбитым и раздавленным. Но он сам виноват, он знает об этом. Ему надо было признаться во всём раньше, может быть, сразу, а не вот так, вот здесь… — Сейчас мне нечего тебе сказать, Чихён. Наверное, мне нужно время, чтобы всё переварить. Не уверен, что смогу тебя понять. Но… возможно, когда-нибудь я даже скажу тебе за это спасибо, но сейчас… — Чимин тяжело вздыхает, но дальше не продолжает: всё и без слов понятно. И на самом деле, ему не так больно, как могло бы быть, как было бы раньше, до того, как он встретил Чонгука. Но сам факт этого всего пока не хочет укладываться и трезво оцениваться в его голове. Принять то, что его младший брат спал с его женихом на протяжении года у него за спиной… слишком сложно. Это дерьмо, одним словом. Но все мы совершаем ошибки, которые так или иначе нас чему-то в жизни учат. И эти жизненные уроки зачастую всегда болезненные и жестокие. Чимин надеется, что урок Чихён из этого всего вынес, чего совсем не скажешь о Джону. Горбатого только могила исправит. Но свой Чимин усвоил очень хорошо. И в большей степени он за него благодарен Чонгуку, даже не Чихёну, который оказался его основой. А потому Чимин не хочет больше совершать ошибок, особенно ту, что уже почти совершил, а потому торопится, чтобы её как можно скорее исправить, пока не стало слишком поздно. Чимин бежит к дому. — Эй, долго ещё вас ждать?! Где вы там все запропастились?! — слышит он недовольный окрик папы, который единственный, кто ещё помнит о репетиции и волнуется за то, чтобы всё прошло идеально, не зная, что, вероятно, никакой свадьбы завтра не будет, но Чимин его игнорирует — у него нет времени на разговоры, ему нужно найти Чонгука. Он надеется застать его в их общей спальне: куда ещё тот мог пойти в замызганной кровью одежде? На его месте Чимин бы захотел помыться и переодеться. Но Чонгука в комнате нет. Как и его вещей. Чимин проверяет дважды: ни одежды, ни рюкзака, ни чемодана, ничего. Только на застеленной кровати лежат до боли знакомые два белых конверта — те деньги, которые Чимин по договорённости отдал Чонгуку за его услуги, как эскорт-модели. И для Чимина это не просто говорящий жест, а буквально сообщение о том, что Чонгук поставил точку в их истории, дал понять, что их отношения, включая рабочие, на этом моменте закончены. Что если Чимин так и не понял, что Чонгук был с ним всё это время не из-за денег, не из-за формальностей и условностей, то вряд ли он поймёт, почему Чонгук в итоге не взял с него ни цента. Но Чимин понимает всё, вот только легче от этого не становится, потому что он снова всё испортил. Сам. И хочется рухнуть на колени и начать рыдать, выть в голос — так было бы проще, просто взять и принять ситуацию такой, какая она есть, смириться, — но он не может, у него нет такой роскоши и он точно не готов Чонгука вот так отпускать. Даже если Чонгук успел собрать свои вещи, он не мог уехать далеко. Чимину нужно его догнать, остановить, сделать что угодно, чтобы не дать ему уйти. — Чимин! — Тэхён видит, как Чимин выбегает из дома и несётся к парковке. Конечно же, арендованного автомобиля там нет: Чонгук уже уехал. А Чимин даже не знает куда. В город? В отель? Сразу в аэропорт? Он уже пытался ему звонить, но Чонгук отключил свой телефон или заблокировал его номер. Нужно проверить. — Дай мне позвонить, — сразу же, не слушая вопросов, требует Чимин у Тэхёна его телефон. Тот слушается и осторожно пробует уточнить: — Что случилось? Вы поругались? — Да, — ровно сообщает Чимин, потому что это и так очевидно, а вдаваться в подробности у него нет ни желания, ни времени. Потом Чимин обязательно расскажет Тэхёну всё, но потом. Он набирает номер Чонгука по памяти, но в ответ слышит всё тот же голос автоответчика. Значит, Чонгук всё-таки телефон выключил, связаться