Сломленные

      Боль, тоска, злость, растерянность… Все чувства как— будто перемешались, превратившись в один комок, который застрял в груди. От боли разрывается сердце.От мыслей взрывается мозг. Хочется кричать на весь мир от боли, рассказать всем, чтобы стало легче. Хочется уснуть, крепко, крепко и, проснувшись увидеть, что все это сон. Я все еще стояла на коленях возле Теодора, просто глядя на него, как вдруг совсем рядом зазвучал холодный голос. Крепко сжав в руке осколок, я осталась неподвижна.       Голос Темного Господина разносился от каменных стен и пола.       — Вы понесли пустые потери, — говорил этот голос. — Каждая пролитая капля волшебной крови — утрата и расточительство. Я даю вам час! Достойно проститесь с мертвецами. А потом, я накажу всех до единого! Итак, один час.       Повисшую гробовую тишину нарушил звук шагов, приглушенный толстым ковром, ноги вышагивали быстро, и как раз перед тем, как в дверь вошёл Вандерберг Нотт, часы на стене прожужжали, сообщив, что наступил рассвет.       — О, Вандерберг, ты как раз вовремя, — сладкозвучно проговорил Темный волшебник, его улыбка так и дышала злорадством, а голос сочился ядом. — Твое наказание перед тобой.       Он еще раз взглянул на тело Теодора и торопливо нырнул обратно в портал. Лестрейндж последовала за ним. Я коснулась холодного лица Тео, закрывая его глаза, и посмотрела на мужчину. Кажется, он, как и я, не понимал своих чувств, за исключением ужаса от того, что его единственный сын мертв. Его взгляд был холодным и сокрушительным, однако Нотт старший сумел подавить крик, и боль лишь на секунду отразилась в глазах темного-синего цвета.       — Мой мальчик, мой мальчик…       Пол вокруг был усеян осколками. Люциус, Нарцисса и Драко стояли в нескольких шагах от нас. В поместье было неестественно тихо. На каменном полу виднелись багровые пятна. Хрусталь раскатился по всей комнате вперемешку с осколками оконных стекол и щепками. Часть мебели была уничтожена.       — Вандерберг, — сказал Люциус, надев улыбку, означавшую: «Я здесь для оказания всяческой поддержки» — я помогу подготовить все для проведения погребального обряда…       Мужчина согласно закивал.       — Мора, давай я помогу, — прошептал Драко.       На лице у него зияла рана, кровь запеклась. Стены плыли перед глазами, уменьшались, съеживались… Я, пошатываясь, ухватилась за его руку. Я не могла вздохнуть. У меня не было сил взглянуть на тело Тео еще раз. Я не могла остаться с его отцом, не могла смотреть в глаза — ведь если бы я признала Грейнджер, то может быть все было иначе. Он бы не погиб…       «Если бы я могла вырвать свое сердце, все свои внутренности, все, чтобы заглушить эту боль…»       Коридоры были совершенно пустыми. Видимо, даже домовики почуяли надвигающуюся грозу. Я задумчиво шла рядом с Драко, сжимая осколок хрусталя, и замедлила шаг только тогда, когда он остался стоять позади.       Он понизил голос и сказал:       — Боль мешает сосредоточиться.       — Что?       — Мысли не напечатаны внутри нашего черепа, но сильному…опасному… волшебнику легко проникнуть в него, — прошептал Драко.       Он подошел ко мне и взял за руку. Огромным усилием воли я заставила себя не отдернуть ее. Мне хотелось, чтобы прикосновения Теодора остались на моей коже как можно дольше.       — Мне нужно идти.нужно привести себя в порядок…       Когда за моей спиной закрылась дверь, я уткнулась лицом в пыльный ковер. Я чувствовала, как бешено бьется о ребра сердце. Как странно, что под действием мучительной, разъедающей боли оно колотится все сильнее, мужественно поддерживая жизнь. Но все же ему придется остановиться, и очень скоро. Его удары сочтены. Между занавесками заскользили тени. От них исходит могильный холод. Бороться нет сил и желания. Я больше не хочу удерживать эту дрожь. Я глядела на силуэты, дыша тяжело и быстро. Теперь, когда мне хотелось, чтобы время шло как можно медленнее, оно, похоже, набрало скорость. Иногда просто необходимо сойти с ума, чтобы привести в порядок чувства.       — Безумие есть источник подвигов всех героев., — холодно улыбнулась я, трижды провернув осколок в руке.       Я слышала тихие шорохи, шаги легких ног по дереву. Они были не призраками и не живой плотью — это было видно. Больше всего они были похожи на привидения, вышедшего их стен Хогвартса. На мальчике была та же одежда, что в день смерти; непокорные волосы взъерошены, легкая куртка. Мама, высокая и красивая, был сейчас намного моложе, чем когда я видела её в видении. Она шагала с непринужденным изяществом, слегка улыбаясь. Подойдя ко мне, она откинула свои длинные волосы, а ее глаза, так похожие на мои собственные, впивались в моей лицо с жадностью.       — Ты такая же, как твой отец!       Я усмехнулась.       — Откуда тебе знать? Ты давно мертва.       Холод, исходящий от привидений, не причинит вреда. Я прошла сквозь неё. Рядом со мной ним почти бесшумно скользили иные силуэты.Казалось, что ум и тело странно разъединены. Мертвые, находящиеся вместе со мной, были сейчас куда реальнее, чем живые, оставшиеся в поместье. Глухой стук и шепот: кто—то еще пробирался рядом. Я замерла, вглядываясь и прислушиваясь.       — Госпожа, это я, — раздался где-то тихий голос. — Тинки.       От большого шкафа отделилась маленькая фигура.       — Тинки, — ответила я: — Зачем ты здесь?       — Я, узнал о смерти юного волшебника, — неуверенно сказал он. — Подумал, что Госпоже сейчас плохо…       Посреди комнаты плясали черные силуэты. Над головой домовика, парила черная тень, похожая на чудовищного паука.Эта иллюзия рассеялась также быстро, как появилась. Тинки стоял неподвижно, но его глаза, полные надежды, были устремлены на меня.       — Тинки, ты свободен, —я произнесла это громко, как только могла, собрав все оставшиеся силы: я не хотела, чтобы в голосе была слышна грусть. Я подошла к домовику и сунула ему свою ленту.       Она выскользнул из его онемевших пальцев.       — Нет, пожалуйста, Госпожа, я служу вашей семье так много лет.       Взмах палочки — и он смолк.       — Тинки, уходи…так надо.       — Тинки уйдет, — сказал он мягко. Его голос сливался со свистом сквозняка. — Но он всегда будет рядом!       Я не успела ничего сказать: окно позади меня с шумом распахнулось, впуская в комнату рев бури. Утренний рассвет озарил мое лицо, отразившееся в стекле. Лицо у меня побледнело, оно казалось даже более худым, чем было раньше: солнечные лучи отбросили тени на запавшие виски, щеки и ямку на шее. В глубоко посаженных глазах отразился солнечный блик. Навалившись, я захлопнула ставни. В комнате снова наступила всепоглощающая тишина. Я встала, покачнулась. Скрипнул ремень, грязное платье упало на пол.                     Завтра должна наступить весна. Но душа моя навсегда застрянет здесь, в этом февральском дне, пропитанном горечью утраты и одиночества. Солнечные лучи тускло падали на рыхлую землю, когда тело Теодора уложили в могилу. Парящие в небе птицы кричали, кружа над свежевырытыми ямами, словно оплакивая тех, кто уже никогда не увидит ясного неба.       Прокладываю себе путь в молчаливой толпе. Стоило лишь сделать один шаг, в один миг все перестало иметь значение. Каким человеком ты был. Кем ты хотел стать. Кем ты являешься сейчас. Вдруг оказалось, что Нарцисса Малфой умеет плакать, а Люциус стоит рядом с Ноттом старшим и не может найти подходящих слов.       Сегодня утром мы все одинаковые.       — Мора, — Драко едва касается моего плеча. — Если тебе нужна поддержка…       Стараюсь не морщиться, поворачиваюсь и вижу подавленного парня, так что меня сразу охватывает легкое чувство вины за то, что секунду назад я возненавидела его за ненужную заботу в самый неподходящий для этого момент.       — Извини.       — Драко, — тихо отвечаю я, глядя на безжизненное лицо Теодора, отчаянно стараясь подавить воспоминания, вскипающие в моей голове. Это моя вина, напоминаю я себе. — Моя боль — это только моя боль. Она никогда и никого не интересовала, так всегда было и так всегда будет. Она останется только со мной.       — Неужели ты думаешь, если закрыть эту тему, то тебе станет лучше? — продолжает он и тем самым обильно, хоть и невольно, посыпает солью на мою кровоточащую рану.       — Ты не знаешь меня, чтобы быть в курсе, что действительно делает мне больно.       Грубо толкнув его плечом, я ухожу. Мои ноги несут меня подальше это всего этого. Больше нет человека, которого мне хочется видеть и слышать. Больше нет. Теодор — неужели возможно отпустить то единственное прекрасное воспоминание, связывающее меня с этим миром? Я отчетливо помню хитрый, насмешливый взгляд его темных глаз, слышу голос — густой баритон, ощущаю его мягкие и нежные прикосновения.       Это больше не имеет значения. Теперь я одна в этой тишине, в этом жутком царстве смерти и холода, которые заставляют меня дрожать. Многие из нас уже никогда не оправятся от этого. Мы — мрачные тени, черная масса, скрытая под масками. Многие забыли, что такое чувствовать. И я больше не храню в себе искру надежды. Все воспоминания истлели во мне, больше ничто не поддерживает во мне жизнь.       Я хочу умереть.