Дожить до выпускного. Часть II

Поминальный обед в доме Мэтьюз напоминал выставку восковых фигур. Немногочисленная толпа (намного меньше, чем пришла на похороны), ужасающе медленно плавала по дому, призраком перетекая из одной комнаты в другую, сидя на диванах или стоя у стола в гостиной. Сесиль привезла корзинку с кексами, которые испекла накануне, и пирог. Несмотря на их божественный вкус, никто не спешил оценивать её кулинарный талант, и впервые в жизни тётю это совсем не волновало. Она, прислонив пальцы к губам, глядела на фотографию Доны Мэтьюз в чёрной рамке, стоящей на столике посреди гостиной. Конрад, встав рядом, постоянно приговаривал: «Ну и ну…» Фотография не новая, подумала Шейла, увидев на ней свою подругу: она была сделана в прошлом году, потому что голова Доны ещё не выкрашена в розовый полностью (только прядь, спадающая со лба). Мэтьюз улыбалась во все зубы, демонстрируя щербинку, и обнималась с соседской собакой на зелёном газоне. Своей весёлостью на фото она только сильнее вгоняла гостей в тоску. Выразив Мэтьюзам свои соболезнования, Шейла почувствовала себя мерзко. В случившемся она винила себя не меньше, чем подонков, измывающихся над её подругой в школе, а может даже больше. Родители Доны выглядели смертельно уставшими и в одночасье постаревшими лет на двадцать. У отца Доны стали сильнее выделяться залысины, а у матери сединой засеребрились виски; их изрытые морщинами лица походили на посмертные маски. Нечто подобное Шейла уже видела однажды в школе, когда директриса Браун собрала учеников Супремента в большом спортивном зале и пригласила родителей Сары — девочки, что покончила с собой в ночь на Хэллоуин — произнести речь. Мама Доны приобняла Шейлу за плечи и задала вопрос, который ей приходилось слышать уже в сотый раз за день. — Как ты себя чувствуешь? Я слышала, что с вами случилось. Очень жаль твою сестру, но я верю, что она поправится. — Спасибо. — Шейла продемонстрировала вялую улыбку. Вышла она, сказать прямо, отвратительно. — Может быть, странно прозвучит, но можно мне зайти в комнату Доны? Я ничего не буду трогать, просто мне хочется взглянуть на неё. Хотя бы одним глазком. — В любое время, — ответил отец Доны. — И можешь забрать любые вещи, которые тебе понадобятся. У Доны их… там много всяких безделушек. Мы не знаем, что со всем этим делать, так что… Он не договорил, но Шейла заверила его, что всё поняла. Зайти в комнату Доны оказалось не так просто, как могло показаться. Сделать это физически — пустяк, но психологический барьер казался непроходимым; страх и сомнения стояли на страже секретов, притаившихся внутри. Шестое чувство нашёптывало свои непонятные песни, язык которых Шейла не понимала, но ощущала, как они ведут её за дверь. Может быть, там её ждут ответы на заданные тысячу раз вопросы? Почему Дона это сделала? Почему покончила с собой, прыгнув с моста в реку? Вместо того, чтобы прибиться к берегу недалеко от лесопилки, зацепившись за ветку, она могла веселиться на рождественской вечеринке или накуриваться вместе с Муффисом в его гараже в Новый Год. Дверь поддалась, стоило Шейле легко толкнуть её внутрь. Первое, что бросилось в глаза — жуткий беспорядок. Уже потом в нос ударил едкий запах «чего-то», явно пролежавшего здесь не один день. Чем бы Дона тут не занималась, прежде чем уйти, уборка в список её дел не входила: на столе ещё стояла грязная кружка, в ящиках стола мышам на загляденье расположились обёртки от снеков и несъеденные батончики; мятая одежда бесформенной кучей лежала в кресле и висела на спинке стула, карандаши и маркеры остались небрежно разбросанными по столу рядом с ноутбуком, на исписанных тетрадных листах