с ним не получится. Чимин резко выдыхает и закрывает глаза. Господи, что ему делать? — Ты Чонгука ищешь? — тихо спрашивает Тэхён, и Чимин тут же вцепляется в него, вскинув глаза: — Ты его видел? — Да, он с чемоданом по лестнице спускался, я его спросил, что случилось, он ответил, что срочно на работу вызвали и что ты в курсе, что он уезжает, просил за него перед всеми извиниться… — Тэхён закусывает губу, по лицу Чимина сразу понимая, что тот был не в курсе. Хотя он ведь сам Чонгука прогнал. Из летнего домика. Но он никак не ждал, что Чонгук сразу соберёт свои вещи и уедет, не прощаясь. Чёрт, это ведь уже второй раз, когда Чимин незаслуженно обижает его, на месте Чонгука Чимин бы сам не стал дожидаться третьего. — Дай мне свою машину, — просит настойчиво Чимин, а по его взгляду Тэхёну всё и так понятно, он не собирается с ним спорить или ждать, пока Чимин в истерике начнёт эту машину требовать у него или, того хуже, пойдёт искать кого-то другого, у кого можно умыкнуть на время автомобиль. И кудрявый достаёт из кармана свои ключи, но перед тем, как отдать их Чимину, он спрашивает: — Ты пил алкоголь? — за машину Тэхён не переживает, а вот за друга очень сильно, и не хватало ему, чтобы тот ещё в аварию попал, будучи в таком нестабильном состоянии, да ещё выпивший. — Ничего не пил, — чётко отвечает Чимин. И он знает, что ни на какую работу Чонгука не вызывали в срочном порядке. Он уехал из-за него. Чёрт. Ну что за дерьмо. Чимин хочет себе сам врезать, и если бы мог, уже бы точно разукрасил сам себя. Но вряд ли Чонгук успел бы улететь ближайшим рейсом, а значит, будет ждать посадку и у Чимина ещё есть время. Совсем немного, но есть. Тэхён хочет поехать с ним, потому что правда переживает, у него у самого уже сердце колотится, как бешеное, глядя на такого Чимина, но тот отказывается. Бежит за своим бумажником, в котором у него водительское удостоверение и есть наличка, чтобы в случае чего купить билет на первый же рейс до Нью-Йорка и полететь за Чонгуком. Чимин готов на всё. Хотя он понятия не имеет, как будет искать Чонгука в Нью-Йорке, если упустит его сейчас. Что-то ему подсказывает, что Чонгук сожжёт за собой все мосты, не позволив ни себе вернуться, ни Чимину добраться до него. Его личный номер уже недоступен, пытаться его вызвонить через сайт эскорт-услуг — гиблый номер, никакой личной информации о своей модели ему не дадут. Дорога до аэропорта ощущается бесконечной. Чимину кажется, что его сейчас хватит инсульт или вырвет прямо на приборную панель, потому что пробки кажутся беспросветными, а нервный комок внутри растёт с каждой секундой, и он буквально ощущает, как утекает сквозь пальцы драгоценное время. Но это не его машина, и бросить её посреди дороги, откуда её эвакуируют, а потом и штраф выпишут, он не может, поэтому всё-таки доезжает до перехватывающей парковки у аэропорта. И когда он оказывается наконец внутри, где как всегда огромное количество народа, всем куда-то надо, все куда-то спешат, а гул оглушает, Чимин теряется: огромное пространство, несколько терминалов. Аэропорт похож на пчелиный улей, шанс найти Чонгука — это как отыскать иголку в стоге сена. Будь они не в мегаполисе, а в городке поменьше, где только один аэропорт и одна взлётно-посадочная полоса, его задача бы мигом упростилась. Чимин бежит к зоне регистрации на внутренние рейсы, быстро смотрит на табло, чтобы проверить ближайший рейс до Нью-Йорка: самый ранний через полтора часа, никаких вылетов не было, значит, если Чонгук всё-таки приехал в аэропорт, он ещё здесь. Когда Чимин обращается за помощью на стойку информации, он, если честно, даже не надеется, что это сработает, что ему помогут. Но приятный омега по ту сторону экрана компьютера связывается с внутренней службой, просит