Дожить до выпускного. Часть II

Если бы телефон Шейлы не запустил оглушительную волну неприятной мелодии, то она проспала бы до самого обеда: в домашнем спа у Андерсов тепло и темно, а после изнуряющей ночи тело требовало отдыха. Еле раскрыв глаза, Шейла приняла решение сменить рингтон. Было бы забавно настроить его на что-то в стиле Ванессы: «какая-то сука звонит, подними уже свою хренову жопу!» Она пыталась нащупать телефон, но под руку ей попадался только Кензи, с которым они уснули на массажном столе. Вдвоем они напоминали двух слипшихся эмбрионов, потому что сил найти какое-нибудь другое лежбище у них посреди ночи не осталось. Шейла соскочила на пол под сонное ворчание своего бойфренда, быстро нашла свои трусы и натянула их на задницу. Это показалось ей жутко неловким, и она прикрыла грудь одной рукой в поисках сначала одежды, а потом и телефона. Абонент на другом конце словно нарочно старался вывести Шейлу из равновесия, и ей хотелось крикнуть ему: «заткнись, заткнись ради Бога!» Достав телефон, она увидела имя Сесиль на дисплее, и нервно ответила: — О, я здесь, я здесь! — Пожалуй, слишком нервно. — Что случилось?! Что-то случилось? Голос тёти звучал спокойно. Она радостно заявила, что едет в больницу. Ничего радостного в этом Шейла не увидела, пока тётя не объяснилась. — Ванесса пришла в себя. — Пауза, которую Сесиль выждала специально, чтобы её племянница успела осознать происходящее с бодуна. — Доктор Робинсон разрешил ненадолго навестить её, поэтому я хотела дождаться тебя, чтобы мы поехали к ней вместе. И где тебя носит, мадмуазель? Раздался тяжёлый и хриплый голос Кензи. Он казался настолько на себя не похожим, что Шейла вздрогнула. — В чём дело? Кто тебе звонит? — Это Сесиль, — прошептала Шейла, и Сесиль несдержанно хохотнула прямо в трубку. — Доброе утро, Кензи! Как вам спалось? — Доброе утро, миссис Армстронг. Кензи удовлетворённо улыбнулся, будто выполнил какую-то важную работу, и снова лёг спать, но нейроны мгновенно послали сигнал всему телу и заставили подпрыгнуть на кушетке. Он чуть не влетел в потолок и стал натягивать на себя штаны, как если бы Сесиль застала их голозадыми в этой самой комнате. — О, миссис Армстронг! — Кензи кашлянул, ударился коленом о кушетку, сцепил зубы и подлетел к Шейле, чтобы говорить прямо в её телефон. — Здравствуйте. То есть, как вы? Шейла в порядке, я всю ночь был с ней. — Он зажмурился. — Не то что бы… мы всего лишь… — Понятно, — перебила его Сесиль, и Шейла поняла, что та едва сдерживает смех. — Не подвезёшь Шейлу до дома? Мы поедем с ней в больницу. Ванесса пришла в себя! — О-о-о, — протянул он, будто бы эта новость избавила его от долгих мучений. — Это здорово, отлично, как она? Да, я подвезу Шейлу, конечно. Скоро будет. В лучшем виде. Сесиль бросила трубку раньше, чем неловкое молчание успело бы вторгнуться в разговор, и Шейла была уверена, что где-то там её тётя укоризненно мотнула головой и от души посмеялась. Кензи же выглядел так, словно его застали за чем-то непристойным. Шейла решила его успокоить: — Она знает, что мы этим занимаемся. Но