Сломленные

      Маленький ручей проворно бежит под ногами. Он вытекает из озера у дома, поворачивает к маленькому мосту, стекает по острым камням, которые стоят незыблемые в этой холодной и необычной тишине, покрытые тонким льдом. Раньше я любила сидеть здесь, опустив босые ноги в холодную воду. Тинки причитал, что отец накажет его, если я снова заболею.       Озеро небольшое, но очень глубокое. Отец не разрешал мне подходить к нему. Я плохо помню, как однажды я все—таки оказалась в воде. Тинки попытался вытащить меня, но безрезультатно. Я ничего не поняла, но все—таки почувствовала какую—то радость, чувство защищенности, когда отец бросился в воду за мной. Помню и то, как он выпорол домашнего эльфа. Слезы застилали глаза, но отец приказал мне смотреть.С тех пор много чего случилось, но я по—прежнему держусь от озера подальше.       Луна стоит высоко. Я сразу замечаю ветер. Он слишком сильный и слишком холодный. Я иду по мосту, старые доски жалобно поскрипывают. Высокие кроны деревьев сгибаются под настиком бури. Это место принадлежит мне. Здесь мне никто не помешает, и можно, не боясь чужих глаз, снять маску и вдохнуть полной грудью. Высокое поместье пристально смотрит на меня, сквозь свои продрогшие стены. Большая входная дверь легко открывается во внутрь, нарушая тишину своим протяжным скрипом. От темноты, которая царит вокруг, мне неспокойно. Но бояться нечего. После моста начинается тропинка к массивным воротам. Мне нравилось жить здесь. Отсюда пешком можно было дойти до лесной опушки, до высоких холмов. И отцу нравилось здесь, нравилось одинаково нам обоим, хотя мы и разговаривали друг с другом, когда он наказывал меня. Он говорил, а я молчала.       Внутри поместья, где давно не горит ни одного камина, сквозняк шнырят от стенки к стенке. Здесь в полной темноте я не чувствую себя несчастной, только опустошенной и онемевшей. Я стараюсь не издавать ни звука, чтобы не спугнуть этой гнетущей атмосферы. Промерзлая лестница ведет в спальню отца. Она не заперта. Осматриваю тяжелый комод, роюсь в ящиках письменного стола, ищу письмо, которое, по моему мнению, должно где—то быть, но которого я не нахожу. И фотографий тоже. Ничего не осталось. В шкафу я нахожу вещи человека, никогда не жившего в той роли отца, которой я хотела от него. Я не чувствую ничего, даже когда держу в руках его пиджак.Аккуратно возвращаю одежду в шкаф. Я хорошо помню, что и по какому поводу он надевал. Коричневый костюм он впервые надел, когда провожал меня на мой первый рейс на платформу 9¾. В черном — по особым случаям. После четвертого курса я начала регулярно придумывать причины, чтобы не появляться дома. Отец хорошо понимал это, но не заставлял меня. У меня была подруга — Дафна Гринграсс — она никогда не задавала мне вопросов на этот счет. У всех есть свои причины не хотеть видеть своих родителей.       Что теперь мне делать с этим одиночеством? Мне шестнадцать лет, и я уже не боюсь всего, что может случиться. По ночам я ни о чем не думаю. С каждым днем жизнь кажется мне все более тягостнее.       Из размышления меня вырвали звуки, которые доносились с первого этажа. Сначала я увидела две звездочки, потом поняла, что это горят палочки. Тени замелькали по стене. Вскоре послышались незнакомые голоса, и я нащупала свою палочку за поясом. В коридоре топчутся две фигуры. Они заглядывают в соседние комнаты, но не замечают приоткрытой двери, ведущей в комнату отца.       — Черт, так темно, — говорит один из них. — Что мы тут ищем?       — Тише ты! Аппаре Вестигиум!        На долю секунды в темноте показалось золотое свечение.       — Вот видишь, если бы тут были следы магии, то заклинание отслеживания нашло бы их.       — Ладно. Пошли. Здесь действительно жутко.       Наконец—то они уходят. Остаюсь только я и шум ветра за окном. Они меня не нашли, но хотели поймать. Мой дом никогда не был и не будет мне убежищем. Я осторожно присела на стул. У меня горит кожа и тело наливается тяжестью. Вне меня царит холод. Вскоре он пронизал меня до конца, и я начинаю замерзать.       «Если я телепортируюсь, то оставлю следы магии. Они могут сесть мне на хвост».       — Тинки, ты здесь?       В воздухе висит тишина:       — Тинки, я приказываю тебе появиться!       