Сломленные

      Первое, что я ощутила — холод. Влажный, пронизывающий, солевой холод. Потом звук — мерный, тяжелый грохот и боль. Вселенская, пульсирующая боль, исходящая из левого предплечья. Я открыла глаза. Над головой проплывало низкое свинцовое небо. Я лежала на спине на мокром песке, и каждая волна, набегавшая на берег, омывала мои ноги ледяной пеной. Где-то рядом кричали чайки. Резкий, тоскливый звук. Портал выбросил меня на пустынный пляж. Норфолк? Или где-то еще? Неважно.       Я попыталась подняться, но тело не слушалось. Словно кто-то выключил все мышцы. Только боль оставалась живой, яркой, сосредоточенной на руке. Я повернула голову, превозмогая тошноту. Левый рукав мантии был пропитан кровью, но это была не просто рана. Кожа вокруг Черной Метки выглядела так, будто ее обуглили изнутри. Сам знак — зловещий череп со змеей — побледнел, потрескался, но не исчез. Я попыталась пошевелить пальцами. Боль пронзила руку до плеча, но пальцы сжались в кулак. Заклятье разрыва не удалось до конца. Оно не сорвало Метку. Оно ее… повредило. Ослабило связь, но она все еще была там. Шрам. Клеймо. Призрак цепи. Я отпустила руку и уставилась в небо. Мысли плыли медленно, вязко, как густой туман.       «Я сбежала».       В голове не было ликования и облегчения. Была только пустота, тяжелая и бесконечная. Я сделала это. Я выбрала себя. И теперь я была никем. Ни Пожирателем. Ни ученицей. Ни дочерью. Просто телом на песке, которое медленно замерзало.       Вода у кромки берега замутилась, приобретя красноватый оттенок. Из пены стала подниматься фигура. Не Теодор, не Драко, не отец, а моя мать. Ее длинные темные волосы были сухими, хотя она поднималась из воды. Она смотрела на меня своими большими, печальными глазами, точь-в-точь как на фотографии.       — Зачем ты убежала, моя девочка? — спросил ее голос, но губы не шевелились. Звук шел прямо в голову. — Там, в темноте, тебя ждал отец. Он бы нашел тебя. Он бы все объяснил.       — Он убил тебя, — попыталась я сказать, но из горла вырвался только хрип.       Мать покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы из морской воды. — Он спас тебя. От меня. От моей слабости. Я хотела… я хотела уйти. Взять тебя с собой. В тихое место. Он не дал. Он выбрал тебя, Мора, а ты выбрала побег.       Образ начал таять, смешиваясь с пеной и уходя обратно в море, унося с собой привкус соленой горечи — слез или морской воды, я уже не различала. Я зажмурилась. Это было невыносимо. Лучше физическая боль. С огромным трудом, буквально по сантиметру, я отползла выше по пляжу, к темной линии дюн, поросших колючей травой. Там, в углублении между двумя холмами песка, было немного укрыто от ветра.        Я достала остатки зелий — восстанавливающее подействовало слабо, лишь притупив самую острую боль. Кровоостанавливающее сработало. Кровь перестала сочиться, но рука была бесполезна, горячая и опухшая.       