чуть-чуть подождать, и Чимин ждёт, потому что деваться ему некуда. И удивлённо вскидывает голову, когда слышит по громкой связи объявление для конкретного пассажира, Чон Чонгука, которого просят подойти к ближайшей стойке информации. И весь вопрос лишь в том, сделает ли это Чонгук. Вряд ли он догадается, почему его вызывают, если он не терял багаж или билет, а может и не услышать, не понять, что вызывают именно его. Но Чонгук слышит. И вынужденно заканчивает разговор с Тэмином с рабочей симкарты, вытащив только свою личную, потому что ни о чём, кроме работы, он в ближайшие дни ни с кем говорить не хочет. — Я перезвоню, — прощается он с Тэмином и встаёт из-за столика в кафетерии, оставшись ещё в зоне регистрации, не став проходить таможенный контроль и переходить в зону ожидания посадки, хоть уже купил билет и прошёл регистрацию на ближайший рейс, сдав багаж. Чонгук идёт к стойке, предоставляет свой паспорт в качестве удостоверения личности, и сотрудник сообщает ему, что его просят пройти в зону регистрации на внутренние рейсы, где его ждёт человек, который представился его мужем, Пак Чимином. И Чонгук может не пойти. Потому что у него не осталось моральных сил и внутреннего ресурса для этой встречи — ему бы всё забыть, как страшный сон, уехать отсюда поскорее и вернуться к своей привычной жизни, которую он ненавидит, но научился терпеть. И даже получать какое-то извращённое удовольствие. Но вот никакого удовольствия от выяснения отношений между ним и Чимином он точно не получит. И тем не менее тот приехал. Зачем? У Чонгука есть догадка, и он бы хотел получить ей подтверждение, но… Оно ему нужно? Они с Чимином знакомы всего ничего, а тот успел привнести столько хаоса в его жизнь. И Чонгуку же будет лучше, если он Чимина отпустит и позволит ему жить его жизнь так, как тот того хочет или не хочет, но по-другому так и не научился. Чонгук не верит, что люди меняются так быстро, только, конечно, если не влюбляются. Любовь делает людей идиотами. И Чонгук идиот, потому что всё-таки к Чимину возвращается. Тот видит его издалека: Чонгука сложно не заметить или потерять в толпе, над превалирующей массой которой он возвышается на добрую голову. Он одет точно так же, как в первую их встречу в аэропорту Нью-Йорка: гриндерсы, джоггеры, футболка, распахнутый плащ ниже колен, рюкзак за спиной и неизменные бейсболка и маска, максимально скрывающие лицо. Чимин впервые задаётся вопросом, почему Чонгук так одевается — он знает, этому должна быть причина, потому что, пока они были здесь, даже когда выезжали в кафе позавтракать, Чонгук оставлял своё лицо открытым. Чимин быстро, но искренне благодарит сотрудника аэропорта за помощь и идёт Чонгуку на встречу, но каждый его шаг словно приближает его к эшафоту. Он не видит ни лица Чонгука, ни его глаз, но считывает его энергетику по тому, как тяжело Чонгук двигается. Он совершенно точно не рад Чимина видеть. И, вероятно, предпочёл бы не видеть его никогда до конца своей жизни. Чонгук останавливается, когда между ними остаётся пара метров. Ближе подходить не хочет. Держит обе руки в карманах плаща — он успел в туалете их обработать и перебинтовать, купив всё необходимое в аптеке здесь, в аэропорту, но светить лишний раз кровавыми бинтами не хочет, чтобы охрану не нервировать. — Хочешь поговорить? — спрашивает он первым, потому что и так очевидно, зачем Чимин здесь. — А если я не хочу разговаривать? Я всё равно обязан тебя выслушать, потому что тебе так хочется? Чонгук ещё никогда не был с ним так резок и холоден, даже этим утром, когда Чимин пытался объясниться, почему дурак — и эти объяснения звучали очень убедительно. Чимин правда дурак. Но у Чонгука даже не получается на него злиться. — Чимин, — продолжает он, не дав ему и слова сказать, — я