Я слышу чьи—то мелкие шаги. Кто—то быстро приближается. Вскоре шаги звучат на уровне двери. Домашний эльф тихо юркнул в приоткрытую щель и оказался передо мной. Он улыбается. Когда волшебник умирает, обычно остается родственник, который может наследовать домашнего эльфа.Если нет потомка, то Министерство заберет все наследство, включая домового эльфа. Там его распределяют в «Службу по переселению домовых эльфов», чтобы найти эльфу новый дом. Каждое переселение дается нелегко, ведь эльфы безумно привязываются к своим прошлым хозяевам.       — Тинки так рад, так рад, что хозяйка не забыла о Тинки, — он быстро меняется в лице; от улыбки не осталось и следа. — Юной госпоже нужно уходить отсюда, как можно быстрее, люди снаружи давно ждут её.       — Люди из Министерства ищут меня?       Он едва кивает мне. Я смотрю на зажатую палочку в руке. И вдруг понимаю, что Тинки исчез.       «Никогда не привыкну к этому».       Я подняла оконную раму вверх. На краю карниза блестела толща льда.Спускаться вниз — опасная затея. Можно сломать шею. Выход оставался один — выйти через туже дверь, через которую я попала в поместье. А дальше, через сад. Внизу все молчало. Накинув капюшон на лицо, я вжалась спиной в стену и начала медленно спускать по старой лестнице.Отсыревшие доски испускали тихое поскрипывание. Взгляни кто—нибудь наверх в моем направлении, он увидел бы лишь мрачный силуэт, едва различимый в темноте.       «Подозрительно тихо».       Так было на первый взгляд. Однако я не слышала громкого скрипа входной двери. Значит, авроры не выходили на улицу. Я попятилась назад, и сделав пару шагов, почувствовала между лопатками острие волшебной палочки. Раздался тихий хлопок, полыхнул свет, и я рухнула на пол, скрючившись от боли. Совсем рядом протопали тяжелые шаги.       — Встать, отродье!       Чьи— то руки грубо подняли меня. Не успела я опомниться, как кто— то обшарил мои карманы и забрал палочку. С меня сорвали капюшон и схватили за волосы. Я смогла насчитать размытые очертания двух или троих человек, которые появились в комнате. Раздался отчетливый звук удара сжатым кулаком. Я непроизвольно охнула.       — Попалась, — сказал скрежещущий голос. — Жаль, такая красивая девочка и уже подписала себе смертный приговор.       Луч света от волшебной палочки упал на лицо.       — В Министерстве все питают слабость к несовершеннолетним девочкам? — просипела я, сквозь ядовитую улыбку.       Рот мой был наполнен кровью. Я смачно сплюнула ее на ботинки аврора.       — Да я тебя! — прорычал мужчина. Он ударил меня по лицу так, что зазвенело по комнате.       — Слушай, никто не говорил взять её живой, скажем, что попыталась сбежать, — раздался ехидный голос сзади. — Научим её манерам, если папаша не смог.       Он швырнул меня назад, человек сзади схватил меня и заломил мне руки за спиной. Аврор помахал перед моим лицом палочкой.       — С какой стороны добавить тебе шрамов?       — Без разницы; я и с ними посимпатичнее тебя буду, — оскалила я, окрашенные кровью, зубы. — Образина гипогрифавая.       — У тебя слишком длинный язык. С него и начнем.       Сильная рука обхватила мой подбородок и заставила меня разжать челюсти. Авроры хохотали, выкрикивали шутки и едкие словечки.       «Нас отличает только одежда. Они такие же чудовища».       Палочка уже была между моих зубов. Мракоборец открыл рот, чтобы произнести заклинание, как его прервал нечеловеческий рев, эхом раздавшийся снаружи. Воспользовавшись ступором мракоборца, который держал меня сзади, я вырвалась и отбежала в сторону, выбив из рук одного из них палочку. Окно со звоном разлетелось вдребезги. Меняющий облик принял форму человека—оборотня, которого почти невозможно убить, прыгнул на одного из волшебников и принялся рвать его когтями.Тот сопротивлялся как мог. Оставшиеся авроры попытались трансгрессировать, но невидимому магическому давлению невозможно было противиться.       — Вот не задача! Не выходит? — Теодор, вышедший из темноты, обрушил на них колдовство. — Сектумсемпра.        Это заклинание было мне знакомо. Серая мантия одного из волшебников мгновенно пропиталась кровью. Он упал замертво. Крошечный домовик вбежал в комнату, наставив трясущийся палец на последнего аврора.       — Никто не смеет нападать на мою Хозяйку!       Моя палочка вырвалась из рук волшебника. Я поймала её, ловко перехватив в воздухе: «Авада Кедавра!».       Все было кончено. На коже выступили капельки пота. Послышалось дребезжание. Оборотень выскочил на улицу, прихватив второй труп. Вслед за ним, домовик поклонился и исчез вместе с телом третьего аврора. Теодор стоял прямо передо мной; я улыбнулась разбитыми губами.       — Ты как, ничего? — спросил он, поднося светящийся конец палочки к моему лицу.       Я опустила голову вниз, щурясь от яркого света:       — Как ты узнал, где я?       — Твой домовик передал послание через моего эльфа, — большим пальцем Теодор осторожно очертил рубец над моей губой. — Я решил прихватить с собой Фенрира для эффектного появления.       Меня прожигал его внимательный тяжелый взгляд; я выдохнула тихое:       — Спасибо.       Его палец спустился по скуле и, нежно погладив щеку, обхватил мой подбородок.      Наши лица разделяли несколько сантиметров, дыхание смешивалось. Огонёк глаз пылал: он горел как одержимый. Но при этом Теодор сдерживал себя, не переходя последнюю грань близости. «Опасно красив», — подумала я.       «Волк смотрит на ягненка».       — Мракоборцы в пути. Я их чувствую.       Я отстранилась и повернулась на раздавшийся у меня за спиной сиплый голос. Сивый уже принял человеческий облик, на лице у него были следы крови.       — Мы тебя догоним.       В голосе Теодора проскользнуло раздражение. Я молча смотрела на раскинувшийся сад, который виднелся из разбитого окна.       — Репаро!       Послышалось дребезжание. Мелкие осколки плавно взмыли вверх и встали на место. Тинки стоял сбоку от меня.       — Тинки тоже чувствует их! Тинки присмотрит за домом хозяйки, пока она не вернется. Юной хозяйке не о чем беспокоиться, ей надо уходить.       Я и сама это понимала. Чутье подсказывало, что опасность приближается. Скоро они будут достаточно близко.       — Тинки, это твой дом тоже.       Домовик покачнулся, и слезы отразились в его огромных блестящих глазах. Он аккуратно взял из моих рук ленту.             — Хозяйка подарила Тинки перчатку!       — Очень трогательный момент, — прервал нас Теодор. — Мора, но нам и вправду пора уходить.       Нотт взял меня за руку; мы трансгрессировали.      

***

      Лес становился гуще; высокие деревья уходили высоко в небо. Наконец мы свернули на тропу. Справа, совсем рядом, начинался невысокий водораздел; пройдя по нему, мы оказались на вершине холма. Лесная степь кончилась, и моему взору открылась большая поляна, серебрящаяся в ночи инеем. С четырех сторон окруженная лесом, к западу она круто обрывалась. Вдалеке — мерцали редкие огоньки деревни. Это был Хогсмид.       Теодор перехватил мой взгляд:       — Выпьем по сливочному пиву?       — Теодор, наша одежда выделяется…       — Хочешь пойти без неё?       Мы двинулись вниз по дороге, словно тени. Пару раз я спотыкалась, но Нотт, шагавший рядом, поддерживал меня, не давая упасть. Ночь тянулась и тянулась, огоньки в долине гасли один за другим. Пристроившись к какому — то дереву, я осталась ждать Теодора. Высоко в небе, на востоке, мерцала луна. Ветер, как невидимая рука, сдернул туман. Здесь тихо потрескивали деревья.       — Не замерзла? — спрашивает Нотт, возникший за моей спиной, словно сотканный из воздуха. В руках у него огневиски и несколько бутылок сливочного пива.       — Нет, — отвечаю я. — Будем пить здесь?       — Можно ко мне, если…       — Можно.       Когда мы проходим мимо развесистого куста, ветки которого сияют под толщей снега, Нотт останавливается:       — Мора?       — Теодор, не задавай неуместных вопросов.       Дальше мы опять идем молча. Каждый думает о своем.       Ночь на исходе. Через пару часов солнце встанет и засверкает над лесом на другом берегу. Я думаю о прошлом — как хорошо бы сейчас сбежать вместе со всеми в «Три метлы». Ощущать опьянение и невесомость в собственном теле, полностью расслабиться и отпустить все заботы в кругу друзей. Но теперь я одна. На каждой столбе, в каждой таверне, в газетах моя фотография мелькает среди тех, кто замарал свою волшебную палочку и имя.        «От этого не отмыться».       