***

      Наступила ночь.       Я лежала, смотрела на появляющиеся звезды и дрожала. Дрожала от холода, от шока, от опустошения. Где-то далеко, на другом конце разорванной связи, он, наверное, чувствовал это. Всплеск боли. Исчезновение. Волан-де-Морт. И Драко… что подумал Драко, когда метка на его руке, вероятно, тоже содрогнулась? Подумал ли, что я мертва? Или понял, что я использовала его дар, чтобы сбежать, бросив его одного в аду, который мы делили?       Мысли были похожи на клубок колючей проволоки. Я помнила его прикосновение в темноте. Искренность, вырвавшуюся наружу сквозь трещины в броне. Это было реально. Но также реальной была и его семья, его долг, его страх. Я сбежала от всего этого. От него. Что он чувствовал сейчас? Облегчение, что проблемная Эрхарт исчезла? Или… предательство? Что, если мой побег навлечет гнев Темного Лорда на него? На его семью? Я даже не подумала об этом. Я думала только о своем спасении. Я была эгоисткой. Как и все.       Тоска по Теодору она подкралась иначе. Не как образ, а как ощущение. Ветер с моря вдруг пахнул дымом и дорогим табаком. В шуме прибоя слышался его низкий, насмешливый смех: «Смотри-ка, наша Афина докатилась до жизни такой».       Он не осуждал бы. Он понял бы. Он всегда понимал темные, эгоистичные побуждения. Он принял бы мой побег как логичный, единственно верный ход. И, возможно, именно поэтому его не было рядом. Потому что в мире, где выживание — единственная цель, нет места для того, кто принимает тебя такой. Такой мир убивает таких, как он, первыми. Я уснула от изнеможения, и сон не был убежищем.       Я стояла в Большом зале Хогвартса. Он был пуст, но празднично украшен к Рождеству. За одним из столов сидел отец. Перед ним стояла тарелка с праздничным пудингом, который он методично, не торопясь, резал на мелкие кусочки. Он не смотрел на меня.       — Ты недостойна ее палочки, — сказал он спокойно. — Ты недостойна ее памяти. Ты выбрала слабость. Она выбрала бы силу. Она бы осталась. Она бы сражалась. Хотя бы из ненависти ко мне.       Рядом с ним материализовалась тень моей матери, бесформенная и беззвучная. Отец повернулся к ней.       — Видишь? Я был прав. Из нее ничего не вышло.       Тень кивнула.       Я хотела закричать, что он сломал мне жизнь, что он украл у меня все, но в горле стоял ком. Я посмотрела на свою левую руку — Метка там пылала, как свежая рана. Но это была не моя боль. Это была его боль. Его разочарование. Его вечное, леденящее одиночество, которое он передал мне по наследству, как фамильную реликвию.              Я проснулась с криком, зажатым в горле. Рассвет был серым и безрадостным. Дождь моросил тонкой, холодной пылью. За следующие два дня я поняла, что медленно угасаю. Не только физически. Магия внутри меня булькала и переливалась странно, неровно, как вода в треснутом сосуде. Иногда я поднимала палочку правой рукой, чтобы развести огонь или добыть пресной воды, и магия вырывалась либо слишком слабой, либо с дикой, разрушительной силой, оставляя после себя воронку в песке. Поврежденная связь с Меткой, травма от заклятья разрыва — все это расшатало мою собственную магическую сердцевину.       Я не искала помощи. Не пыталась добраться до какого-либо поселения. Зачем? Чтобы меня сдали? Чтобы закончить то, что не удалось аврорам? Я была ходячим призраком, обломком, и мир не нуждался в еще одном обломке. Депрессия обволакивала меня плотным коконом. Я почти не ела и не спала по-настоящему. Просто существовала в промежутке между болью, холодом и видениями.       Теодор сидел рядом со мной на песке, прислонившись к той же дюне. Он курил, глядя на море. Его профиль был четким, реальным.       — Скучно, правда? — сказал он, не глядя на меня. — Бегство. Оказывается, в нем нет никакого наслаждения. Только песок в самых неподходящих местах.       — Что мне делать, Тео? — спросила я, и голос звучал хрипло и по-детски беспомощно.       Он наконец повернул голову. Его темно-синие глаза были печальными.       — Ты же знаешь. Или перестаешь быть обломком и становишься чем-то новым. Пусть уродливым, пусть страшным, но новым. Или… — он сделал глубокую затяжку, — продолжаешь лежать здесь, пока море не смоет тебя в ничто. Довольно поэтично, на самом деле.       — Я не хочу быть новым. Я не хочу быть ничем.       Он улыбнулся, и в улыбке была вся его язвительная нежность.       — Вот и ответ, глупышка. Ты уже ничего не хочешь. Это и есть конец.       Он медленно растаял, как дым от его сигареты, уносимый ветром с моря.       К концу третьего дня я уже почти не отличала галлюцинации от реальности. Шепот волн сливался с шепотом голосов в голове. Тени в сумерках принимали знакомые очертания. Я перестала бороться. Это было слишком утомительно. Именно тогда я нашла хижину.       