должен извиниться перед тобой. Я переоценил себя. Я думал, что смогу это всё вывезти, но я не могу. И мне жаль. Давай просто закончим на этом, и каждый из нас вернётся к своей жизни. Ты мне ничего не должен, я тебе больше тоже ничем не обязан. Я уверен, что в твоей жизни обязательно появится человек, которого ты ждёшь, который тебе нужен, но этот человек не я. И нам обоим будет лучше, если ты ничего не скажешь и дашь мне уйти. Ты не должен был сюда приезжать. Каждое слово Чонгука вонзает в сердце Чимина крошечный осколок, который моментально всасывается в мягкую, тёплую, пульсирующую плоть, разрывая её изнутри. Он почти чувствует физически, как все внутренности обливаются горячей кровью. Такого с ним ещё никогда не было. Он практически умирает заживо, глядя своей смерти прямо в глаза. И да, Чимин заслуживает каждое из этих слов, но он не готов тихо и молча смириться с тем, что говорит Чонгук. — Должен был, — собирая волю в кулак, отвечает Чимин, глотая жгучие слёзы, но не позволяет им себя захлестнуть. Ему есть что сказать. — И ещё много чего должен был сделать, но не сделал. Говорить, что я идиот, а ты во всём был прав, бессмысленно. Ты и так об этом осведомлён лучше меня. И не тебе передо мной извиняться, так что даже не заикайся насчёт этого! — рычит Чимин, а слёзы катятся по щекам, обжигая, словно кислота. Чимин яростно шмыгает носом, а после продолжает: — Мы закончим на этом только в том случае, если ты ко мне ничего не чувствуешь. Я отступлю, уйду и больше ничего не скажу, если ты прямо, глядя мне в глаза, без этой чёртовой маски на лице скажешь, что я для тебя ничего не значу, что ты ко мне ничего не испытываешь и предпочтёшь забыть всё то, что между нами успело произойти! — Чимин, кажется, впервые говорит настолько серьёзно, словно бы он не прощения приехал просить в очередной раз, не умолять Чонгука не бросать его, а угрожать ему расправой. — Потому что в моей жизни уже появился человек, которого я, кажется, ждал всё своё сознательное существование, который мне нужен, как никто никогда в жизни не был. Я буквально дышать не могу без него… И этот человек ты, Чонгук, — быстро выдыхает, не удерживает всхлипа, но обратно поджимает губы, не смыкая глаз, из которых уже градом льются слёзы, всё капая и капая на его рубашку: Чимин примчался сюда в чём был на этой проклятой репетиции, весь такой нарядный, одновременно красивый и уродливый, потому что красота, как правило, внутри, а внутри Чимина одно сплошное безобразное кровавое месиво. — Ты мне нужен… — одними губами. — Только ты, Чон, мать твою, Чонгук! — последнее произносит надрывным голосом, почти криком, если эти жалкие хрипы можно так назвать. Дышит слишком быстро, часто, не позволяя себе сорваться на истерику, которая его душит, разрывая горло изнутри. Терпеливо ждёт своего приговора. И если тот окажется неутешительным, он похоронит свои чувства и самого себя прямо здесь, на этом месте, в этом грёбаном аэропорту, и никогда в жизни больше не прилетит в Сиэтл. Потому что в этом городе он родился, но в нём и умрёт. Чонгук молчит, словно ему нечего сказать. Но не говорит, что ничего к Чимину не испытывает, потому что если бы это было так, ему было бы на него насрать: на все его переживания, на его ебанутых родственников, на его жизнь. Потому что если он так скажет, Чимин ему всё равно не поверит. Он знает. Он видел. Он чувствовал. Чонгук медленно вытаскивает руку из кармана, чтобы поднять её к лицу и спустить маску под подбородок. Чимин ведь хотел без этой чёртовой маски. Но вместо того, чтобы произнести «ты ничего для меня не значишь, как ничего не значило то, что между нами было», он говорит: — Когда я согласился с тобой работать, я думал, это будет проще простого — вправить тебе мозги на место, там