Шейла увидела кривые рисунки и загогулины, оставленные рукой их хозяйки. Всё это, не считая змей из проводов от выпрямителя и фена, россыпи крошек на полу и на посеревшем от пыли ковре. В последний раз своего пребывания здесь Шейла помнила идеальный порядок и огромную кучу разных милых игрушек. Сейчас комната Доны напоминала скорее коморку в наркопритоне. Лёгкий бардак — естественная и невинная вещь, но жуткая помойка очень и очень явственно кричала о том, что с жителем далеко не всё в порядке. Шейла села на небрежно заправленную кровать и матрас под её весом прогнулся. Дёрнув ногой, она услышала перекатывание жестяных банок и заглянула под кровать. Там её встретили энергетики разных вкусов, в баночках всех цветов и оттенков, целая груда. Чтобы не нарушать идиллию хаоса, Шейла встала и принялась искать другое седалище. Как бы она ни старалась здесь что-то найти, готовый ответ не лежал перед ней во всей своей красе. Дона не оставила предсмертной записки, если не считать тех сообщений, что она написала друзьям в Фейсбуке перед смертью. «Прости меня, пожалуйста, мне так плохо. Я не знала, как поступить, всё это давит. Прости меня, прости меня!» Это значит, что смерть её до нелепого глупа; банальна настолько же, насколько и страшна; как же это свойственно для подростка — покончить жизнь самоубийством. Верно? Шейла не знала основ психологии, но ей всегда казалось, словно всякий такой жест обязан идти в сопровождении с предпосылками, а зная характер Доны, она не постеснялась бы начать своё нытьё про несправедливость жизни и скоротечность времени. «К слову, — пискнула бы она, — никто из вас никогда не хотел прыгнуть с моста? Да я так, просто спросила…» Она бы точно не стала молчать, но вдруг Шейла не желала слушать? Это бесчувственно — искать в комнате подруги доказательства её смерти, а не скорбеть о потере. Почему Шейла не может просто расплакаться? Она правда пыталась, даже состроила печальные глаза, чтобы внешняя грусть перешла во внутреннюю, но слёзы не шли. Бродя взглядом по столу в поисках каких-нибудь душещипательных воспоминаний, Шейла обратилась к ноутбуку. Сев за стол, подключила его к зарядному устройству и открыла стартовую страницу. Та требовательно попросила ввести пароль, но ни один из подобранных наугад не подошёл, поэтому попытки взлома пришлось оставить. Требовательный взор от ноутбука скользнул на раскрытые тетради, в которых Дона записывала домашнюю работу по английскому языку, каждую тему выделяя розовым текстовыделителем. Когда-то, всего неделю назад, Дона сидела за этим столом и записывала домашнее задание. Она пила чай или, может быть, энергетики, маскируя их под чай. Её сердце билось, кожа её покрывалась мурашками от холода; в её голове, как фрукты, зрели планы. Вещи, оставленные в комнате, делали Дону живой, будто бы она всего лишь вышла в туалет и вот-вот вернётся, чтобы дописать параграф и пнуть ногой выкатившуюся из-под кровати банку энергетика. Подперев голову рукой, Шейла ощутила горячую влагу на щеках. На кладбище, провожая картонную коробку с прахом, она не до конца понимала, что Доны больше никогда не будет. Её розовые волосы, глупые идеи и улыбки с щербиной, как и странная одежда, влюблённость в каждую вторую девчонку и тонкий голосок останутся воспоминаниями. Или мемуарами, если Шейла когда-нибудь решиться написать историю своих школьных лет. Тогда она напишет, что всегда любила Дону, невзирая на все её недостатки — а кто вообще в этом мире идеален? Если не брать в расчёт Кензи, то никто. И по этому большому розовому недостатку Шейла будет скучать сильнее всего. Зашуршав носом, полным соплей, Шейла закрыла лицо руками и немного поплакала.