Теодор пропустил меня вперед. Лес начала сужаться, картинка поплыла перед глазами, а затем мы оказались на безлесной территории. Ветер донес протяжный, леденящий кровь вой. Звук поднимался, падал и обрывался. Не успела я опомниться, как издали донесся ответный вой, более слабый из—за расстояния. А потом наступила тишина.       — Что это? — я старалась говорить беспечно, но голос немного дрогнул. — Волки?       — Это не человек и не волк, — проговорил Теодор. — Они нас не тронут.       Больше он ничего не сказал. И я не стала ничего спрашивать. Вскоре стали попадаться следы жилья. Мы шли по ухоженной улочке. Она с каждым шагом становилась все больше и больше, а вой остался позади. Миновав заснеженную опушку, мы очутились перед крепкими воротами. Плотно утрамбованная дорожка вела нас к дому в глубине. Теодор остановился.       — Добро пожаловать, — сказал он. — Мое скромное родовое гнездо.       — Такое уж скромное? — кинула я взгляд через плечо, ощущая на спине пристальные взгляды.       — Луна! Ночка! Клык! Ко мне.       Я подошла к Теодору поближе. Три огромных тени появились перед нами. Внутри лениво зашевелился страх, но лишь на несколько секунд. Волки, больше похожие по своему размеру на оборотней, не обратили на меня никакого внимания. Двое из них обнюхали Теодора, став слева и справа от нас. Третий волк, самый большой, черный, как смоль, подошел ко мне. Он понюхал мой плащ и отступил назад. Немного потоптавшись возле нас, они скрылись в тумане. Пожилой эльф на редкость крепкого сложения медленно шел к нам. В руках у него горела лампадка. Еще издали он вежливо поприветствовал нас:       — Хозяин! Рад Вас видеть. Вы не одни? Приветствую вас…       — Мора. Мора Эрхарт.       Домовик вгляделся мне в лицо.       — Мне распорядиться, чтобы подготовили комнату для мисс Эрхарт?       — Подготовь сменную одежду для нашей гостьи и набери горячую воду в моей комнате.       Домовик послушно кивнул и исчез.       — В твоей комнате? — пихнула я Теодора в бок, проходя вперед к входной двери.       — Это для твоей безопасности, — воскликнул он. — Тут волки бегают, знаешь ли.       Спустя пару минут мы расселись у очага, на мягком одеяле, в просторной комнате. Домовик принес мне сменное платье, и, когда я переоделась, то присоединилась к Теодору, который отхлебнул пиво из бутылки, восхищенно причмокнув. Пиво было действительно отменное. Сперва, как водится, поговорили о погоде. Потом я отодвинула кружку и откинулась назад на мягкие подушки.       — Тео, как там Дафна?       — Встречается с Гойлом и, — Он вроде бы собирался продолжить эту тему, но раздумал. — Она спрашивает о тебе.       — Считает меня чудовищем, наверное.       Я лежала, глядя на огонь.       — Тео, чем ты займешь после войны?       — Еще не думал, — как— то вяло ответил Теодор, не глядя на меня, когда я, напротив, глядела на него очень внимательно.       Мы выпили один, два, три стакана огневиски. Теодор довольно сдержан в своих суждениях, порывист в своих страстях. Человек, никогда не идущий на открытый конфликт, но вполне способный припомнить зло много лет спустя. Гнев разбудить его достаточно трудно, но человеку, которому это удастся — крупно не повезет. Не привык нигде получать отказ. Окружающие его люди считают, что он слишком надменен, но он таков лишь с неприятными ему людьми.       Он перехватывает мой взгляд:       — Останешься сегодня со мной?       Не так я представляла этот момент. Эти слова я хотела услышать от Драко. Расслабляющая атмосфера. Его губы. Пронзительные глаза. Кое—что совпадает. Кроме самого главного. Это не Драко, а Теодор Нотт. Мы сидит в паре сантиметром друг от друга.       — Теодор, я…       Мне не хочется вдаваться в разъяснения, ведь я сама не могу понять, что я чувствую. Он замечает мое внутреннее сопротивление, понимает, что я действительно запуталась. Наполнив свой стакан огневиски, он залпом опустошает его.       — Сердцу не прикажешь.       Я не знаю, что ответить. Я еще ни с кем не испытывала это чувство неопределенности. Он не смотрит на меня, уставившись в камин, словно наказывая меня своим молчанием. Он вызывает у меня смесь странных эмоций. И вот, я здесь, рядом с ним, и не противлюсь, не спешу встать и уйти. Я повинуюсь— это попытка почувствовать, азарт. Теодор сидел неподвижно, наблюдал за огнем в камине. Только когда я села рядом с ним, он медленно начала осознавать, что что-то происходит — какой-то безумный выброс энергии.       