сделала только хуже. Покраснев, Крамер ошарашенно взглянул на неё. Вкупе с взлохмаченными от сна волосами он стал выглядеть попросту комично. — А Конрад? — спросил он осторожно. — Думаю, он догадывается. Для Кензи, впрочем, как и для Шейлы, войти в мир половой активности казалось одновременно приятно и неудобно. Это здорово только до тех пор, пока в вопросы полового воспитания в очередной раз не вмешиваются законные опекуны с неуместными темами о преждевременной беременности и контрацепции. Шейла стала поспешно одеваться и сказала: — Сесиль просто советовала нам предохраняться, чтобы на её голову в очередной раз не свалилось спиногрызов. Кензи, застёгивая рубашку, не мог не согласиться. — Спиногрызы нам пока действительно ни к чему… Они приводили себя в порядок уже по пути наверх. Освещённый утром коттедж представлял из себя крайне печальное зрелище: гирлянды змеились по полу, разноцветные конфетти застилали пол, по углам лужи алкоголя и, вероятнее всего, продукт желудочной переработки, не нашедший естественного пути выхода. На лестнице, ведущей на второй этаж, лежал парень в мокрой университетской футболке и чесал щёку во сне. Виолетта спустилась на первый этаж, втирая в кожу увлажняющий крем. Несколько мажоров — потрёпанных, как беглецы с американских горок — сидели на диванчиках в гостиной. Один из парней пил что-то из стакана для мартини. — Виолетта, — позвала девушка в измятом синем платье. — Что за хрень ты творишь? — Вечеринка вечеринкой, — пояснила она, вальяжно прохаживаясь перед ними, — но пятиступенчатый уход за кожей сам себя не нанесёт. Я не хочу к двадцати годам иссохнуть и быть похожей на двадцатипятилетнюю старуху. — Хотите в клуб? — спросил Оскар Скотт, взмахнув своим бокалом для мартини. — Давайте поедем в клуб. — Сейчас девять утра, Оскар. — Девушка в синем закатила глаза. — И что? — Все клубы закрыты. — Поехали в «Асайлум», — не унимался он. — Я знаком с администратором. Мы просто выпьем там и чего-нибудь примем, а потом поедем домой. Хорошая же идея. Но девушек это предложение нисколько не обрадовало. Виолетта начала копаться в своей сумочке в поисках крема для кожи вокруг глаз. Потом девушка, одетая полностью в белый, с вытравленными в пепельный цвет волосами, подала голос: — Поехали! — Она улыбнулась, но даже Оскар не обратил на неё внимания, и она неуютно поёжилась. — Ну а вообще-то мне всё равно. А ты, Оскар, слишком часто ошиваешься в «Асайлуме». — И что? — пренебрежительно бросил он. — И то. — Мажорка в синем закинула одну руку на спинку дивана. — Ты каждый раз уходишь оттуда под утро в состоянии дерьма. Рано или поздно какой-нибудь парень поймёт, что тебя можно поиметь, и пырнёт тебя под ребро. — Не будет такого, Камилла, — улыбнулся он и сел поближе к ней, тем самым отдаляясь от мажорки в белом. — А тебе, кстати, не помешало бы последовать примеру Виолетты. Это что, морщина? Камилла со всей силы треснула Оскара по плечу и тот зашипел, как змея, потирая ушибленное место. В это время из спа поднялись Шейла с Кензи, перебросились парой фраз и рванули на выход.