…

Притворив за собой дверь, Шейла направилась в туалет, чтобы привести себя в порядок. По пути в коридор она столкнулась с каким-то парнем в пиджаке, и не сразу узнала в строго-прилизанных волосах некогда кудрявого Муффиса. Он встал, как вкопанный, и изумлённо раскрыл красные, полные влаги глаза. Им пришлось преодолеть высоченную стену неловкости, чтобы заставить себя открыть рты и обменяться хотя бы парочкой слов в отношении всего произошедшего. — Непривычно, что ты без кудряшек, — улыбнулась Шейла. — Кажется, мы тебя никогда таким не видели. — Я подумал, что так будет лучше. — Он шмыгнул носом и потёр его указательным пальцем. — Тебе идёт. Муффис тяжело выдохнул, будто снял с плеч мешок камней, и прижался спиной к стене. Быстро обтёр лицо ладонью, задев при этом уложенную гелем прядь волос, отчего она выпрыгнула из укладки и завертелась на его лбу. Шейла не поняла, хочет ли он расплакаться или ему внезапно стало плохо, а он тем временем нагнетал тревогу своим скорбным молчанием. В конце концов он выдал: — Я же должен был что-то предпринять, чтобы этого не произошло. — Но ты ничего не мог сделать, Муф, — мягко ответила Шейла и он прервал её, выставив перед ней ладонь. — Нет, мог. Мы с тобой могли что-то изменить, Шейла, просто не стали. Игнорировали слона в комнате, понимаешь? И вот — это случилось, а мы делаем вид, словно нашей вины в этом нет, когда на самом деле виноваты в этом только мы с тобой… Я виноват. Шейла прислонилась к стене рядом с ним, глядя на свои ботинки. Из гостиной послышалось недовольное и до боли знакомое: «Ну и ну, чёрт возьми… Ну и ну!» — После того, как мы все поссорились и разошлись тогда, в школе, у нас с Доной тоже что-то расклеилось. За всё это время ни единого раза так и не собрались покурить у меня, как раньше, да я и не предлагал. Думал, всё уже не так будет. Мы же можем… то есть, мы могли только втроём дружить, а вдвоём… да ты и сама знаешь. Бред какой-то. Муффис нервно поскрёб бровь ногтями, а потом нырнул носом в ладонь. — Забей, — выдохнул он, — тебе и так сейчас хреново. Я знаю, что у вас произошло. Все подумали, будто Ванесса копыта отбросила, ты в курсе? Вся школа так думала, некоторые до сих пор сомневаются… — Она… с ней… Э-эм… — Ничего. Какой бы она ни была засранкой, я просто надеюсь, что она выкарабкается. Вы, то есть. Словно находиться в этом коридоре ему невыносимо, он отпрыгнул от стены и быстро пошёл обратно в гостиную, но Шейла успела поймать его за руку и остановить. Муффис даже не обернулся, но встал, не двигаясь с места. — Ты не должен себя в этом винить, — сказала она тихо. — Может быть, мы не самые классные друзья, но неужели мы правда должны брать на себя вину за всё случившееся? Судя по молчанию, которым он её одарил, в его голове выстраивались грандиозного масштаба мыслительные процессы. В конце концов он обернулся, смерил Шейлу влажным взглядом и беспомощно пожал плечами. — Наверное, да. Муффис ушёл, оставляя груз своих раздумий в голове подруги. Шейла обрадовалась этому подарку не меньше, чем машине, переехавшей её сестру в канун Рождества. Поминки не спешили заканчиваться, хотя по всем правилам приличия гости должны начать убывать. Шейла вышла в гостиную и, увидев рыжую копну волос, собранных на голове Сесиль, двинулась в её сторону, но остановилась, завидев знакомую кожаную куртку рядом с ней. Она подошла к столу, для вида стала набирать на тарелку тётины кексы, а до её слуха доносились приглушённые смешки. — Знаете, миссис Армстронг, — улыбнулся Карл Уайтхаус, — если бы мне предстояло выбирать между бесплатным обучением в академии и вашим пирогом, то я был бы вынужден попросить вилку. — Ой, хватит тебе, — хихикнула бестия и легонько толкнула парня в плечо. — Как там твой отец? Я слышала, Говард теперь занимается автомеханикой. — У него всё более чем хорошо. Научился балансировать на двух колёсах. Я серьёзно, дома он настоящий циркач, хоть так и не скажешь. Шейла не могла поверить своим глазам, но захлопав ими убедилась, что Карл здесь и, к сожалению, абсолютно материален. Он обворожительно улыбался Сесиль, заглядывая в её блестящие голубые глаза, и одаривал её стряпню такими комплиментами, что краснеть от них приходилось Шейле. Сесиль отошла обратно к мужу и завела разговор о том, что их племяннице пора обратно в больницу. Воспользовавшись заминкой, Шейла подошла к Карлу и вопросительно выгнула бровь. Чувства негодования и удивления смешались в холодный коктейль и отразились на её лице в виде забавной рыбьей физиономии. — Привет, — поздоровался Карл с надутой от куска пирога щекой. — Что ты здесь забыл? То есть, привет, — исправилась она, — но что ты здесь забыл? — Да я и сам не ожидал здесь оказаться. Просто услышал, что тут