Альфа напрокат

      Чимин нервничает с самого утра, как только открыл глаза и увидел высветившееся напоминание в телефоне. За всей этой суматохой и переездом к Чонгуку, буквально сразу же, как они вернулись в Нью-Йорк, Чимин напрочь забыл о том, что у него близится начало цикла. Чонгук настоял на том, чтобы они съехались, потому что уже не малые дети и чего ходить вокруг да около. И вот тот самый день Х, и Чимин весь уже извёлся, хотя ещё ничего не происходит, он по сути ничего не чувствует, никаких ощутимых изменений пока нет. Чонгук уехал по работе, ему нужно встретиться с Тэмином, чтобы обсудить какие-то неотложные вопросы, которых, как оказалось, у них нескончаемое количество регулярно, но Чимин уже даже успел к этому привыкнуть. Но пока он не сообщает Чонгуку эту сомнительно радостную новость, потому что, а вдруг ничего не будет сегодня? Что, если цикл сбился из-за всего пережитого стресса, а он возьмёт и заставит Чонгука нервничать без причины или, того хуже, сорвёт его с важной встречи?! У Чимина потеют ладони, и на нервах начинает подташнивать. И он бы так не переживал, если бы не знал, что эта течка важна для них с Чонгуком как никогда. Что она больше даже важна для Чонгука, потому что ему будет намного сложнее, чем самому Чимину. Когда всё начнётся, Чимин уже будет плохо соображать и отдавать себе отчёт в своих действиях, особенно если учесть, что он отказался от всех своих волшебных колёс, демонстративно выбросив бóльшую их часть в мусорник на глазах у Чонгука, оставив только несколько препаратов на всякий случай, мало ли что. И с этим Чонгук не спорил, отнёсся с пониманием и улыбнулся одобрительно и поддерживающе. В отличие от Чимина он, казалось, совсем не нервничал и не переживал, зная, что его ждёт. Что их обоих ждёт. А вот Чимин не знает, как всё пойдёт, потому что уже давно привык глотать таблетки заблаговременно, и что-то ему подсказывает, что гладко и безболезненно это всё не пройдёт сейчас. Если бы за эти пять лет он хоть иногда проводил течку с альфой, а не в обнимку с пачкой препаратов, быть может, всё бы обошлось довольно обычно, без видимых последствий. Но у Чимина какое-то неприятное предчувствие, будто сосёт под ложечкой. Конечно, может, это просто нервы и от них он себя накрутил так, что и правда будет ощущать то, чего нет на самом деле. Но успокоить себя выходит хреново. Чимин заваривает себе успокаивающий чай, хотя знает, что хрена с два он ему поможет, если только силой самовнушения, но она сейчас работает против него. С работы его не беспокоят, он как только увидел напоминание в телефоне, сразу же отписался и взял отпуск за свой счёт на всю неделю. Но от этого не легче, потому что Чимин дома себе места не находит. Хочет написать Чонгуку, объяснить как есть, что вроде по графику да, но по факту нет, и, наверное, не стоит напрягаться раньше времени. Но зная Чонгука, тот точно сорвётся домой, даже если по итогу ничего и не начнётся. Но всё-таки Чимин решает написать — предупреждён, значит, вооружён. «Ты сильно занят?» — отправляет сообщение Чимин, для начала пробивая почву, чтобы, в случае чего, подождать немного с новостью и сообщить позже, когда Чонгук будет свободен. «Для тебя я всегда свободен. Соскучился?» — Чонгук отвечает сразу. Телефон у него всегда под рукой, даже когда он на пиздецки важных совещаниях, потому что ничего важнее Чимина у него нет. О чём Чонгук со всей серьёзностью ему заявил, как только отдал дубликат ключа от своей квартиры. «Страшно. Без тебя дома вообще скука смертная» — отвечает Чимин. Ни в чём не соврал, но к сути не подошёл, да и чёткого ответа не получил. Ладно. Зайдёт по-другому. «Когда тебя ждать дома?» — следующее, что он спрашивает. «Пока была только прелюдия, Тэмин сейчас достал свой отбойный молоток, чтобы долбить мне мозг. Ещё затянется часа на два, но я постараюсь пораньше» И следом приходит ещё одно: «Купить тебе что-нибудь по дороге домой?» Чимин на секунду задумывается, чего бы ему правда хотелось сейчас, но в голову ничего не приходит, потому что стоит ему подумать, что всё вот-вот может начаться, как желудок скручивает, да и по факту Чимину потом уже будет плевать на всё, кроме Чонгука, и единственное, что он будет хотеть до слёз — это Чонгуков член в себя. Но вот так прямо он писать не будет, хотя мог бы, даже в шутку. «Кроме тебя, ничего не хочу… Ну, может быть, только мороженое. Клубничное. Без кусочков!» — отправляет. И, не дожидаясь ответа, пишет следующее сообщение, потому что молчать уже не может, он и на месте-то сидит неспокойно, елозит на диване, то поджимает ноги, то опускает босые стопы обратно на ковёр: «По календарю сегодня начало цикла, но пока я ничего не чувствую. Всё в порядке, не хочу, чтобы ты нервничал раньше времени, но всё равно решил предупредить, что сижу тут как на пороховой бочке» — добавляет в конце смеющиеся смайлики, чтобы Чонгук понял, что всё действительно в порядке и Чимин спокоен. На самом деле нихрена подобного, но зачем нагнетать заранее. «Потерпи ещё чуть-чуть, малыш. Я скоро буду дома. Сразу звони мне, если вдруг» «Хорошо» — коротко отвечает Чимин, соглашаясь. Минус одно переживание для Чимина. Чонгук предупреждён, а значит, если всё и правда начнётся очень внезапно, то они оба будут к этому морально относительно готовы. Чонгук возвращается раньше, чем через два часа. Наверное, продал Тэмину душу, как минимум, чтобы его отпустили домой. Чонгуку приходится позвонить в дверь, чтобы Чимин ему открыл: не может найти ключ, а руки заняты. И когда Чимин дверь ему открывает, то видит не Чонгука, а огромный букет цветов, который весит, наверное, килограмм десять — Чимину приходится его обхватить обеими руками, чтобы удержать. — Это не от меня, — сразу говорит Чонгук, когда видит удивление на лице Чимина, потому что Чонгук хоть и романтик, но не опускается обычно до такого пафоса. — Тайный поклонник передал. — Издеваешься? Какой ещё тайный поклонник? — Чимин судорожно соображает, что с букетом делать — такой и в вазу не поставишь, если только в ведро, и то не факт, что не опрокинется. Придётся воду в ванную набирать, какие ещё варианты? — Я сказал Тэмину, почему мне нужно домой, — Чонгук разувается, вешает свой плащ во встроенный шкаф и улыбается, видя крошечное на фоне гигантского букета лицо его любимого цветочка. — Я не знаю, где он успел его купить, но угрожал, что если я не подарю тебе и не передам от него «привет», он тогда приедет сам со свечками, чтобы на всю ночь хватило. У меня не было выбора, он знает, где я живу. Как ты? — резко меняет тему Чонгук, перестав шутить и став серьёзным. Он ещё с порога невольно начал принюхиваться, но пока ничего нового не улавливает. Кроме того, что Чимин нервничает. И Чонгук бы его обнял или хотя бы по лицу погладил, но чёртовы цветы мешают. — Нормально, — отвечает Чимин. Но с ним и правда пока что всё в порядке. И сейчас он переживает, что всё произошло именно так, как он и опасался: ничего не началось, вероятно, течки сегодня можно и не ждать, а он только зря сорвал Чонгука с работы, да ещё и Тэмин с этими цветами… Боже, это же просто течка, а не радостная новость, что Чимина и Чонгука