Театр жизни

Сегодня Фред был в театре. Внезапный порыв увидеть чужую историю, сквозь грим разглядеть настоящие лица, сквозь музыку проникнуть в самую душу… Театр был создан для этого. Спектакль незатейливый, простой. «О жизни». Забитый уставший клерк, молодая беременная жена, нехватка денег. Ночь, бар, алкоголь, красавица-блондинка, развод. Опять офис. Смерть. Фред и не знал, зачем купил билет на эту странную «жизненную» пьесу окраин Лондона. Не знал, что заставило его все-таки явиться сюда, сесть на самый последний ряд в глубокое красное потертое кресло и смотреть… Актеров было мало. Три девушки и двое мужчин. Не было массовки. Не было музыки. Не было костюмов и декораций. На маленькой сцене с запыленными серо-голубыми занавесами играла жизнь. Актеры не помнили слова, запинались, рылись в карманах, искали бумажки-подсказки. В зале несколько десятков искушенных зрителей нервно курили, переживая за Джона Смита. Так ведь его звали? У Фреда тоже было такое желание. Схватить тонкую, дурно пахнущую сигарету и выкурить ее до конца. Пусть будет першить в горле. Пусть будут слезиться глаза. Невозможно. Спектакль кончился так же неожиданно, как и начался. Впрочем, смерть теперь не являлась такой уж нежданной гостьей. Фред знал, что с нее все началось, а значит, ею закончится. На последних словах умирающего Смита, маленький оркестр из двух скрипачей и лысого старика пианиста отзвучали прощальный марш. Спектакль был кончен. Троеточие уже стояло. Зал пустел быстро. Люди выходили, шепотом переговариваясь между собой. Слабо улыбались застывшим на сцене молодым актерам и выходили. Фред поднялся с места медленно, будто бы еще не проснулся от странного тревожного сна. Потер глаза, выпрямился. Уже хотел уходить, как его окликнули: - Извините, можно? – голос до боли знакомый, приятный, даже немного медовый. Фред повернулся и застыл. Опять. Перед ним, держа в руках пару тетрадок и блокнотов, стояла улыбающаяся Грейнджер. Живая. Красивая. В платье, с собранными на затылке волосами. Глазами – блестящими, яркими, горящими. И снова. Сон. Приятный. Приторный и сладкий. - И снова ты мне снишься… - Фред неуверенно разглядывает ее тонкую фигурку. Хочется увериться. Хочется дотронуться. Опять. - Да не снюсь я тебе! – восклицает радостно Грейнджер и смеется. Громко, задорно. Смех ее громким эхом отдается от серых, бесцветных стен. Разлетается по всему маленькому тесному залу. И кажется, что он звучит прямо в его голове, давит на виски, дребезжит где-то там, в мозгу. Фред не отвечает. - Фредерик, что ты застыл? – она легонько толкает его в плечо. Улыбается. Опять. Хочется крикнуть. Громко, что бы она испугалась. «Я не Фредерик!» И он опять не отвечает. - Наверное, так нужно… - она задумчиво склоняет голову набок. В глаза загорается что-то таинственное, необыкновенное. – Ты веришь в знаки и в судьбу?! - Нет, - он презрительно фыркает. Когда судьба была к нему благоразумна? Когда знаки предсказывали счастье и свободу? - Почему? – она удивленно смотрит на него, как будто бы он сказал какую-то глупость. - Не задавай дурацких вопросов, Грейнджер, - Фред неопределенно махает рукой и разворачивается, кидая через спину, - Мне пора. - Да? – в ее голосе слышатся нотки печали. Наверное, хотела проверить, что судьба сделает с ними на этот раз? Но он хитрее. Уже привык идти наперекор ей. Наглой, самодовольной – судьбе. - Ну ладно. Пока, Фредерик. И, напевая под нос какую-то веселую мелодию, удалилась из зала. Фред тяжело вздохнул и двинулся вперед. Теперь он не мог понять, живет он сном или явью. Жизнь казалась мутным, чем-то непонятным, но вот сон был четок и ясен. Невозможно.