Я брела вдоль кромки леса, отдалившегося от пляжа, почти на автомате, движимая лишь смутным инстинктом найти укрытие от начинающейся ночной бури. И увидела ее: покосившуюся, полуразрушенную рыбацкую хижину, вросшую в край леса. Крыша провалилась в одном углу, дверь висела на одной петле. Я зашла внутрь. Воздух пах плесенью, пылью и давним пеплом. Камин был черным от сажи. В углу валялась грубая деревянная койка с сгнившим матрацем. Но это было укрытие. Я рухнула на пол у камина, не в силах добраться до койки. Буря разыгралась вовсю, дождь хлестал по остаткам крыши, ветер выл в щелях. Я лежала и слушала эту симфонию разрушения. Она гармонировала с тем, что творилось внутри. Моя левая рука дернулась. Резко, болезненно, как будто кто-то дернул за невидимую нить, привязанную к кости. Я вскрикнула от неожиданности и боли. Рука дернулась снова. И снова. Непроизвольные спазмы. И вместе с ними в голову ворвался… образ. Смутный, искаженный, как сигнал сквозь помехи.       Кабинет директора. Гора портретов. Кто-то кричит. Запах дыма и магии. И страх. Леденящий, детский страх. Не мой. Чужой.       «Драко!»       Связь не была разорвана. Она была повреждена, искривлена, но она была. И через нее, через эту трещину в его защитах, через его собственный, немыслимый ужас, ко мне просачивались обрывки. Он был в Хогвартсе. И с ним происходило что-то ужасное.       Спазмы в руке усилились, переходя в настоящую судорогу. Метка не пылала, но она вибрировала, излучая волны паники и боли, которые были не моими. Я скрючилась на полу, хватая ртом воздух, пытаясь отсечь этот чужой кошмар. Я не хотела этого чувствовать. Я не могла. У меня не осталось сил даже на собственные страдания, но это не уходило. Образы становились четче. Не сам кабинет, а ощущения. Давящая ответственность. Ужас провала. Физическая боль. И над всем этим — ледяная, всепоглощающая воля, наблюдающая, испытывающая, наслаждающаяся его мукой. И внезапно, поверх всего этого хаоса, прорезалась одна ясная, пронзительная мысль, которая не могла принадлежать никому, кроме него. Мысль, отчаянная и четкая, как последний сигнал тонущего корабля:       «Мора… прости…»       И все. Связь оборвалась.        Судорога в руке стихла, оставив после себя только ноющую боль и леденящую пустоту. Я лежала на грязном полу, всхлипывая от боли, страха и непонятной, раздирающей жалости. Он думал обо мне. В самый страшный момент своей жизни, он… просил прощения. У меня. За что? За то, что не спас? За то, что остался? За то, что наша общая тюрьма оказалась для него прочнее?       Я медленно поднялась на колени. Дождь хлестал в разбитое окно. Буря ревела, а внутри меня что-то сломалось окончательно, но не в смысле «разрушилось». В смысле — отломилось. Отломился последний кусок той Моры, которая могла просто лечь и умереть.       «Он был там, в аду. Он послал мне сигнал. Неосознанно, отчаянно, но послал».       И я, лежа в своей хижине-гробу, вдруг поняла, что не могу этого принять. Я не могла принять его гибели как последнего акта нашей трагедии. Не после его слов в темноте. Не после этого жалкого, чужого «прости».       Я не любила его. Я не знала, что это за чувство. Оно было сплетено из боли, вины, понимания и этой невыносимой близости двух сломанных душ. Но это было что-то. И это «что-то» оказалось сильнее усталости, сильнее безумия, сильнее желания исчезнуть.       С тихим стоном я поднялась на ноги. Рука висела, как плеть. Голова гудела от видений. Магия внутри булькала ненадежно. Я была обломком, но обломком, который решил не просто лежать и ржаветь. Я подошла к разбитому окну, глядя в бушующую ночь.       — Хорошо, — прошептала я хриплым голосом в пустоту. — Ты не хочешь, чтобы я просто сбежала? Ты хочешь, чтобы я сломалась окончательно?       Ветер принес в лицо брызги дождя.       — Что ж, — сказала я уже громче, обращаясь к буре, к Волан-де-Морту, к судьбе, ко всему, что сделало нас такими. — Посмотрим, во что превратится твой сломанный инструмент, когда у него не останется ничего, кроме желания… отломить и тебе кусок.       Я повернулась от окна. В хижине было темно, холодно и безнадежно. Но где-то в глубине, под грудой обломков моей прежней жизни, тлела последняя искра. Не надежды. Не любви. Мести. И для начала этой мести мне нужно было перестать умирать. Мне нужно было найти способ починить свой сломанный сосуд. Хотя бы для одного последнего удара. Я посмотрела на свою поврежденную, предательскую левую руку. На потрескавшуюся Метку.       Путь назад был отрезан.       Путь вперед вел в никуда.       Оставался только путь сквозь.