ждёт долгожданное пополнение. Но Чимин не может сказать, что это не мило со стороны Тэмина. Очень, очень мило. Чимину приятно, но можно было обойтись и чем-то поскромнее: таким букетом и убить можно. — Обязательно передам Тэмину «спасибо» за цветы, как только мы наконец с ним увидимся. Но ты словесно тоже передай. Хотя, нет, надо тоже что-то подарить. Что он любит? Чем-то увлекается? Музыка? Спорт? Живопись? Может, подарить ему картину? Мы как раз начали новую рекламную кампанию для начинающего, но очень талантливого художника… — заводится Чимин, крутится с этим букетом, не зная, куда его деть хотя бы на время, пока он пойдёт набирать воду в ванне. Хорошо, что у Чонгука есть отдельная душевая, а то мыться в компании этого букета было бы крайне неудобно. Чимин от безысходности просто ставит его на кухонный островок, и у того такой ровный срез стеблей, что этот огромный букет просто-напросто сам стоит на столе, как ваза. Тяжёлый и под собственным весом может завалиться, если его случайно задеть, но это временно, осталось набрать воду и пустить его в свободное плавание. Но прежде чем сбежать в ванную, Чимин забирает у Чонгука мороженое, которое и заказал, хотя даже не хотел, но сказать было что-то надо, чтобы не выдавать свою нервозность. Чонгук это и так видит, от него не скроешь, да и толку: он всё равно уже дома и на пороховой бочке им сидеть теперь вместе. — Без кусочков! — уточняет этот важный факт Чонгук, когда Чимин пакует ведёрко в морозилку. — Спасибо, — благодарит, а после не только словами, но и губами, которыми прижимается в поцелуе к чужим. И несмотря на всё, Чимин действительно соскучился, даже если они не виделись всего-то полдня. — Я думал, на десерт ты захочешь меня, а не клубничное мороженое, — бормочет Чонгук Чимину в губы, приобнимая за талию. — Успел скачать сериал? Они собирались его вместе вечером посмотреть, но утром случился Тэмин, и пришлось ехать, потому что дело было правда срочное, и онлайн его было не решить. А Чонгук и Тэмин над ним не первый месяц бьются, чтобы вот так взять и запороть всё в самый ответственный момент. Чонгук тянется к шее Чимина, неосознанно, просто хочет вдохнуть его запах глубже. Но потом видит татуировку за ухом и тут же припадает к ней губами. Его любимое место для поцелуев — Чимин тут же начинает трепетать в его руках. Есть ещё одно, за которое Чонгук любит кусать — за родинку на выступающем шейном позвонке, и эффект от этого укуса он выяснил случайно на практике, поддавшись животному порыву, и Чимин под ним кончил сразу, как по команде, чем вызвал у Чонгука неописуемый восторг. И теперь он коварно этим пользуется каждый раз, как ему хочется довести Чимина до беспамятства. А хочется ему всегда. — Хочешь, сделаю массаж? Наберу ванну? — сразу предлагает альтернативы сериалу Чонгук, даже не дав Чимину ответить. Ему хочется его успокоить, дать понять, что всё под контролем, ничего страшного не происходит и не произойдёт, даже если течка начнётся не сегодня. Они всё равно отлично проведут этот вечер вдвоём. И Чонгук уже отключил свой рабочий телефон — больше никаких срочных звонков. — Ванну сейчас оккупирует вот этот красавец, — показывает Чимин на громадный букет. — Но от твоих волшебных рук не откажусь, — урчит в ответ и, не дожидаясь, обхватывает Чонгука за шею обеими руками и резко подтягивается, чтобы запрыгнуть на него, обхватив его талию своими бёдрами, под которые его сразу ловят. — Я правда соскучился, — шепчет в губы, а после снова ворует поцелуй. Он нервничал всё это время, но стоило Чонгуку вернуться домой, Чимин начал успокаиваться. Может, ещё потому, что сам Чонгук выглядит спокойным, хоть и знает, чего им стоит ждать в ближайшее время. И Чимин решает отпустить ситуацию, принять её такой, как есть: случится сегодня — хорошо, они готовы, случится в другой день — тоже хорошо, они по-прежнему будут готовы. — Сериал я не скачал, но можем врубить его онлайн, я продлил нашу подписку на Нетфликс ещё позавчера, — оставляет короткие поцелуи-укусы на лице Чонгука, пока тот, довольный, несёт его в гостиную. И остаток дня они правда не отлипают друг от друга. Чимин получил свой обещанный массаж, от которого каждый раз растекается лужицей, Чонгук — ответную порцию ласк и поцелуев. Сериал оказался интересным, но не настолько, чтобы завлечь их внимание полностью. Но Чимин не рискует переводить все их безобидные, но сладкие поцелуи во что-то большее, ограничиваясь лишь этой приятной прелюдией. Всё-таки немного, но он ещё волнуется, что Чонгук, конечно же, чувствует, но ведёт себя спокойно, чтобы общая нервозность не разрасталась в геометрической прогрессии — это лишнее. Они по очереди принимают душ перед сном, в компании плавающего букета в ванне: Чимин даже побоялся снимать с него обёртку, потому что тогда эта копна цветов заполонит всю ванну и Чимин задолбается их потом собирать. Укладываются спать, Чимин занимает уже своё законное место на груди Чонгука: оно такое удобное, что Чимина туда тянет будто магнитом, не отодрать, пока не отрубится сам и не сползёт во сне на свою подушку. Что и происходит ближе к середине ночи. Вот только Чимин не засыпает по привычке обратно, крепко и беззаботно, а наоборот, просыпается окончательно, потому что чувствует, что его начинает слегка лихорадить, а ещё живот болезненно тянет: не критично, но ощутимо неприятно. Как же давно он этого не чувствовал, притупляя все эти ощущения своими таблетками. И сейчас надо бы разбудить Чонгука, но он не хочет делать это резко, пугать. Дышать становится немного труднее, потому что спазмы потихоньку увеличиваются, а он страшно отвык и не может сконцентрироваться на чём-то конкретном, например, на дыхании. Он пробует двигаться, хочет повернуться к Чонгуку, но дискомфорт внизу живота заставляет искать более удобную позу и потому он поджимает под себя ноги, лёжа всё так же на боку. Он тянет одну руку в сторону, себе за спину, пытаясь нащупать Чонгука и попытаться разбудить его так. — Чонгук… — шёпотом зовёт Чимин. И пальцами он нащупывает его руку, хватается аккуратно за запястье и тянет на себя. — Гук… — зовёт он ещё раз, повернув в сторону Чонгука голову, слегка заломив брови. Чимин не хотел будить того резко, но если Чонгук сейчас не проснётся, Чимин пересилит себя и тупо вскарабкается на него сам, а Чонгук проснётся уже с Чимином на своём члене: Чимин точно постарается, чтобы этот член для него встал. Но он наконец видит и чувствует шевеление, понимая, что Чонгук проснулся, хоть тот и не сразу соображает спросонья, что происходит. — Началось… — говорит тихо Чимин. Разум Чонгука пробуждается очень быстро — намного быстрее, чем его тело, которое находится в каком-то оцепенении из-за того, что уже очень долгое время во сне он дышал запахом течки, который пропитал его лёгкие. Чонгук просыпается с тахикардией и ощущением жара, но когда его касается рука Чимина, его кожа даже по сравнению с Чонгуковой кажется раскалённой. Что нужно сделать, Чонгук понимает моментально, но вот заставить себя двигаться — уже сложнее. Но усиливающаяся хватка чужих пальцев на его запястье и его имя, слетевшее едва не в мольбе с уст Чимина, действуют