…

Когда Шейла с Сесиль приехали в больницу, доктор передумал пускать к Ванессе посетителей и назначил им время на следующий день. До самой ночи в доме Мэй-Армстронгов царила неспокойная атмосфера. Впервые за десять лет пирог у Сесиль подгорел в духовке, а Конрад казался неестественно хмурым, даже перестал бубнить себе под нос своё фирменное «ну и ну». На следующее утро Сесиль волновалась, как первокурсница перед важным экзаменом: она вспотела, а руки её то и дело сжимали тёплую ладонь Шейлы с такой силой, что та просила тётю попридержать коней. «В самом деле, — думала Сесиль, — ничего страшного. Доктор Робинсон сказал, что она почти в порядке. Почти. Что, чёрт его подери, значит это почти?» Медсестра — довольно крупная во всех пониманиях женщина с каменным лицом и квадратной челюстью, похожая на статую Моаи — серьёзно предупредила посетительниц не затрагивать темы, способные вывести пациентку из равновесия. Если учесть, что даже в лучшие годы Ванессу из равновесия могло вывести что угодно, это казалось невозможным, но Сесиль с Шейлой кивнули. В блоке интенсивной терапии шумно. Шейла с ужасом вслушивалась в шарканье шагов медсестёр, болезненные стоны за дверьми в палаты и шуршание аппаратов. Когда они вошли к Ванессе, раздалось оглушительное пиликанье кардиомонитора. Прямо как в фильмах, подумала Шейла, и поглядела на ровный ритм сердцебиения, представляющий из себя вздымающиеся холмики цветных линий на дисплее. В нос ударил запах лекарств. Ванесса казалась ничтожно маленькой и болезненной, как недоношенный гомункул, и от её вида хотелось только плакать. Мысли текли тяжело, как густая патока, но Ванесса всё же собрала их в одном месте, сформировала в слова и хрипло спросила: — Кто вы? Когда человек касается электрических проводов, происходит короткое замыкание: ток струится по мышцам и заставляет их судорожно сжаться, отрезая любые пути к спасению. Мозг может умереть мгновенно. Такие же чувства испытали Сесиль и Шейла. Они держались за руки, будто две маленькие, брошенные посреди пыльного шоссе девочки, и не могли пошевелиться, как если бы обе наступили на оголённый электрический провод. Медсестра тоже выглядела ошарашенной. Этого Шейла и боялась всё время — её сестра перестанет быть её сестрой. Эта нездоровая мысль бродила в голове с момента пробуждения, клевала мозг, буравила в нём дыры. «Да, так и должно было произойти! — усмехалась она. — Так и должно было произойти!» Горло у Шейлы сжалось, язык прилип к нёбу. — Да ладно. — Слабый голос Ванессы не мог заглушить даже пиликанье аппаратов. — Я… прикалываюсь. Она стала смеяться, но смех её напоминал покашливание умирающего ворона. — Боже мой! — воскликнула Сесиль и подбежала к койке, сжимая кулаки. На лице её противоречивая смесь злобы и радости. — Я прибью тебя, Ванесса Мэй, за такие приколы! — В очередь, — вяло отшутилась она и закрыла глаза. Медсестра смерила свою пациентку взглядом, далёким от сострадания, фыркнула, и вышла из палаты. Шейла подошла к своей двойняшке поближе, и крепко взяла за руку, чувствуя, как вялые пальцы едва сжимаются в объятиях её ладони. Все внутренние органы Шейлы поразила странная дрожь, мокрый холодок прошёлся по затылку, но она ничего не сказала и попыталась ободряюще улыбнуться.

…

Ванесса жаловалась на грубую медсестру с каждым днём всё яростнее. — Вот ведь долбанная сука. Она ненавидит меня, я знаю. Я всегда прошу принести мне ванильный пудинг, но она каждый раз приносит шоколадный. Ей просто нравится наблюдать за моими страданиями. Из-за этих яростных припадков сердце её заходилось в сумасшедшем танце, если судить по кардиомониторам, но Шейла не могла противиться этой злости, потому что в такие моменты тусклые голубые глаза начинали блестеть, а щёки — розоветь. Когда Ванесса злилась, то начинала выглядеть живее, а стоило ей отвлечься на что-то «положительное» — на попытки Сесиль пошутить или её обещание свозить племянниц в Аппалачи в августе — то она мгновенно становилась прозрачной, как ситцевое покрывало. — Мне вот больше нравится шоколадный пудинг, — сказала Шейла и улыбнулась, а Ванесса без доли юмора прошептала: — Я и так знаю, что у тебя нет вкуса. Сесиль эта злоба тоже успокаивала. Если старшая её племянница брюзжит, как старая собака, значит, возвращает себя прежнюю. Ей это казалось действительно важным из-за того, что последние месяцы давались Ванессе особенно тяжело, а ещё из-за того, что Сьюзан Маккален, тренер женской сборной, так и не встретилась с ней после Рождества. Хотя Ванесса никогда не спрашивала ни о ней, ни о бейсболе — будто бы любой намёк на спорт для неё внезапно приобрел какой-то тревожный оттенок — взгляд её метался, а мысли не могли осесть в голове и змеями перекатывались от одного полушария к другому. Ванесса с Шейлой от нечего делать принялись за книги по школьной программе: в то время как Ванесса лежала и глядела в окно с видом на белое небо, Шейла сидела рядом, с книгой на коленях, и мирно читала. Когда примерно четверть «Моби Дика» уже осталась позади, Ванесса показательно вздохнула: — Если ты продолжишь, я приложу все усилия для того, чтобы встать и выброситься в окно. — Она не такая уж и плохая, — сказала Шейла и покрутила книжонку в руках. — Но по правде говоря, я сама не дочитала её до конца. — Это самая худшая книга из всех, что мне приходилось читать. — Ты никогда не читала книги, — упрекнула младшая. — Тогда это самая худшая книга для того, чтобы начать читать! Разве что ты не хочешь отвадить меня от чтения на всю оставшуюся жизнь. — Ванесса вздохнула и поглядела вниз, на свои вялые руки и дряблое тельце. Под одеялом вздулся остров гипса: в нём нога с недавних пор стала жутко чесаться. Ей хотелось сказать что-то, но слов не находилось; она хотела расплакаться, но организм не мог набрать слёз, поэтому ей пришлось повернуть голову обратно к окну и мрачно прошептать: — Отстойно, что телека нет.