Я взяла ее левую руку, по очереди поцеловала кончики пальцев, слегка касаясь их языком. Мы поцеловались, и именно в этот момент я почувствовала, как напряглись его руки, и внезапно, одним ловким движением, он перекатился на меня. И хотя его вес был в основном перенесен на локти и предплечья, расположенные по обе стороны от моей головы, я была придавлена и беспомощна, и немного задыхалась под его весом.       — Ты не боишься, что я тебя изнасилую? — спросил он. — Неужели ты думаешь, что можешь манипулировать мной?       Разве я не должна была сказать: «Отпусти меня», — и уйти? Нет, вместо этого мгновенная покорность. Его руки с силой сжимали бедра, именно там, где это важно. Он почувствовал это. Мы лежали неподвижно. Я понятия не имела, какое у меня сейчас было выражение лица. Я подняла голову и поцеловала его в губы. Он держался изо всех сил. «Издеваешься» — взмолился он. «Теодор, — сказала я. — Мои шрамы не пугают тебя?»       Он коснулся моего лба и провел пальцем по линии носа:       — Они прекрасны.       Я и представить не могла, что эти слова могут звучать с такой нежностью, и вот мы уже лежим на боку, а прямо передо мной — его темно синие глаза, насыщенного цвета — яркий и заметный акцент. Я позволила ему раздеть себя. Теодор начал целовать мое тело, покрывать поцелуями живот, грудь, плечи…его мягкие, теплые, губы прикоснулись к каждому шраму. Я прижимаюсь к нему. Поцелуи быстрые, жесткие, глубокие. Я прижимаю ладони к лицу Теодора, ощущая шероховатости и царапины от несвежего бритья. Он издает какой-то звук, смущающе глубокий вздох — как будто из чего-то вырывается воздух. Мне не хочется останавливать это.       — Сними с себя оставшуюся одежду. И пройдись, чтобы я мог на тебя посмотреть.       Приказ был отдан внезапно, без малейшего намека на желание, и все же ничто не могло быть более эротичным. Теодор, который наблюдал за мной, все еще полностью одетый и абсолютно бесстрастный, был не тем человеком, который болтал со мной в школе, шутил на переменах — он был Теодором Ноттом, владеющий черной магией, призывающим Адское пламя, Пожирателем, вторгшимся в Лондон. И у него было самый расчетливый ум на земле.       Я сняла белье, чувствуя себя одновременно беззащитной и защищенной. Теодор, как хищный зверь, ходил кругами возле меня, периодически касаясь своими руками моего голого тела. Он внезапно ударил ладонью по ягодицам. Я вскрикнула — мне было больно.       —А я еще только начал.       Еще удар.       «Пройдись туда-сюда!» Я шла, повинуясь его командам: «стой», «поверни направо». Он бил меня снова и снова, и я чувствовала боль и унижение. Но «оно» было сильнее боли. Я чувствовала себя так, как будто нахожусь в другом мире. Теперь я уже не испытывала стыда и не беспокоилась о том, чтобы показать свое удовольствие. Неосознанно я начала стонать, умоляя Тео прикоснуться ко мне, но вместо этого он схватил меня и бросил на кровать. Он раздвинул мои ноги.       Неужели он не видит, что я готова, что я хочу служить ему?       Теодор провел большим пальцем правой руки по влагалищу. Прошелся им сверху вниз, а когда коснулся клитора, я вновь застонала. И тогда он отстранился.На меня накатило разочарование от того, что он не задержался и прекратил этот странный распространяющийся трепет.       — Иди и приведи себя в порядок, — сказал он. — В купальне горячая вода.       Кожа на моем лице и горле была горячей. Я лежала обнаженная в свете камина, если не считать чулок, которые держались на резинках вокруг бедер.       — Ты же хотел этого, — сказала я, — почему ты остановился?       — Я не собирался тебя трахать. Мне не нужны обноски Малфоя. — Он осушил стакан с огневиски и отвернулся от меня.       Я медленно встала, даже не натянув нижнее белье. Я не чувствовала себя смущенной. Хотелось поскорее принять ванну и смыть этот день. И все же какая-то часть меня была там. Другая, незнакомая Мора, хотела снова почувствовать руки Нотта, которые нагло скользили по её телу.