на него словно резко вылившийся на голову ушат ледяной воды. Чонгук перебирается к Чимину, откидывая его одеяло к изножью, чтобы не мешалось. Ложится позади, прижимаясь к нему всем телом, проскальзывая сразу рукой под футболку, и так крепко обхватывает за живот, что Чимин невольно шумно выдыхает, едва не стонет, потому что внутри всё тянет и мгновенно реагирует на любые касания. Но почти сразу нарастающие до этого спазмы под давлением чужой руки начинают ослабевать, и Чонгук гладит его живот, точно зная, что делать и как. Привстаёт на локте и целует Чимина в шею, ловя губами его ускоренный пульс, и тот вздрагивает всем телом, чутко реагирующим на малейший физический контакт. — Так лучше? — чуть хрипло выдыхает Чонгук, не прекращая гладить живот Чимина. И вместо неприятных спазмов внутри уже начинает тянуть и пульсировать возбуждение — потому что чем чаще и глубже Чимин дышит, тем быстрее и обильнее насыщается запахом Чонгука. И даже его объятий, прикосновений и лёгких поцелуев оказывается достаточно, чтобы стабилизировать состояние и не дать ему перейти в болезненное. Работает лучше любых таблеток. — Да, — тихо выдыхает Чимин. Заводит ладонь назад, перехватывая Чонгука за шею, прижимая его к своей сильнее. Ему намного, намного легче, а потому Чимин может уже спокойно перевернуться на спину, лечь ближе к Чонгуку и удобнее, чтобы сразу перехватить его губы своими и жадно поцеловать, вплетая пальцы в густые волосы. Чимин подаётся навстречу чужой руке, которая методично выводит круги на его напряжённом животе под футболкой. И когда Чонгук проводит кончиками пальцев, почти царапая мягко ногтями, вдоль линии Чиминового белья, мышцы мгновенно реагируют, сокращаются, тело вздрагивает, а в поцелуй прорывается первый стон. Все прежде ноющие ощущения сменяются на другие, приятные, сладко тянущие возбуждением в паху. Чимин уже начинает слабо соображать, разум пьянит чужой запах, и он бормочет в поцелуй: — Раздень меня… — кусает нижнюю губу Чонгука и сам приподнимает бёдра, чтобы Чонгук стянул поскорее с них боксеры. Хочет освободиться от всего, что сковывает его ощущения и движения. Чонгук слушается. У них обоих было достаточно времени, чтобы настроиться и морально подготовиться, и если бы хоть один из них почувствовал, что не готов, они бы отложили всё до следующего раза. Но Чонгук этого не хочет. Он хочет Чимина. И от одной мысли, что тот станет полностью его, окажется целиком в его власти, кружится голова и болезненно тянет вожделением в паху. Чёрт, не сорваться бы. У Чонгука получается, не разрывая поцелуй, одной рукой стянуть бельё Чимина к коленям, и когда тот сгибает ноги, помогая ему, Чонгук освобождает Чимина от него полностью. Тут же проскальзывает раскрытой ладонью между голенями, ведёт по внутренней стороне бедра, прижатого к его ногам, до самого паха и глушит громкий стон Чимина в жадном поцелуе, проталкивая свой язык в его раскрытый рот — и одновременно надавливая пальцами на его вход. Смазки ещё недостаточно, поэтому он только гладит его, потирает, не пытается войти даже на фалангу. И чтобы сделать Чимину ещё приятнее, переходит на его уже твёрдый, такой восхитительно горячий член, обхватывая его чуть скользкими пальцами. Ласкает до тех пор, пока Чимин, изнывая, не начинает подкидывать бёдра, пытаясь двигаться навстречу, усилить свои ощущения, и Чонгук неожиданно резко всё прекращает. Помнит о том, что Чимин ещё не полностью раздет — и зачем тот вообще лёг спать в футболке? Чонгук рычит, силой заставляя себя оторваться от припухших, горящих от его несдержанных поцелуев губ, и рывком сдёргивает с Чимина эту чёртову футболку — так быстро, что тот даже понять ничего не успевает. Но к его губам не возвращается. Хочет слышать его стоны. Припадает ртом к его шее, целует, лижет, чуть прикусывает, уже чувствуя, как начинает пьянеть от его усиливающегося аромата. Его рука решительно возвращается между Чиминовых ног, и Чонгук глухо рычит, когда чувствует, как мелко дрожит от ответного желания тело Чимина, как он тут же сжимается на его пальцах, жадно затягивая их внутрь себя. Их всего два, и ему сейчас этого невероятно мало. Чимин царапает короткими ногтями кожу на плечах и между лопатками Чонгука. Открывается больше, отводя голову в сторону, чтобы Чонгук не прекращал терзать его шею. Подаётся бёдрами вниз, сильнее насаживаясь на чужие пальцы. Стонет в голос, не сдерживаясь, потому что уже почти себя не контролирует. — Я хочу тебя… — говорит, едва не задыхаясь. Запускает пальцы снова в чужие волосы, сжимает уже сильно, почти до шипения в свою шею. — Хочу! — силой отрывает Чонгука от своей трепещущей жилки на шее, чтобы впиться в его губы, терзая их в отместку, что тот будто издевательски медлит. Чимин чувствует, как течёт всё обильнее. Ему нужно больше, плотнее, теснее. Он тянется свободной рукой вниз, к бёдрам Чонгука, поддевает резинку его белья пальцами и стягивает чуть ниже, насколько получается, высвобождая горячий, пульсирующий и уже влажный от предэякулята член. Поднимает одну ногу, чтобы закинуть её на Чонгука, слегка повернувшись под ним, чтобы попытаться того перетащить на себя. Он хочет ощутить его между своих ног. Всего, не только мучительно приятные пальцы, которых ему мало до скулежа. И если Чонгук продолжит над ним так издеваться, не поддастся, Чимину придётся завалить его на спину и просто оседлать-таки самому. Его поведение сейчас слабо тянет на адекватное, но он об этом даже не думает. Все его мысли и чувства сосредоточены вокруг одного человека, который пахнет, как его личный наркотик, сводит с ума всё настойчивее. У Чонгука ещё мелькала мысль и намерение сделать всё нежно и осторожно, но Чимин отмёл её практически на стадии зачатка. Тормозить себя уже не получается, и Чонгук подчиняется чужим нетерпению и желанию, которое распаляет лишь сильнее его собственное. Он наконец делает то, чего Чимин от него хочет и так давно ждёт: ложится на него сверху, ждёт, когда его обхватят за талию чужие ноги, чтобы устроиться между ними удобнее. Чимин успевает помочь себе ногами и стянуть эти проклятые боксеры с Чонгука ниже, почти до колен, а потом возвращает ноги на поясницу, скрещивая в щиколотках, чтобы Чонгук от него не сбежал. Но тот только мягко подминает Чимина под себя, давая ему почувствовать свой вес, жар и твёрдость сильного тела. И слышит в ответ такой трепетный стон, что сразу же толкается, притираясь, не в силах больше терпеть. Не помогает себе рукой, но двигает тело Чимина, подтягивая его ближе и приподнимая, чтобы войти в него. Проталкивается с усилием, проникая лишь благодаря обильной смазке, но мышцы недостаточно растянуты, и Чонгук стонет сквозь стиснутые зубы — слишком узко. Он прилагает последние усилия только для того, чтобы войти как можно плавнее, не причинив Чимину дискомфорта, даже когда хочется эгоистично толкнуться резко, сразу на всю длину, чтобы оказаться как можно быстрее как можно глубже. Напряжённо вслушивается в чужое дыхание, не может пока понять, может двигаться или нет, готов Чимин или нет — тот дрожит под ним так сильно. Чонгуку не хочется делать ему неприятно, поторопившись, и он больше