…

Настроение у Ванессы портилось быстро, и она часто просила всех уйти из палаты, даже когда Сесиль или Шейла неслись к ней с другого конца города. Им приходилось разворачиваться и ехать обратно, что вызывало поначалу непонимание, а позже и раздражение. Если таким образом Ванесса стремилась ввергнуть весь мир в злобу, чтобы все чувствовали то же, что и она, то у неё получалось. Прошла неделя после её пробуждения, и совершенно ничего не поменялось. За это время Ванесса должна была начать выздоравливать, но она становилась только белее и стремительно худела, а настроение её портилось всё больше. Страшнее всего она переживала боли в спине. В дни таких приступов она приходила в такое неистовство, что медсестрам приходилось срываться на крик. Мистер Робинсон назначил ей успокоительное, и она целые дни проводила между сном и бодрствованием, выглядела вялой. Шейла знала, как плохо думать об этом, и действительно корила себя, но внутренний голос твердил: «её пробуждение принесло всем только больше проблем». А если бы в тот раз Ванесса не пошутила и действительно потеряла память? Изменилась бы она в лучшую сторону? Стала бы другим человеком? Мысли об этом порой заходили слишком далеко, превращаясь в навязчивые грёзы о несбыточном. Вот личность Старой Ванессы оказывается подчистую стёрта с жёсткого диска её мозговой коры, и Шейла с Армстронгами учат её быть хорошей сестрой и доброй племянницей. Да, она бы стала совсем другим человеком… но разве так уж это плохо? Одним вечером, когда Шейла сидела в гостиной с книгой по биологии в тщетных попытках нагнать школьную программу, к ней на диван подсела Сесиль. Это казалось невозможным, но тётя выглядела жутковато, и волосы её из огненно-рыжего шёлка превратились в бурую паклю, утратив весь блеск. Голубые глаза потускнели, морщины возле губ и на лбу засели так глубоко, что та превратилась в старуху. Сесиль ничего не сказала. Она просто смотрела в экран выключенного телевизора, но Шейла, протиснув свою ладонь под её, решила поддержать: — Всё будет хорошо. Мы с Ванессой договорились после её выписки куда-нибудь поехать. — Правда? — бесцветно спросила она. — Куда? — Она хочет для начала заехать в Макдональдс и купить там ванильный макфлури. Без шоколада. — Шейла вспомнила редкую сестринскую улыбку, и с каким подозрением она провожала медсестру-Моаи, когда та во время этого разговора выходила из палаты. — Потом она хочет попутешествовать. Устроить «мотельный заезд». Снять какую-нибудь машину и ехать так до самой Флориды, по пути останавливаясь в самых паршивых мотелях с крысами, клопами и сумасшедшими хозяевами. Правда, она не сказала, кто из нас поведёт, потому что водительских прав мы так и не получили. — Шейла улыбнулась. — Потом я предложила нам действовать так, как мы договорились перед Рождеством, и поехать в Нью-Йорк, но она сказала, мол, успеем ещё, и… — Завтра ей сделают плановую операцию, — повседневным тоном вставила Сесиль. — Врач сказал… что же там? Низкий тонус мышц. Ты заметила, какие вялые у неё руки? Конечно же она заметила, потому что это пугало сильнее всего. Пальцы Ванессы походили на ледяных червей. И, что самое странное, она ни разу не попыталась дать Шейле подзатыльник. — И что же… — промычала Шейла. — Она?.. — О, мистер Робинсон сказал, что она сможет пользоваться руками. И потом, после лечения и физиотерапии, ногами. Сесиль замолчала, а Шейле захотелось заорать во весь голос: «скажи это наконец!» — Она больше не спортсменка, — сказала тётя и расплакалась.