можно поесть без спроса и… — Вовремя поняв, что каламбуры на поминках неуместны (по крайней мере в этот раз), Карл поднял одну руку вверх и молча извинился. — Прими мои соболезнования. Вы с Доной были подругами? Мне жаль. Нет, правда, терять друга это… в общем, лучше яйца нахрен отдавить, чем друга потерять. Эээ, ну… яиц у тебя нет, но… в общем, ты поняла. Мне жаль. Наверное, ожидать большего от Карла Уайтхауса не приходилось, и Шейла просто кивнула. — Главное не говори то же самое её родителям, — посоветовала она и Карл согласно качнул головой. — Мне до сих пор не верится в это. Она ведь ничего нам не сказала. Она даже не намекнула, что собирается выкинуть нечто подобное. Они молча стояли у стола. Шейла оглядывала ополовиненные миски с едой, а Карл дожёвывал содержимое своей тарелки. Словно какая-то неведомая сила одновременно позвала их, они обернулись и увидели на другом конце гостиной Кензи. На его грудь упала красная девчачья голова: Мария, некогда девушка Доны, в безутешных рыданиях мочила его чёрный костюм, а тот сочувственно хлопал её по спине. Видно, что Кензи стал всего лишь случайной жилеткой, попавшейся под руку, но свою роль играл с благородством, хотя время от времени неловко озирался по сторонам. Завидев Шейлу, пожал плечами. — Как сестра? — спросил Карл как бы невзначай, но Шейла услышала в этом коротком вопросе намного больше, чем он хотел бы. — Она пока не пришла в себя. Доктор Робинсон не делает никаких прогнозов, или просто Сесиль с Конрадом не хотят говорить мне о них… — Она… — В коме, — закончила она и Карл, сжав губы, кивнул. — Страшное слово какое-то, да? Будто бы всё совсем плохо… — Ну, хорошего в этом точно мало, — заметил он, проглатывая последний кусок пирога и, удовлетворившись этим, откладывая тарелку. Повисло недолгое молчание, за время которого они вместе успели поразглядывать фоторамку с изображением некогда счастливой, но ныне почившей. Шейла поддавалась воспоминаниями, в то время как Карл преследовал идеи исключительно эгоистичные. Собственно, они и привели его сюда. — Хочу с тобой кое о чём поговорить, — начал Карл. — Но не сейчас. Судя по твоему виду, потрепало тебя конкретно. На такое замечание любая нормальная девушка бы оскорбилась. И Шейла оскорбилась (она ведь причисляла себя к нормальным). Ей жутко, аж язык зачесался, хотелось ответить ему: «Себя-то давно в зеркало видел?!», но как бы она ни пыталась зацепиться взглядом за какой-нибудь его изъян, натыкалась только на стройную фигуру, облачённую в чёрное, и смазливую мордашку того самого типа парней, от которых нельзя ждать ничего, кроме беды и разбитого вдребезги сердца. — И что, ты предлагаешь нам нормально говорить после такого заявления? — спросила она, прикладывая титанические усилия для того, чтобы не надуться, как ребёнок. — Да. Но потом, когда придёшь в себя. Хочу кое-что обсудить. Кое-что очень, как мне кажется, важное. — Он протянул ей свою руку. — Я запишу тебе свой телефон. Позвони, как будешь готова к этому. Шейла сжала губы, но достала телефон и протянула его Карлу. Тот быстро забил свой номер в её список контактов, даже не оглянувшись на Кензи. Это заставило подумать о том, что он действительно хотел всего лишь поговорить, а не склонял таким образом к какому-нибудь свиданию. — К чему мне быть готовой? — шепнула она. — Не «к чему», а «когда», — пояснил он, вызывая только больше вопросов. — Мне ведь нужно знать! — Много будешь знать — плохо будешь спать. Карл ухмыльнулся, совершенно не обращая внимание на то, в какой полу-транс, полу-ступор его высказывания вводили Шейлу. Она, ещё не отошедшая от сотрясения, едва ли могла обрабатывать в своей голове что-то умнее банальных фраз сочувствия. Потом Уайтхаус подошёл к рамке с фотографией Доны, взял её и покрутил в руках. Пригляделся повнимательнее и с видом убеждённого скептика дёрнул бровями. Хотелось спросить: «И чего тебе удалось обнаружить на фотографии, умник?», но он ответил раньше, чем вопрос успел созреть и слететь у Шейлы с губ. — Ты сказала, что Дона даже не намекала вам о том, что собирается выкинуть нечто подобное. — Он передал рамку Шейле и та, внимательно всё осмотрев, ничего не заметила. Тогда он ткнул указательным пальцем в фотографию. — Руки. Видишь, что там? — Царапины? — ответила она. — И что с того? Она играла с этой собакой во дворе. — Ну да. Если собака при этом держала в зубах лезвие от бритвы, например, то вполне вероятно, что виновата она. Шейла подняла глаза на Карла. Тот флегматично пожал плечами, всё ещё вглядываясь в фото. Ровный ряд еле-заметных, из-за качества фото, полосок проходили вдоль всего предплечья. Их было немного, штук пять или шесть, и выглядели они аккуратно, поэтому вряд ли их могло оставить животное.