отвлекает себя, чем Чимина, стараясь продержаться столько, сколько потребуется, пока осыпает поцелуями его лицо, шею, плечи, грудь. — Чимин… — жарко выдыхает его имя, мажет губами по линии его челюсти и целует нежно в раскрытые губы. Перехватывает чужой взгляд с поволокой. Впервые Чимин смотрит на него так, у Чонгука тут же сходит волна горячих мурашек вдоль позвоночника и член внутри моментально дёргается в ответ от резкого прилива крови. А Чимин только сильнее прогибается под Чонгуком, подставляясь, пытаясь насадиться глубже. Он практически не испытывает дискомфорта, несмотря на то что его мышцы ещё не совсем готовы, и кроме плавящего изнутри жара, он не чувствует практически ничего. Но ему мало и этого, он хочет большего. — Чонгук… — шепчет Чимин. Давит на его ягодицы своими пятками, вжимаясь плотнее, подаваясь тазом навстречу, побуждая Чонгука двигаться. Ему это нужно. Но Чонгук толкается только вперёд, раскачивая его под собой, давая почувствовать лишь приятную наполненность, но не так необходимое трение. Чимин обхватывает руками Чонгука за плечи сильнее. Сжимает в своих объятиях. Приподнимает голову, мажет влажными губами по чужой щеке, чтобы добраться до уха и шепнуть: — Давай, пожалуйста… Ты мне нужен… — и слабо прикусывает зубами мочку, втянув её после в рот, чтобы обмусолить языком и выпустить со звонким чмоком. Но голову опускать на подушку не торопится, останавливается губами на шее. Облизывает её широким мазком языка в районе той родинки, от которой дуреет до непроизвольного слюноотделения. Кусает, слабо зажимая кожу между зубами. И снова ведёт бёдрами, шевелясь, почти извиваясь под Чонгуком. И Чонгук наконец приходит в движение, словно собравшись с силами или надышавшись перед затяжным прыжком в воду. Он плавно и осторожно подаётся назад и на пробу входит чуть быстрее, сосредоточенный на отклике чужого тела, чем на своих ощущениях, которые медленно, но верно сводят его с ума. И только когда чувствует, что мышцы достаточно адаптировались, а обильно выделяющаяся смазка гарантирует отсутствие неприятного жжения или травм, он уже перестаёт выверять каждое своё движение. Двигается так, как хочется ему, подстраиваясь невольно под Чимина, ориентируясь на высоту и тональность его стонов. Чонгуку хочется сделать ему хорошо, нет, очень хорошо, и чем слаще и громче Чимин стонет, тем больше он старается. Выпрямляется, принимая более устойчивую и удобную позу, не сводит глаз с лица Чимина ни на секунду, жадно впитывая в себя малейшую эмоцию, которая на нём отображается. Конечно же, в очередной раз подкрутив таз, он неизбежно находит нужную точку, запоминает это положение, фиксирует Чимина под собой одной рукой, помогая ему удержаться, и трахает его, с чувством и расстановкой, уже не сбиваясь, не замедляясь, готовый в любой момент сорваться на бешеную мелкую долбёжку, как только Чимин подойдёт к пику. Он уже близок, Чонгук это чувствует по тому, как напрягается его тело, готовясь к взрыву. — Чимин… — зовёт он его по имени, возвращая себе его внимание, но лишь для того, чтобы выдохнуть: — Кончай. И эти слова действуют на Чимина как спусковой механизм: он, словно по команде, выгибается в последний раз, подставляясь, и впивается пальцами в простыни, комкая их в кулаки. Стонет так громко, протяжно, а после обильно изливается себе на живот, даже ни разу не коснувшись члена. Его всего трясёт. Он судорожно хватает воздух ртом, конвульсивно сдавливает в себе Чонгука, не в силах это контролировать, но после вскидывает на него мутный, едва сфокусированный взгляд, и понимает, что тот тоже близок к разрядке. Чонгук весь напрягается, долбится уже чуть мельче, короткими, но глубокими толчками. И Чимин тихо, потому что иначе просто не выходит, он почти осип, просит: — Только не выходи… — но в этот раз не цепляется за чужое запястье, не удерживает его член в себе силой, чтобы не вызывать лишнюю, непроизвольную панику. Чимин просто мягко просит, оставляя на этот раз выбор за Чонгуком. И если тот не сможет себя побороть, Чимин не расстроится, примет как есть, потому что сейчас он уже всё знает и всё понимает. И готов дать Чонгуку столько времени, сколько потребуется. Не в этот раз, так в другой. И даже несмотря на то что до этого Чонгук старался привыкнуть, пару раз успешно пройдя этот финальный этап — Чимин не настаивал на этом каждый раз, чтобы делать всё постепенно, менее травматично. Но сейчас всё иначе, серьёзнее, потому что это течка. Буквально самое страшное для Чонгука. То, с чего всё началось. И Чимин бы очень, очень хотел, чтобы они прошли этот этап вместе, чтобы Чонгук смог побороть свои многолетние страхи, избавиться от всего, что мешает ему жить полноценно, чтобы наслаждался Чиминовой течкой каждый раз так же, как и сам Чимин, растворяясь в эйфории, утопая с головой в своих ощущениях, которые достигают своего апогея. Но Чонгук делает именно это — из Чимина выходит. Но тот едва ли успевает расстроиться или обидеться, как Чонгук рывком переворачивает его на живот. Ставит в коленно-локтевую, пристраивается сзади, крепко держа за талию, и входит сразу, даже не пытаясь Чимина дразнить или изводить — он сам уже на пределе. Наклоняется, прижимаясь к спине Чимина грудью, использует одну руку для опоры, а второй обхватывает его поперёк живота — выбирает эту позу, словно уже отдался во власть своим животным инстинктам. Но гон ещё не начался, и Чонгук так торопится, словно боится, что тот снова его настигнет так не вовремя, застав врасплох. Если бы не его рука, удерживающая Чимина на месте и в нужном ему положении, тот бы давно упал под его напором. Позволяя себе отключиться на мгновения, перестать думать о Чимине, погрузиться лишь в свои ощущения, Чонгук закрывает глаза, ускоряется, насколько это возможно, слыша, как пошло и возбуждающе хлюпает смазка, от запаха которой уже дуреет, и в порыве кусает Чимина за основание шеи — больше давит зубами на кожу, даже не пытаясь собрать складку и укусить по-настоящему. Но и этого хватает, чтобы Чимина будто разрядом молнии прошибло мгновенно вдоль позвоночника и вниз, и вверх, и это было не похоже ни на что, что он испытывал раньше. Но никто и никогда не кусал его так за кошачье место, тем более во время секса, который сейчас очень напоминает настоящее животное спаривание. Чонгук стонет всё громче сквозь стиснутые зубы, упираясь лбом в спину Чимина, сбивается с ритма, толкается максимально глубоко, сдавливая предплечьем его живот, насаживая его на свой пульсирующий член, струя за струёй изливающийся внутрь. И с последним протяжным, словно вымученным стоном Чонгук наконец останавливается. Тяжело дышит, не замечает судороги, даже не пытается выйти, хоть и ощущает, как Чимин спазмически сжимает его, но это приносит лишь ещё более острое удовольствие, почти на грани боли из-за слишком большой чувствительности. Но не вызывает паники. И хотя Чимину очень хочется, чтобы Чонгук из него не выходил, потому что его тело просит, нет, уже требует, чтобы тот не покидал его ни на миг, он позволяет Чонгуку из себя выскользнуть. Получает смазанный, благодарный поцелуй в шею, дрожит от жаркого, тяжелого дыхания, скользящего