казалось, надо-то всего ничего. Что я легко и приятно проведу пару дней в твоей компании, что отдохну и, может быть, даже повеселюсь на чужой свадьбе… — Чонгуку не надо Чимину объяснять, насколько быстро сдохли все эти наивные чаяния — вместе с нервными клетками Чонгука. — Почему с тобой так непросто, Чимин? Я не знаю, может быть, ты то самое наказание, которое я жду уже давно за все мои грехи? И я должен его принять и вынести? Он устало проводит рукой по лицу, морщится от запаха крови и антисептика. Снимает бейсболку, потому что она помешает ему сделать то, что он собирается. — Я купил билет, но не прошёл на посадку, потому что не был уверен, что смогу улететь. Не был уверен, что смогу тебя оставить, — признаётся. — Мне кажется, я уже не могу… расстаться с тобой. И я не хочу этого делать. Он делает ещё два шага навстречу, скидывая рюкзак на пол, чтобы обхватить Чимина обеими руками и рывком прижать к себе. Он думал его поцеловать, но после его слов Чимин опять заплакал, и Чонгуку хочется его успокоить, дать понять, что всё в порядке, попросить прощения за то, что оставил его, что сделал больно, что Чимину пришлось ехать за ним на другой конец города. Но Чонгук не может из себя ни слова выдавить. Он стоит, уткнувшись лицом в изгиб шеи Чимина, слушая его всхлипы, и только спустя какое-то время Чимин чувствует влагу на своей коже. Чонгук тоже плачет, спрятав от него своё лицо. И Чимин высвобождает свои руки по очереди, чтобы завести их Чонгуку за шею и крепко-крепко обнять. Вплести пальцы одной в его мягкие, шелковистые волосы, а после повернуть голову и мягко поцеловать Чонгука в оголённый участок шеи своими мокрыми, солёными от слёз губами. — Я тебя больше не отпущу… — шепчет прямо в кожу, но знает, Чонгук его слышит. — Никогда! Останься со мной, Чонгук! Я не хочу без тебя… не смогу больше… — и прижимается губами крепче, подавляя очередную волну истерики. Ему кажется, если он сейчас разожмёт руки, то умрёт. Мгновенно. — Тш-ш… — Чонгук гладит Чимина по спине. — Я рядом, я с тобой, я никуда не ухожу. Прости… я не хотел, чтобы ты из-за меня плакал. Отстраняется ровно настолько, чтобы сразу, не мешкая, перехватить чужие губы и поцеловать. И ему плевать, что мокро и солёно, что они привлекают к себе ненужное внимание, особенно сотрудников аэропорта, которые в курсе их драмы. И внезапно смеётся в поцелуй: — Ты им сказал, что я твой муж… Шустрый ты, Пак Чимин, своего не упустишь, да? Ещё пару часов назад я был только твоим женихом. Подаётся назад и, натянув на пальцы рукав плаща, промокает мягкой тканью щёки Чимина, не скрывая от него своего лица и мокрых, слипшихся ресниц. Ему не стыдно за свои слёзы, хотя он альфа, а альфы не должны плакать. Но срать он хотел, что он там кому должен. Если и должен, то только Чимину. — Мне нужно сдать билет и забрать багаж, пока его не увезли. Подождёшь меня? Сходишь умыться? — Чонгук снова проявляет привычную заботу, но теперь Чимин, получив назад все свои деньги, получив не одно подтверждение, знает, что это не часть работы Чонгука. Что тот правда переживает за него, искренне. И похоже, что Чонгук не играл даже в самую их первую встречу, онлайн, потому что он смотрел на Чимина с тем же самым выражением, как смотрит сейчас. Чимин угукает, положительно мотает головой, но после всё же произносит: — Хорошо. Я схожу в туалет, мне кажется, у меня сопли сейчас пузыриться начнут, — даже пробует улыбнуться. У него покрасневшие, распухшие губы и глаза такие же. Ему правда не помешает умыться. Но перед тем, как им временно разойтись, Чимин глядит Чонгуку в глаза и больше спрашивает, чем просит, предпочитая узнать в первую очередь его мнение и желания, но он уверен, что у Чонгука тоже нет особого желания возвращаться в загородный дом. — Поедем