…

Тем же составом, что и утром, Шейлу отвезли обратно в больницу. В салоне играла дерьмовая музыка из радио, в то время как Армстронги в безжизненном молчании пялились на дорогу. Если бы не Кензи и его подбадривающая улыбка, Шейла рисковала сойти с ума. Из-за больничных стен и лекарств волосы пропитались специфическим запахом: едкий и горьковатый аромат препаратов не могли заглушить даже ядерные духи Сесиль. Возвращение в школу стало заветной мечтой. Пусть Супремент и жил по своим людоедским правилам, зато всё там казалось родным и привычным. По крайней мере, в школе никто не заставлял писать в баночку через утро и терпеть иглоукалывания для сдачи анализов. С тех пор как соседку Шейлы выписали перед Новым Годом, она лежала в палате одна. Сесиль помогла ей переодеться в пижаму и тапочки, после чего в палату с их разрешения вошёл Конрад и уронил своё грузное тело с необъятным пузом на пустую койку. Задумчивую тётю, казалось, ничто не могло вывести из душевного равновесия, но она внезапно встрепенулась, как птица, и принялась менять постельное бельё. Кензи она попросила помочь, а племяннице сказала немного подождать. Чтобы не терять времени, Шейла отправилась на прогулку по отделению. Бродить по коридорам прежде ей не приходилось — большую часть своего осознанного пребывания здесь она спала. Первая точка интереса посетила её голову как нечто само собой разумеющееся. Блок интенсивной терапии находился на этаж выше, и пусть внутрь никого не пускали, Шейла хотела глянуть хотя бы одним глазком. Ей было бы достаточно встретиться даже с тенью сестры или её призрачной проекцией. Поднявшись на лифте, Шейла вошла в реанимационный блок, но почти сразу поняла, что не знает, куда идти. Медсестра подсказала, что посещения на время запрещены и ей пришлось сиротливо сидеть на стульях возле кофейного аппарата в ожидании какого-нибудь чуда. Да, Ванесса жива, но её пребывание в этом мире стало представлять из себя исключительно физическое присутствие, и это никоим образом не скрашивало сложившуюся ситуацию. Сесиль не рассказывала, как Ванесса выглядела после аварии. В голове у Шейлы до сих пор стояла картина выгнутой в обратную сторону ноги, испачканных в крови вещей. Ванесса лежала на асфальте в неестественно-страшной позе, слепо взирая приоткрытым глазом на мир, пытающийся убить её в такой важный период жизни. Что, если она не проснётся? Или проснётся через двадцать лет и поймёт, что теперь жизнь изменилась, да и она постарела? Что, если она лишилась ноги, но Сесиль не рассказала об этом, чтобы не шокировать Шейлу? Пусть Ванессу не убила машина, но невозможность вернуться в спорт покажется ей участью намного хуже смерти. Больше смерти своей сестры Шейла боялась того, что та проснётся, но уже другой. Представления, в которых извечно в боевом настрое, — готовая свернуть не только горы, но и Землю с её оси — Ванесса с капающей с губы слюной и писающая под себя — вот настоящий ужас! Смогут ли Мэй-Армстронги принять такую судьбу и смириться с ней? Или Ванесса будет одним только взглядом умолять оставить на её лице подушку и уйти, дабы избавить её от мучений, а Сесиль с Конрадом сделают вид, будто ничего такого не заметили и отправятся спать, чтобы следующим утром обнаружить бездыханное тело своей парализованной племянницы — когда-то подающей надежды спортсменки. Такой расклад больше напоминает фильм-трагедию с оставляющим осадок финалом… С другой стороны, Ванессу можно было бы посадить в кресло, приставить к ней забавную сиделку-афроамериканку из трущоб и отправить вместе с ней в художественную галерею . В таком случае всё может кончиться даже неплохо. Рядом с Шейлой кто-то сел, но погружённая в свои мысли она не обратила на это внимание. Её взгляд приковала к себе белая больничная плитка на стенах. Интересно, Ванессе снится что-нибудь? — Интересно, Ванессе снится что-нибудь? — голос прозвучал словно из пустоты. Да, именно таким вопросом Шейла решила себя