по его распалённой коже, когда Чонгук медленно спускается вниз. Целует татуировки, выступающие позвонки, сокращающиеся мышцы — покрывает всю его спину поцелуями, доходит до ямочек на пояснице, до ягодиц. Больше не может сдерживаться, да и не хочет — его уже всего трясёт от желания и потребности наконец Чимина попробовать, узнать, настолько же он охуительно приятный сейчас на вкус, как и его изменившийся запах, и его распалённая кожа, и его сладкие губы. Чонгук перехватывает Чимина за бёдра, не давая ему дёрнуться или отстраниться, и, высунув язык, широко мажет им по шву промежности, собирая соки — улыбается от понимания, что всю его сперму жадный Чимин оставил себе, не дав просочиться ни капле. И наконец добирается до размягчённого, не способного до конца закрыться входа, в который беспрепятственно проскальзывает языком. Вылизывает изнутри нежные, чувствительные стенки, мычит от удовольствия, всё больше увлекаясь и распаляясь. Вспоминает о том, что у Чимина есть член, который уже очень долго обходится без его внимания, проводит ладонью по его животу, собирая сперму, и обхватывает ей уже вновь твёрдый ствол. Гладит неспешно, не отвлекаясь от движений своего языка, жарко дышит Чимину в копчик. И Чонгук первый в его жизни альфа, который с ним такое делает — и с таким искренним наслаждением. Чимин ещё никогда не чувствовал себя настолько желанным, как сейчас. Он громко и рвано стонет, весь дёргаясь. Его всего буквально лихорадит от этих ощущений. И чувство подступающего ещё одного оргазма заставляет руки разъехаться на постели. Чимин утыкается щекой в матрас, находя где-то над головой подушку и сжимая её руками, продолжая отставлять назад зад и будто интуитивно подаваться навстречу языку, насаживаясь уже на него. Он начинает тихо будто хныкать и дрожать всем телом. Чонгук чувствует эту вибрацию под пальцами руки, которой продолжает удерживать одно бедро Чимина, и ускоряет вторую на его члене. И Чимин действительно начинает плакать, слёзы непроизвольно катятся из глаз, потому что он уже не может иначе справляться со своими чувствами и ощущениями, которые его прошивают насквозь: каждое движение языка внутри вызывает непроизвольное сокращение мышц, саднящий от перевозбуждения член дёргается и пульсирует всё сильнее в чужой ладони, а низ живота покалывает и наливается будто свинцом. Он сейчас снова кончит. — Бы… быстрее… — рвано выдыхает Чимин, не зная, куда толкаться: членом в чужой кулак вперёд или подаваться задом назад, насаживаясь на горячий, юркий язык с охренительно точным, острым кончиком, который внутри него словно заклинание выводит, заставляя Чимина биться в конвульсиях и желать умереть от этого удовольствия. Но Чонгук над ним будто издевается, не иначе. И снова, когда Чимин уже близок, останавливается. Меняет руки, сжимая член Чимина уже левой, а вот правой быстро проводит по входу, собирая сочащуюся из него смазку, и сразу вводит два пальца, средний и безымянный, сгибая остальные для того, чтобы войти на всю длину. Толкается, точно зная куда, давит на комочек нервов, находит удобное положение кисти, чтобы трахать Чимина быстро и технично, слыша его протяжные, сбивчивые стоны. Пережимает его член у основания за пару секунд до оргазма, успев поймать этот момент, чтобы усилить все ощущения и довести Чимина до крайней степени стимуляции. И когда Чонгук наконец позволяет ему кончить, Чимин уже, кажется, не здесь. Чонгук помогает ему аккуратно лечь, пока тело не слушается, и целует в округлую ягодицу, довольно улыбаясь. Ему кажется, Чимину этого хватит на ближайшее время, а потому ложится с ним рядом, вытягивается вдоль, подперев голову одной рукой, чтобы удобнее было на Чимина смотреть и любоваться его откровенно удовлетворённым видом, зная, что он для этого приложил все части тел и усилия, полноправно считая это своей заслугой. Как же это чертовски приятно — делать приятно Чимину. — Придётся потеснить букет, наверное, — Чонгук убирает прилипшие волосы с лица любимого. Пахал не он, но пропотели они оба. Нежно гладит Чимина по раскрасневшейся щеке, трогает большим пальцем его припухшую нижнюю губу, проверяя, не осталось ли ранок. Он не хотел Чимина кусать, вернее, хотел, но получилось сдержаться. — Легче? — ласково спрашивает он, поглаживая Чимина уже по влажной спине. Будь это пик течки, Чонгук бы спрашивать не стал. Они бы тогда вообще вряд ли имели возможность полежать и передохнуть, просто общаясь. Чимин пока не может говорить, только положительно кивает головой и угукает. Трётся щекой сперва о чужую руку, а после и о простынь, словно довольный, наевшийся вдоволь кот. И правда почти урчит от удовольствия, которое так приятно разливается по телу. Оно всё ещё внутри, где всё пульсирует и периодически содрогается. И он понимает, что им бы действительно помыться перед тем, как продолжить, потому что это, чёрт возьми, только начало, и от этих мыслей по губам тянется разнеженная улыбка. Но Чимин тупо не в силах сейчас даже пальцем пошевелить. И ничего из ранее неприятных ощущений он больше и близко не чувствует, только сладкий трепет внизу живота, который пока ещё не усиливается, но и не проходит. Может правда доползти до ванны? И Чимин даже готов выбросить этот монстр-букет, потому что стоять в душевой он точно не сможет сейчас. Тэмин ведь не будет проверять состояние своего подарка, да и Чимин уверен, что тот бы всё прекрасно понял и даже не обиделся бы. — Помоешь меня? — спрашивает, потому что сам не сможет, точно не сейчас, а потом может быть поздно, потому что в любой момент у Чонгука может начаться гон, а у Чимина пик охоты, и тогда ему будет совсем нехорошо в хорошем смысле, и об остатках разума можно будет забыть на ближайшее время. — Конечно, — Чонгук не чувствует себя уставшим, а послеоргазменная слабость уже прошла. Так что он с готовностью встаёт с кровати, подтаскивает Чимина ближе к краю, чтобы подхватить его на руки. Это уже не первый раз, когда он берёт его на руки, как невесту, и даже не первый, когда они оба при этом голые, но почему-то всё теперь ощущается иначе. Возможно, из-за их обострённых ощущений. Чонгук с трудом отводит взгляд от шеи Чимина, подавив внутренний порыв впиться в его кожу зубами, оставив свою метку. Не сейчас. И, возможно, и не в этот раз. Хотя Чонгук с Чимином ни в чём не может быть уверен. И оказывается прав. Потому что даже домыться нормально они не успевают: Чимина накрывает по новой, раньше, чем он ожидал. Он присасывается к шее Чонгука, вылизывая её и оставляя видимый след, которым пьяно любуется после, находясь ещё в ванне, в которой они сидят вместе. Букет стоит на полу и доблестно их охраняет, становясь невольным свидетелем того, как провокационно Чимин пристаёт к Чонгуку, всё норовит залезть на него верхом, сидя в ванне, но это неудобно, да и если они начнут прямо здесь, то выйти уже не смогут, а калечиться тут совсем не хочется. Поэтому Чонгук принимает волевое решение и встаёт. Аккуратно подхватывает на руки Чимина, который виснет на нём сразу, как маленькая, цепкая коала. Чимин кусает его шею, жалит своими поцелуями, шепчет уже что-то пошлое и несвязное на ухо, отчего у Чонгука пальцы