Вкус виноградного сока

Всю следующую неделю Альберих ходит, словно в бреду. Мысли то и дело возвращаются к посещению винокурни. Дилюк, что, его поцеловал? Все это не укладывалось в голове у капитана, никак не вязалось с обычным поведением винодела. Он был готов ко всему, увидев, как алые глаза медленно открываются. Ко всему, кроме этого. Когда Рангвиндр, наконец, поднялся на ноги и снова приступил к работе, Кэйа неуверенным шагом направился к таверне, обуреваемый ураганом противоречивых мыслей. Хочется увидеть его, удостовериться, что он в порядке. Но так же страшно. Страшно, что оттолкнет, как две недели назад, когда Кэйа в последний раз посещал «Долю Ангелов». Хочется узнать, что же произошло на винокурне, почему Дилюк сделал то, что сделал. Но в то же время в груди теплится надежда, что до этого разговора никогда не дойдет, что Дилюк все еще думает, что произошедшее между ними было лишь сном. Но даже если так… Почему в своих снах ты целуешь меня? — Добрый вечер, мастер Дилюк, — с искренней улыбкой приветствует бармена капитан, отмечая здоровый румянец на щеках винодела. — Как самочувствие? Я переживал о тебе, как и весь Мондштадт. — Привет, Кэйа, — спокойно отвечает тот, — спасибо, все в порядке. Небольшая простуда, не стоило так волноваться. Вино или Полуденную смерть? Альберих смотрит на брата, старательно скрывая удивление. Сегодня Дилюк общается с ним как обычно. Без гневных или презрительных вглядов, а доброжелательно-безразлично. Кэйа уже совсем запутался в их отношениях. Так между ними все-таки все нормально? Тогда почему в последнюю до болезни Дилюка их встречу, тот был так… зол? Капитан кавалерии старательно припоминает вечер. Он пришел в таверну, споил мальчишку информатора, выудив у того необходимые сведения, а затем пошел пообщаться с Рангвиндром, но был встречен необычайно холодно. Он был обижен и расстроен, напоен чертовым виноградным соком, после чего ретировался домой, не желая продолжать гулять в «Кошкином хвосте». Тогда хотелось поскорее принять ванну, чтобы смыть наглые прикосновения информатора к его груди. Стоп, наглые прикосновения к его груди, злоба винодела, поцелуй на винокурне… Люк, ты ревнуешь? — Пожалуй, сегодня остановлюсь на Полуденной смерти, — решает Кэйа, не переставая сверлить брата пристальным взглядом. — Ты знаешь, я ведь приходил на винокурню справиться о твоем здоровье, но был выставлен за порог и не удостоен ответа. Кэйа и сам не знает, зачем сказал все это. Было необходимо узнать, помнит ли Дилюк. Уличит ли он его сейчас во лжи? Или Аделинда все-таки исполнила его просьбу и сохранила посещение Кэйи в тайне? — Да, я наказал никого не впускать и не распространяться о моем самочувствии. Не люблю сплетни, — равнодушно отвечает винодел, протягивая капитану бокал. Кэйа отпивает немного любимого напитка, не в силах прекратить ходить по тонкому льду. — А как кошмары, не снились? Помню, когда у меня было воспаление в детстве, я таких ужасов насмотрелся в горячечном бреду, — неделю потом отходил. — Да, я тоже это помню, — мягко усмехается Дилюк, — нет, кошмаров не было. Вполне обычные сны, — и Альберих готов поклясться, что на этих словах Рангвиндр слегка покраснел. Тебе такое часто снится? — Что ж, я рад, что с моим… братцем все в порядке, — слегка запинаясь отвечает Кэйа. Как же странно называть его так теперь. — Я тебе не брат, — словно по инерции отрезает Рангвиндр. Ты не хочешь быть братьями, так как испытываешь ко мне не братские чувства? А что испытываю я? Кэйа долго сидит за стойкой, вливая в себя один бокал за другим, мысленно рассуждая. Он никогда не думал о Дилюке в таком ключе. Он любил его, любил как брата, но это… Дилюк слишком светлый, слишком чистый, чтобы любить его так. И если это то, чего Рангвиндр хочет, то Кэйа не уверен, что сможет ответить взаимностью. И что тогда? Он никогда не сможет наладить отношения, потому что не в состоянии дать то, чего от него хотят? Ну почему между нами все так сложно? — Налей-ка мне красного винца, — просит уже порядком опьяневший капитан, избегая зрительного контакта с барменом. Дилюк смеряет его пристальным взглядом и забирает у Кэйи бокал. Краем глаза Альберих замечает, что бутылка, из которой ему наливают, вовсе не винная. Но он был не сильно против. Да, Кэйа любил алкоголь и не видел ничего плохого в его употреблении. Но иногда он сам умышленно ограничивал себя. В душе теплилась надежда, что однажды он найдет причину жить полной жизнью, и страх, что к тому времени он уже не будет способен на это из-за разрушительной силы вина. Поэтому он не подает никакого вида, что заметил подвох, и с искренней благодарностью берет в руки напиток. Давиться нелюбимым соком не хотелось, поэтому он лишь слегка касается губами плещущейся в бокале жидкости и замирает. На губах застыл знакомый вкус. Вкус виноградного сока? Нет… Вкус Дилюка. Кэйа медленно слизывает с губ капельки сока, и, совсем не кривясь в лице, снова припадает к бокалу, с жадностью во взгляде повторяя действия. Коснуться, облизнуть, оценить, вспомнить… — Спасибо, — говорит он, не глядя на хозяина таверны, и отходит к пустому столику в углу зала под недоуменным взглядом алых глаз. До конца вечера Кэйа сидит, смакуя прежде нелюбимый напиток, только раз вернувшись к стойке за добавкой, чем вызывает еще большее удивление в глазах брата. Дилюк слишком светлый, слишком чистый, чтобы любить его так. Но кто сказал, что такая любовь не может быть чистой и светлой? Кэйа не до конца уверен в своих чувствах, он ощущает себя маленькой снежной лисой, потерявшей свою стаю высоко в горах, и теперь беспорядочно метающейся по заснеженным тропам в поисках ответов. Но одно он знает точно. Ему нужно еще хоть раз ощутить вкус этих губ. Тогда все сразу встанет на свои места.