озадачить, хотя и понимала — нет, в коме, обычно, снов не наблюдают. Она нахмурилась и дёрнула головой, будто осознала наконец, что пустота только что с ней заговорила. Её внутренний голос прозвучал точно также, как и «внешний», вот только отчего он внезапно стал мужским? Шейла глянула на место рядом с собой и обнаружила парня. Лицо его казалось отдалённо знакомым. Извилины переворачивали всю картотеку данных в попытках вспомнить, где же они раньше виделись. — Глупо, наверное, прозвучит, — начала Шейла, — но я подумала о том же самом. Он улыбнулся по-кошачьи и лицо его, без того симпатичное, стало в миллион раз притягательнее. Шейла и раньше видела красивых парней. Она могла назвать Карла Уайтхауса симпатичным, могла без зазрения совести отдать Майку — их секс-символу из футбольной команды — титул «мистера Вселенной»; Кензи Крамер и его большие угольно-чёрные глаза возглавляли её ТОП «привлекательности». До этого дня. Парень перед ней был симпатичным до одури, до капающей с губ слюны или прыгающих в зрачках сердечек. И дело, может быть, вовсе не в правильности его черт и белоснежности безупречно ровных зубов, просто когда он улыбался, его улыбка вонзалась в сердце и якорем застревала в нём. В одном ухе его блестели серебряные кольца серёжек, а в карамельного цвета волосах белела выкрашенная прядь волос. Сначала Шейле показалось, что она спит и видит странный (но приятный) сон. А потом симпатяга шмыгнул носом, чем вернул её в реальность. — Чёрт, — выдала она, — да ты настоящий. Видимо, это замечание застало парня врасплох. Он неловко хихикнул и кивнул, отпивая кофе из маленького бумажного стаканчика. — Я многое слышал в свой адрес, но такое — впервые. Шейла попыталась извиниться, ссылаясь на своё сотрясение, но прелестный незнакомец очень понимающе отвечал: — Ничего страшного. А по поводу снов… нет, наверное, всё же, не снятся, — заключил он, понизив голос. — De toute façon, я читал про кому в… интернете. Шейла наконец смогла понять, отчего его речь кажется такой странной. Он говорил хорошо, но сквозь слова просачивался незнакомый акцент. Не то что бы южный, скорее иностранный. И вдруг, по велению некого алгоритма складывающихся в голове ассоциаций и воспоминаний, Шейла пришла к выводу, что точно видела это лицо раньше, а потом её настигло просветление и ореховые глаза широко раскрылись. Лицо его за годы вытянулось, а скулы заострились; естественные метаморфозы превратили милого мальчика в юношу, но она точно знала, кто именно сидел перед ней. Она спросила: — Эшер? Это ты? — Я всё думал, узнаешь ты меня или нет. Salut, Шейла! — Боже мой! Столько лет прошло, а ты… Что ты здесь делаешь? Я даже не знала… где тебя носило столько лет и почему ты… А знаешь, что говорили? Что ты уехал в другой штат или страну, но мы так и не узнали, куда именно. — Это долгая история. Люди всегда так говорят, если не хотят делиться случившимся, и Шейла, поняв это, не стала давить. Хотя ей жутко интересно, куда их старый друг запропастился на целые годы и почему появился так внезапно, буквально выпрыгнув из ниоткуда, как чёртов белый кролик. — Хотя у меня есть время, чтобы рассказать, — внезапно выдал Эшер и Шейла развесила уши. История получилась довольно короткой и не пестрящей подробностями. Плюс ко всему в повествование постоянно, хоть и случайно, вклинивались слова или целые предложения на французском. «Как это будет по-английски? — спрашивал он время от времени и неловко чесал ладони. — Ну надо же, точно! — смеялся Эшер, — Я помню, просто забыл!» Все эти годы он провёл в Марселе, изредка катаясь в Париж и обратно. Другая часть Европы оказалась для него совершенно неинтересной, хотя однажды ему не посчастливилось отправиться вместе с бабушкой и дедушкой в Италию и пролежать в отеле целую неделю с ужасной температурой и болью в горле. Из первой школы, в которую его определили, Эшера выгнали за неподобающее поведение. Ничего особенного, всего лишь вечные