только сильнее сжимаются на мокрых Чиминовых ягодицах. У него нет часов, чтобы проверить, но вряд ли Чимин продержался и полчаса. — Что ты там хочешь, чтобы я с тобой сделал? — ласково, но смешливо журит Чонгук Чимина, пока ещё сохраняя разум и самоконтроль, но, очевидно, недолго ему осталось быть адекватным. И, наверное, это хорошо. Если совсем крышу снесёт и тормоза откажут, в самый ответственный и сложный для него момент он вряд ли остановится. Ему так страшно облажаться, хоть он и знает, что Чимин всё поймёт и не станет обижаться. Но Чонгуку от этого не легче. — Повтори, я не расслышал. Они возвращаются в спальню, постельное бельё менять ни времени, ни смысла нет, поэтому он сразу опускает Чимина на кровать. Понимает, что его не отпустят, так что и не пытается выпрямиться, склонившись над ним, заглядывая ему в лицо в ожидании ответа. Чимин приподнимает голову, чтобы дотянуться до чужого лица, ведёт кончиком языка по приоткрытым губам Чонгука, а после шепчет прямо в них: — Я хочу, чтобы ты повязал меня, — опаляя горячим дыханием, а после и вовсе вгрызается в эти манящие, влажные, такие красивые губы зубами. Кусает, оттягивает. Всасывает нижнюю, потому что удержаться от этого не может. И приподнимает бёдра вверх, удерживаясь руками за широкие плечи Чонгука, чтобы прислониться своим пахом к чужому животу, дать ощутить своё возбуждение, потереться им о крепкий, рельефный пресс, размазывая по бархатной, горячей коже предэякулят, обильно сочащийся из головки. И ягодицами Чимин чувствует чужой член, который уже до помутнения рассудка хочется снова ощутить в себе. Он чувствует, как течёт, как тонкая, тёплая капля смазки скользит ниже, к копчику. Кажется, у Чимина начинается охота, потому что сознание мутнеет, он глубже вдыхает чужой, дурманящий аромат, который ещё более концентрированный и пропитывает его лёгкие полностью. И уже в прямом смысле хочется скулить, хотя ещё ничего не происходит. Потому что ничего ещё не происходит. — Пожалуйста, повяжи меня… — шепчет уже в бреду. — Останься во мне до конца. Хочу… — дыхание учащается вместе с сердечным ритмом. Ещё немного и он будет пытаться насадиться на член сам, в таком вот положении. — Хочу почувствовать твой узел. И на этот раз Чимин кусает Чонгука за шею, едва не прокусывая кожу, хотя омеги меток не ставят, но Чимин уже не соображает. Он готов правда Чонгука покусать, лишь бы тот быстрее оказался внутри него. И если он войдёт, Чимин уже не даст ему выйти. Если до этого Чимин оставлял выбор за Чонгуком, то сейчас уже всё. У него началась охота, а потому взывать к его сознанию бессмысленно. Чонгук на пару секунд прикрывает глаза, собираясь с остатками пока ещё связных мыслей. Он всегда переживал только за Чимина, а не за себя, потому что его психологический дискомфорт ничто в сравнении с тем, как тяжело даётся течка без сцепки. И он много лет мучил так омегу, которого любил, потому что не мог по-другому. И отпустить его было самым сложным решением в жизни Чонгука. И когда с Чимином он решил попытаться ещё раз… Он знал, на что идёт. И что ждёт его по итогу. Он ведь поклялся себе, что больше ни одного омегу не заставит страдать, что не создаст семьи, что у него никогда не будет детей. И десять лет он держался. А теперь, кажется, начинает трещать по хлипким швам… Чонгук даже не пытается отвечать на поцелуй: Чимин слишком увлечён, и Чонгук сам избегает вступать в борьбу за инициативу, потому что тогда точно растерзает чужие сочные губы в кровь, чтобы усмирить, подчинить, взять. Он силой подтаскивает Чимина выше, к середине кровати, дальше от края, просит движением руки вдоль бедра обнять себя за пояс, что Чимин делает тут же — словно Чонгук точно знает, какие точки ему нужно нажать, чтобы заставить тело Чимина беспрекословно слушаться. И это чувство безграничной власти пьянит, и сразу пробуждаются тёмные, ненасытные желания: сделать с Чимином то, что Чонгук бы себе никогда не позволил, будучи в себе. Но у Чонгука ещё получается с собой бороться. Он входит в него одним слитным, выверенным движением, сразу надавливая на верхнюю стенку, подставляя свою шею вместо губ, в которую Чимин тут же впивается зубами. И это должно быть больно, но оказывается наоборот: Чонгука насквозь прошивает жарким импульсом, концертирующим весь жар внизу живота, голова пустеет, яички тяжелеют, член дёргается, сдавливаемый пульсирующим нутром. И Чонгук настойчиво толкается глубже, даже если уже некуда, сразу начинает методично в Чимина вколачиваться, уже не давая ему времени привыкнуть и начать изнывать — давая ему сразу всё, чего тот хочет. Кроме пока что своего узла. Но Чонгук уже чувствует, как подходит гон, как распаляется тело, сравниваясь по температуре с кожей Чимина, как набухают его собственные вены, разгоняя быстрее кровь, как вся она, кажется, приливает к низу, лишая кислорода мозг. Лёгкая асфиксия избавляет от всех ненужных мыслей и тревог, обостряет все ощущения, но этого словно мало — и Чонгук делает всё, чтобы усилить удовольствие, одно на двоих, и чем выше становятся стоны Чимина, почти срывающегося на скулёж, тем ниже стонет, почти рычит Чонгук, безжалостно его трахая, на пределе своих возможностей, до полного отказа. Точно зная, что это именно то, что им обоим нужно. И в тот самый момент, когда Чимин впервые чувствует, как в него проскальзывает набухающий узел, так невыносимо приятно растягивая слишком узкие для него стенки, и инстинктивно пробует сжаться сильнее, не столько для того, чтобы узел в себе удержать, сколько сделать это натяжение ещё острее, ещё ярче, Чонгук резко останавливается. Для Чимина это похоже на лобовое столкновение: когда несёшься на полной скорости, уже не различая ничего вокруг, сосредоточенный лишь на финишной прямой, которую уже не просто видишь, а чувствуешь каждой клеточкой тела — и тут всё резко обрывается, оставляя его ни с чем, с ещё большим неудовлетворением, чем в самом начале. Чонгук рычит, когда Чимин больно впивается ногтями в его спину, чувствуя, как тот удерживает его силой, не позволяя выйти, хотя Чонгук и не пытался. Но это жжение немного переключает его внимание с почти накрывшей его панической атаки на телесные ощущения, а бешено колотящееся в глотке сердце, готовое вот-вот выпрыгнуть, наконец стихает. Чонгук дышит загнанно, почти нездорово, словно задыхается, будто ему не хватает воздуха и он жадно глотает его ртом, но и это не помогает. — Сейчас… сейчас… — бормочет он, уронив голову Чимину на плечо, пытаясь собраться, успокоиться, взять себя в руки. Он может беспрепятственно из Чимина выйти, приложив силу, но не травмировав его, потому что узел ещё недостаточно большой и сцепки не произошло, но всё же не делает этого. Берёт себе тайм-аут в несколько десятков секунд, знает, что должен продолжить, что ему нужно продолжить — он не может сейчас оставить Чимина, он скорее сдохнет. И он снова начинает двигаться. Уже медленнее. Замедляясь максимально, когда приходится проталкивать и вновь вытаскивать узел, привыкая к этому давлению. И Чимин прилагает все усилия, чтобы максимально расслабиться, не сжать Чонгука в себе случайно, не начать умолять его двигаться