…

Ванесса рассказала, что ей снился сон, в котором они с отцом разговаривали о бейсболе. Роберт был полностью уверен в состоятельности удачной спортивной карьеры своей дочери и предлагал после того, как она проснётся, пойти и поесть с ней в какой-нибудь забегаловке. Шейла слушала пересказ этого сна, но думала только о Сесиль, с которой они провели целый вечер в обнимку, а ещё о счетах за лечение, переваливших за сумму страховки. Огромная зияющая дыра пронзила семейный кошелёк на ближайшие несколько лет, если Ванесса сможет реабилитироваться в короткие сроки, или на десятилетия, если что-то в процессе выздоровления пойдёт не так. Из-за этого планы на колледж могут пойти прахом, из-за этого мечты о собственной машине можно смыть в сортир. — Ты слушаешь, о чём я говорю? — спросила Ванесса, и взгляд её стал холодным и пронзительным. Она превратилась в капризную маленькую девочку, и Шейла не могла этого больше выносить, поэтому ничего ей не ответила. — Чёрт, — фыркнула Ванесса. — С башкой у тебя до сих пор беда. Видимо, знатно ты тогда ей приложилась… Через несколько часов её увезли на операцию. Когда доктор Робинсон пришёл проверить свою пациентку, та как-то странно, нервно отшутилась: «ну, сколько мне ещё осталось?» Это показалось неуместным, никто не посмеялся, а доктор объяснил ей, Шейле и Сесиль, что им всем предстоит. Прогнозы его выглядели довольно позитивными, но их нервозность ему побороть так и не удалось. Шейла вышла из палаты вместе с Сесиль, они сели в машину и стали слушать радио, словно две бездельницы в ожидании дневных серий «Отчаянных домохоязек». Сесиль застучала пальцами по рулю и сказала: — У меня голова раскалывается на части. Шейла глядела в окно, на чистый фасад городской больницы, и молчала. Голова её была пустой, как будничные дневные улицы, отдающие зимней белизной и с тронутыми мокрой грязью шоссе. — Давай заедем в супермаркет, нужно купить каких-нибудь ягод для пирога. — Сесиль завела мотор, и мягкая вибрация окутала весь салон автомобиля. — Потом домой, а вечером приедем снова, посмотреть, как она после операции, идёт? На это Шейле захотелось ответить отказом, потому что ей надоело без конца ездить в больницу только за очередной порцией недовольств и злобных порыкиваний. За целую неделю она почти не виделась с Кензи, эта неделя — и Ванесса тоже, как энергетический вампир — высосала из неё все соки. Она чувствовала себя жмыхом от апельсина, брошенным в кучу компоста. Шейла устала так сильно, что не могла ни о чём больше думать, ей хотелось сбежать от этой больницы и никогда больше не видеть ни её, ни сестру. Но через несколько минут мысли вернулись в правильное русло, она перевела дыхание, приободрила себя тем, что Сесиль испечёт свой самый вкусный во вселенной пирог, и сказала: — Хорошо, вечером приедем ещё раз. Когда они с Сесиль бродили в супермаркете, в отделе замороженной рыбы и разной морской твари, Шейле написал Карл: «Ну что там с нашим красавчиком Куппером?»