после в отель? Я не смогу, да и не хочу сейчас возвращаться обратно и тем более объясняться перед родителями. Только Тэхёну сообщу, где мы, и попрошу его привезти мои вещи. Хочу снять с себя всё это. — Не напрягай Тэхёна, просто заедем в магазин по дороге и купим тебе новую одежду и всё, что понадобится, — говорит Чонгук. — Раз ты здесь… — теперь приходит его очередь внимательно заглядывать в глаза Чимину. — Это значит, ты уже знаешь? Минхо тоже? Чимин бы не вернулся за ним просто так. Когда он прогонял его, был на него очень зол. И вряд ли бы он остыл так быстро — всего-то за полчаса. Лишь одна вещь могла так резко переменить его мнение и отношение — та правда, которую Чонгук не смог ему озвучить, когда Чимин спрашивал его. — Знаю… — тихо отвечает. — И Минхо тоже. Чимин сжимает крепче Чонгукову руку, безмолвно говоря то, что не хочет и не может озвучивать снова. Он ему просто благодарен. За всё. И в первую очередь за то, что тот просто появился в его жизни, изменив её, перевернув наконец с головы обратно на ноги. — Хорошо. Можем купить и новые вещи. Гулять так гулять, — шутит Чимин, широко улыбаясь. — Но Тэхёну я всё равно позвоню, просто скажу, что всё в порядке. Он точно там извёлся весь, к тому же, я взял его машину, чтобы сюда приехать. — Нам всё равно нужно будет вернуться завтра. Не хочу, чтобы мои будущие родители думали, будто я украл их старшего сына, — пытается пошутить Чонгук, чтобы окончательно переключить Чимина с темы измены. — И раз ты теперь мой муж, о чём уже знает весь аэропорт, будет невежливо оставить их в неведении относительно твоего нового статуса. Заскочим тогда по дороге в мэрию, чтобы официально зарегистрировать наш брак? Нехорошо врать. Он бы погладил Чимина по лицу, если бы не бинты на руках. Поэтому только тянется и целует его губами в лоб. А Чимин всё-таки прыскает смешком. Кажется, Чонгук теперь будет троллить его за это всю жизнь, пока они по-настоящему не перейдут в этот статус друг для друга. Но об этом думать ещё так рано. Им бы оправиться от всего того, что с ними успело стрястись за эти сраные несколько дней. — Но если не хочешь, не поедем завтра к тебе домой, — сразу говорит Чонгук, давая понять, что хоть он и альфа, никаких приказов, которые не обсуждаются, Чимин от него получать не будет. Чонгук не всезнающий, не всегда правый, и он это признаёт: он не может знать наверняка, как лучше для Чимина, но сделает всё, что в его силах, чтобы тот чувствовал себя комфортно. — Завтра можно… Рано или поздно мне придётся поговорить с родителями. Да и там вообще ничего непонятно с этой свадьбой, чтоб её. Я сорвался за тобой буквально сразу же, как всё узнал. Минхо ушёл раньше. Где он и что там между ним и Чихёном теперь, я не знаю и знать сейчас не хочу, — фыркает Чимин и обратно хмурится. — Завтра. Завтра поедем, но точно не сегодня. Не хочу сегодня видеть никого, кроме тебя, — твёрдо заявляет Чимин и сам чмокает Чонгука в губы. И они расходятся. Чимин быстро умывается в туалете, ужасаясь своему внешнему виду, но, кажется, Чонгука уже ничем не напугать: он за эти несколько дней Чимина видел в разных состояниях. Чимин возвращается раньше Чонгука. Ждёт его, как они и договорились. Ловит на себе всё те же неоднозначные взгляды сотрудников аэропорта, которые бесплатно посмотрели качественную мелодраму в реальном времени, без смс и регистрации. Но Чимину не жалко, ему вообще глубоко плевать, кто и что о нём думает. И Чонгук возвращается к нему только спустя минут двадцать: оформление всех бумаг на возврат багажа и сдача билета обратно заняли больше времени, чем он рассчитывал, но Чимин встречает его с улыбкой, а после крепко берёт за руку, переплетая их пальцы. Они вместе выходят из аэропорта. И эту руку Чимин больше никогда не отпустит.