быстрее, сильнее, глубже. Но Чонгук и так считывает нетерпение и напряжение в его теле, целует Чимина в шею, припадает к ней в долгом поцелуе, пока у него есть возможность. Но выпрямляется, набирая темп, чётко осознавая, что ещё полминуты-минута, и его увеличивающийся узел или окажется внутри, или больше войти не сможет. Чимин это тоже чувствует, как и долгожданную разрядку. Чонгук толкается максимально глубоко, но сцепки не происходит, и он успевает выскользнуть. А второй раз войти не может: не потому, что нужно приложить усилия, а потому что голова снова так не вовремя включается, подкидывая ему яркие картинки, которые перестали ему сниться в кошмарных снах, но забыть их он всё равно не в состоянии. И триггером послужило даже не ощущение давления, а вскрик Чимина, который был от яркого удовольствия, и Чонгук это знает. Знает, что не сделал ему больно, но делает это именно сейчас, снова остановившись. И это уже похоже на изощрённую пытку. Ему всего-то нужно сделать последний толчок, но он не может. — Не могу… — хрипит, с трудом выдавив из себя даже два слова. В голове каша, в ушах нарастает звон, и он даже не слышит, что Чимин говорит ему: видит только, как двигаются его губы, на которых еле фокусирует расплывающийся взгляд. Его собственное тело яростно протестует — как это ни назови, а по сути всё равно насилие, и судорога — больше от внутреннего сопротивления, чем от мышечной усталости или боли. Даже если Чонгуку сейчас действительно больно, но за столько лет он научился с ней не только мириться, но и принимать её, как что-то неизбежное каждый раз, когда ему приходится себя ломать. И Чимин понимает, что попросту до Чонгука не докричится, и уговаривать его словами бессмысленно, да и сам Чимин сейчас абсолютно не в том состоянии, чтобы связно соображать, выстраивать мысли и переводить их в слова, при этом действуя очень мягко и деликатно. Но ему нужно, чтобы Чонгук оказался в нём. Им обоим это необходимо. Чтобы побороть свой страх, надо встретиться с ним лицом к лицу — разве не так ему сам Чонгук сказал? И когда же, если не сейчас? Когда Чимин вот уже весь его, без остатка. Чимин возьмёт на себя ответственность за свои действия, но потом, а сейчас он упирается руками Чонгуку в грудь, давит на неё всей силой, которая в нём забурлила с новым выбросом гормонов. Почти что сталкивает с себя Чонгука, но вовремя хватает его за шею и буквально перекатывается с ним на постели, заваливая того на лопатки. Садится сверху и сжимает коленями его талию. Он собирается довести дело до конца, взяв ситуацию в свои руки, потому что, чёрт возьми, у него началась охота, это то, что требует его тело, его природа, и он знает, что того же требует и тело Чонгука, вот только мозг сопротивляется. Значит, ему нужно помочь, отвлечь его от этих переживаний, переключить внимание на что-то другое. Чонгук под ним тяжело дышит, но точно не из-за физических нагрузок — обычно усталость на него накатывает к заходу так четвёртому, и это в дни, когда у него с утра ещё тренировка, с жёсткими силовыми, кардио или кроссфитом. В другие дни выносливости попросту не хватает Чимину. Но сегодня они точно меняются местами. Потому что Чонгук мало того, что позволяет себя уложить на спину, но и не делает ни единой попытки воспротивиться, даже если прекрасно знает, зачем Чимин это сделал. У него правда не осталось сил на борьбу — Чимин уже видит по его взгляду, что он сдался. Кладёт руки на бёдра Чимина, ощутимо сжимает пальцы, стараясь справиться со своим страхом, зацепиться за что-то другое, но больше ничего не делает, не говорит, не просит его остановиться и передумать. И перестаёт дышать, затаивая дыхание, когда Чимин склоняется к его лицу, мажет губами по щеке и шепчет на ухо: — Доверься мне… — возвращается обратно к губам, смотрит Чонгуку прямо в глаза, далеко не отстраняясь, не делая пока ничего, чтобы убедиться, что тот смотрит на него в ответ, слышит, внимает, доверяет. И когда видит чужой осознанный, но всё ещё будто испуганный, хотя скорее уже умоляющий взгляд, но вовсе не о пощаде, делает контрольный выстрел в упор. — Я люблю тебя. Говорит это не только для того, чтобы отвлечь, уверенный, что это может сработать и переключить мысли Чонгука в другое русло, и не потому, что у него охота, он весь как гормональная бомба и не соображает, что несёт. Нет, сейчас он прекрасно всё понимает и отдаёт себе отчёт в своих словах и чувствах, потому что они были в нём уже давно. И готов повторять их без устали, лишь бы Чонгук это знал, понимал, чувствовал. И Чимин не только ощущает, как крупно вздрагивает тело Чонгука, когда смысл сказанного доходит до него мгновенно, как разряд тока по нервам, но и наконец видит, как меняется его взгляд — сработало. Чимин, не медля, подаётся тазом немного назад и, не помогая себе рукой, потому что чувствует чужой член и без того, просто мягко насаживается на него, до самого конца. Сжимает кожу пальцами на груди Чонгука и не сдерживает громкого стона, когда, приложив усилия, полностью принимает в себя узел. Всё. Деваться некуда. Чимин уже не отпустит, даже если Чонгук снова попытается выйти: он крепко зажал его между своих ног, и Чонгуку придётся постараться, чтобы его скинуть, словно строптивый жеребец своего всадника. Но Чонгук и не пробует. Стонет почти жалобно, цепляется за колени Чимина, проскальзывает ладонями выше, тут же хватает его за пояс, сдавливая большими пальцами подвздошные кости, но не пытается Чимина с себя снять — скорее свыкнуться с тем, насколько в нём сумасшедше, почти болезненно узко из-за узла. И Чимин осторожно пробует двигаться, чтобы догнать то состояние, которое резко оборвалось. Ему так охренительно. — Всё хорошо… хорошо… Боже, как же хорошо, — говорит, словно старается успокоить Чонгука, и опускается к его губам, сразу же целуя, не дав и шанса что-то возразить. Чонгук мычит ему в губы, напрягает ноги, чуть сгибая их в коленях, кое-как справляясь со своей реакцией, не позволяя себе совсем сорваться и попросту Чимина с себя скинуть, что будет чревато травмой. И в тот момент, когда он чувствует, понимает, что всё, назад дороги действительно нет, потому что Чимин с его узла уже сняться не может, его пробивает на крупную дрожь от осознания. Он отчаянно всматривается в лицо отстранившегося Чимина, словно не верит, хочет убедиться, поверить в то, что ничего страшного не происходит. И, на самом деле, происходит что-то очень хорошее. У Чимина такое лицо, словно он вот-вот кончит. И Чонгук вряд ли осознанно, больше непроизвольно, чуть вскидывает бёдра, толкаясь глубже, придавливая узлом простату, и Чимин сбивается с ритма. Ощущает сразу, как крепко сжимаются руки Чонгука, который забирает на себя часть нагрузки, помогая ему двигаться, когда дрожащие ноги уже не держат и разъезжаются на кажущимся скользким постельном белье. И в какой-то момент Чонгук его фиксирует чуть приподнятым, оставляя себе немного места для движения — ему больше и не нужно, потому что узел едва ли позволяет увеличить амплитуду. Но ничто не мешает ему долбиться в Чимина максимально быстро и мелко, и тот кончает, больше не в силах выдерживать эту интенсивную