прогулы, полная незаинтересованность в процессе обучения и полнейшая заинтересованность в девочках. Дедушка с бабушкой рассвирепели настолько, что стали контролировать каждый его шаг, но быстро осознали свою беспомощность и вскоре отдали Эша в частную школу-интернат для юношей. По их расчёту, там его ничего не должно было отвлекать от учёбы, особенно красивые девочки, но они не учли того, что красивые мальчики заинтересовали его не меньше. — Ааа, — протянула Шейла, — так тебе нравятся…? — Нравятся, — спокойно ответил Эшер. — А девушки… То есть… — И они тоже. Тебя это смущает? — Вовсе нет, с чего бы? Но Шейла пыталась представить, смутит ли подобное Ванессу, когда она придёт в себя? Её отношение ко многим вещам оставалось сугубо негативным, и уж если она не попытается охаять его за вкусы, то точно захочет придушить за внезапное возвращение. Оставалось надеяться только на то, что до откровенного рукоприкладства дело не дойдёт или что Эшер действительно хорошо бегает. — Жаль, что ты не объявился раньше. Наверное, Ванесса была бы рада тебя услышать, вы ведь так хорошо дружили в детстве. — Слова её не звучали хоть сколько-нибудь ободрительно и Эшер заметно потускнел от услышанного. Куда-то подевалась его волшебная кошачья улыбка. — Ты решил приехать после того как узнал, что произошло? — Ну, это… — Длинная история? — пошутила она и Эш кивнул. — Да. Но если ты хотела узнать, волнует ли меня Ванесса, то да, до сих пор очень волнует. Почему-то после случившегося я почувствовал себя виноватым, словно мог предотвратить это. Шейла понимала его как нельзя лучше, но говорить о том, что только что приехала с поминок своей некогда лучшей подруги, не стала. — Даже хороший друг не может повлиять на подобные вещи. Они просто случаются. — Je sais, но кажется, будь мы рядом, всё могло повернуться совсем иначе. Разве нет? Но, может быть, ты права. Потом он буркнул что-то по-французски и допил свой кофе, выбрасывая стаканчик в урну. Да, Шейла прекрасно понимала, каким разбитым себя мог почувствовать Эшер, если бы Ванессы в тот вечер не стало. И если он приехал сюда и сидел, как караульный, возле реанимации, с полным пониманием, что никто и никогда не пустит навестить её, то его ввергала в ужас одна только мысль об умирающей на грязном асфальте Ванессе, которая так никогда и не узнала бы, насколько дорогой была для кого-то. Как романтично! Шейла бы могла с умилением разглядывать печаль на его лице, если бы её саму не поразила странная ревность. У Эшера ещё есть шанс всё исправить. Ванесса поправится (обязательно поправится!) и он объяснится перед ней, как полагается хорошему другу. Расскажет, почему уехал и не напоминал о себе столько лет; у Шейлы же такой возможности больше нет. Она никогда не сможет сказать Доне, почему всё это время стояла в стороне. Шейла заметно поникла, сама того не осознавая. В попытках как-то её приободрить, Эшер потянул свою руку к её лицу, чтобы заправить за ухо прядь волос, выбившуюся из причёски. Стоило его пальцам коснуться каштанового шёлка, как Шейла вскочила со своего места, словно бежала от убийцы. Она широко распахнула глаза и одарила Волатти злым, требовательным взглядом. — Что ты делаешь?! — возмутилась она так, точно он полез ей в трусы. Эшер явно перепугался и вскочил следом, примирительно выставив руки перед собой. — Прости, я не думал, что ты так отреагируешь! У меня это вошло в привычку, и я даже не подумал… Прости меня, Шейла, мне не нужно было тебя трогать. Такая реакция и впрямь показалась чересчур и пыл быстро сошёл, сменяясь конфузом. В этом маленьком жесте не было ничего ужасного, тело отреагировало само, как по указке. Шейла даже не успела сообразить, что делает. Она обхватила прядь своих волос потной ладонью и с неприязнью пропустила её меж пальцев. «Ты так похожа на свою сестру». Чёртов Бруксон сумел добраться до неё даже здесь! — Ничего, — выдохнула Шейла, — всё нормально. — Правда? Я поступил дерьмово, pardonne-moi . Может, поедим где-нибудь? Чтобы я мог… сгладить вину. Где-нибудь неподалёку, чтобы ты не сильно напрягалась. — Эшер, правда, всё в полном порядке! — Это за мой счёт. Отметим… встречу, а? Я хочу. Пожалуйста. Улыбка тронула его лицо и вкупе с виноватыми глазами и жалобно выгнутыми, как скобочки, бровями, это превратилось в оружие массового поражения. Франция многое потеряла с его уходом. Шейла ещё какое-то время пыталась убедить Эшера в том, что не случилось ничего, требующего таких извинений, но он настаивал. К тому же он предложил покормить её за свой счёт — от такого отказываться глупо. Она согласилась, чем заставила его бархатисто рассмеяться. — Классно! Мне так давно хотелось выйти куда-нибудь в компании! Куда-нибудь, где мне не светит получить… — Эш резко запнулся, словно чуть было не ляпнул лишнего, и продолжил уже медленнее и осторожнее. — После приезда я почти никуда не ходил. — Раз так, то я покажу тебе одно крутое местечко. Там делают неплохие сэндвичи, да и всё остальное — тоже. — Во-сколько мне заехать? — В полдень. Встретимся у входа! Они расстались слегка топорно, как два подростка, которые не знают, куда им деть свои руки. Когда они обнялись, Шейла ощутила свежий аромат одеколона, исходивший от Эшера, и всю дорогу до своей палаты не могла избавить от него свои ноздри. Когда она вошла то увидела похрапывающего на пустой кровати Конрада. На её же кровати сидели Сесиль и Кензи. Они тихо, чтобы не будить дядю, переговаривались о чём-то и выглядели при этом совсем уставшими. — Я помешала? — Шейла улыбнулась и втиснулась между ними, разводя руки и обнимая сразу двоих. Кензи качнул головой, а Сесиль клюнула племянницу в лоб. Такие милые, чудные, удивительные и любимые — Шейла могла придумывать для них сотни и тысячи эпитетов каждый день, но они не могли выразить всю её благодарность. Кензи, бедный Кензи бросил свою семейную поездку в Европу, чтобы побыть с ней, чтобы контролировать происходящее. Когда Шейла не могла даже сходить в туалет без посторонней помощи, он воинственно оберегал её беспомощную тушу, как верный рыцарь. Один раз даже покормил её с ложечки! Когда организм снова обрёл возможность совершать обыденные телодвижения, Шейле уже не нужен был тщательный присмотр, но даже так Кензи ежедневно навещал её. Делился новостями, веселил её или задерживался на час-другой, чтобы посмотреть несколько серий «Сверхъестественного». Кензи нельзя назвать фанатом фильмов или сериалов, он далеко не из тех гиканов, что вдоль и поперёк муштруют лор «Звёздных Войн», оттого их совместные кино-часы казались особенно значимыми. После его ухода Сесиль обычно стреляла глазками с намёками на замужество, но Шейла делала вид, словно ничего не замечала. Разомкнув объятия, Шейла посмотрела на тётю. — Поможешь мне подстричься? — Сейчас? — удивилась она. — Да. — Может быть, съездим в салон? Там тебе точно сделают что-нибудь приличное, а то я со своими руками… — Мне бы хотелось сейчас. Пожалуйста. Единственной рекомендацией Шейлы после того, как ножницы оказались найдены и приведены в боевую готовность, было: «как можно короче». Они постриглись в больничном туалете перед большим зеркалом. Глухой хруст. Потом: «Клац-клац-клац». Густой пучок каштановых нитей оказался в руке, как отдельная часть тела; всё равно что оторванная рука, некогда принадлежавшая ей, но теперь чужая. Шейла глянула на своё отражение. Лицо, пожалуй, слишком уж серьёзное и напряжённое, поэтому она попыталась ободрительно улыбнуться самой себе. Сесиль пожаловалась на тупые лезвия ножниц и сделала несколько заключительных штрихов. Клац-Клац, и победоносная улыбка вытянула её пухлые губы. «Ну вот и отлично. Если мой босс-говнюк решит меня уволить, то я пойду работать в салон красоты!» Сесиль пыталась развеселить Шейлу, но та, как под гипнозом, продолжала глядеть на обрывки прошлого в своих руках. Прощай, гадкий Бруксон! Прощай прошлое! Она улыбнулась самой себе. Привет, Шейла!