стимуляцию. Чимин весь сжимается, не только внутри. Почти ногтями впивается в кожу на груди Чонгука. Понятия не имеет, останутся там после следы или нет: он бы не хотел причинять Чонгуку боль, но он себя не контролирует, особенно сейчас, когда оргазм в прямом смысле глушит. В ушах только гул, кровь во всём теле пульсирует с такой силой, что кажется, будто вот-вот лопнут барабанные перепонки от давления и сосуды в глазах полопаются. И в какой-то момент Чимин ощущает, как стремительно сокращается внутри, а потом сжимается максимально сильно, сдавливая в себе узел Чонгука, почти не позволяя ему двигаться даже чуть-чуть. И Чонгук на это только рычит и интуитивно глубже насаживает Чимина финальным толчком. Почти не двигается, боясь причинить боль, но сходит с ума от того, как плотно Чимин его обхватил собой, что только обостряет все ощущения ещё больше. Чимин это чувствует, понимает, но также понимает и то, что Чонгук ещё не кончил, а потому рискует и слегка двигает тазом, не сильно, не рвано, не размашисто, а плавно. Просто немного елозит на члене, зажмурив глаза от того, какое сумасшедшее давление ощущает внутри себя и неизбежно доводит этим Чонгука к разрядке. Тот сдавливает Чиминову талию пальцами до явных следов, которые появятся там на утро, утробно стонет и полностью оседает задницей на постель вместе с Чимином: удерживать его в приподнятом положении уже становится тяжело и неудобно. Чимин чувствует, как Чонгук пульсирует и изливается в него. Прикусывает губу, пьяно улыбается, видит это ответное удовольствие на чужом лице, к которому склоняется и ворует поцелуй в тот момент, когда Чонгук очаровательно заламывает брови от прошибающих его ощущений, не прекращая почти жалобно, сипло постанывать. Чимин эгоистично собою доволен. Всё хорошо, всё охренительно. Чонгуку больше нечего бояться, у них нет физической несовместимости, потому что Чимин не испытывает боли, только мощное давление, от которого немного дышать тяжело, но это ещё и от того, что он сам только-только кончил и не успел отойти от оргазма. Чимин на Чонгуке больше не двигается, чтобы не доставлять тому дискомфорта из-за чрезмерной чувствительности, только аккуратно опускается ему на грудь, ложась будто немного передохнуть. И как-то хрипло посмеивается, больше в бреду, чем осознанно, но это определённо от удовольствия и радости за то, что всё, можно сказать, прошло успешно, без травм, как физических, так и психологических. Но его смех вызывает дополнительные мышечные сокращения, отчего Чонгук шипит и сжимает пальцы на Чиминовых бёдрах, на которые соскользнули его руки, когда тот на него лёг. — Не шевелись… — сипит не своим голосом, а потом резко выдыхает, подняв и опустив в такт Чимина на своей груди: — Боже… Чонгук закрывает глаза, обнимает Чимина обеими руками за спину, плотно прижимая к себе, фиксируя на случай, если тот захочет сдвинуться, и чувствует ответные непроизвольные сокращения в районе промежности, которые не контролирует: очевидно, пока не спустит всё, расслабиться не получится. В прошлый раз во время сцепки он был слишком напуган, дезориентирован и обескуражен. В этот у него получается совсем отключить голову и получить удовольствие — больше от осознания, чем физически. Потому что физически он выжат полностью. Но сам виноват в этом. Хотя вряд ли в его силах было сделать всё иначе. Хорошо, что Чимин в нужный момент взял инициативу в свои руки и закончил то, что Чонгук не смог. Он проскальзывает рукой по спине выше, сразу в волосы, массирует влажную кожу головы. По тому, как Чимин по-прежнему напряжён ниже поясницы, он понимает, что не одного его беспокоят ощущения от замка, и ему хочется Чимина расслабить и успокоить. Он поворачивает голову, чтобы поцеловать его, куда дотянется, вообще неважно куда, и шумно выдыхает, будто набирал воздуха для того, чтобы что-то сказать, но так и не решился. Думать сложно, если не сказать, что больно. Но кое-как вопрос сформулировать получается: — Чимин… ты в порядке? — а потом сразу тихое: — Спасибо… Чонгук хочет сказать и кое-что ещё. Очень важное. Но ему нужно для этого видеть глаза Чимина, сказать ему это в лицо, а он пока не хочет его беспокоить, позволяя лежать на себе и отдыхать. Ему не тяжело, если только немного жарко. Но даже это охренительно приятно. — Да, — хрипло отвечает Чимин. И сознание уже потихоньку начинает твердеть, приобретать ясность, хоть они всё ещё лежат вот так в сцепке, а потому Чимин спрашивает то, что его и правда волнует, потому что лично с ним всё более чем в порядке — он буквально на седьмом небе от счастья и удовольствия: — А ты? Аккуратно приподнимает голову, чтобы увидеть лицо Чонгука, видеть его глаза в момент его ответа и понимать, не врёт ли тот о своём состоянии. Но при этом старается не двигать особо телом, чтобы не доставить дискомфорта там, внизу, где всё ещё происходит что-то очень важное для них обоих. Чимин подтягивает к лицу Чонгука ладонь и укладывает ему на щёку, мягко гладит скулу большим пальцем, заглядывая в чёрную бездну его глаз. Привычно в ней тонет, теряется и думает о том, что понятия не имеет, как жил без неё раньше. Чонгук буквально его сокровище, его «прелесть»: Тэхён тогда шутил, даже не подозревая, что попал прямо в яблочко. Тогда и сам Чимин этого ещё не осознавал в полной мере. Зато теперь понимает очень ясно. И он никому это сокровище не отдаст, не позволит отнять у себя и будет беречь и заботиться всегда, пока будет на это способен. Чонгук смотрит Чимину в глаза и ничего не отвечает. В порядке ли он? Определённо нет, это совершенно не тот порядок, к которому он привык: внутри бурлит столько всего, что не описать словами, и поэтому вместо них Чонгук Чимина целует. Трепетно и мягко, увлечённо и порабощающе нежно, пытаясь через этот поцелуй передать все свои чувства к Чимину — самому прекрасному, что случалось в его жизни. Чонгук отстраняется первым. Ждёт, когда разнежившийся, блаженно улыбающийся Чимин вновь откроет глаза и посмотрит на него. — Я тоже люблю тебя, — говорит тихо, но твёрдо. И это не эмоциональный или гормональный всплеск, а более чем осознанное состояние, в котором он пребывает последний месяц — с тех пор, как в жизни Чонгука появился Чимин, она правда превратилась в хаос, но Чонгуку даже не хочется наводить в нём порядок. Неожиданно его всё устраивает. — Я так счастлив, что ты со мной, что ты мой, Чимин. Чимин счастливо улыбается в ответ, хотя и не ждал ответного признания от Чонгука, когда говорил ему эти слова. Ему просто было нужно и важно это озвучить, чтобы Чонгук это знал, хотя Чимин делает всё, чтобы тот это всегда чувствовал и без слов. Но услышать это в ответ слишком приятно, до щекочущих бабочек в животе. И с Чонгуком Чимину кажется, что он скоро обзаведётся целым инсектарием для них. Некогда отчаянный поступок Чимина оказался для него поистине судьбоносным. И если раньше он никогда не верил во всю эту чушь с судьбой, то сейчас он готов пересмотреть свои взгляды, потому что Чонгук перевернул всю его жизнь, изменил его самого, сделал по-настоящему счастливым омегой. И теперь Чимин приложит все усилия, чтобы сделать Чонгука самым счастливым альфой.