Сломленные

      Следующее утро застало меня за странной, методичной работой.       Буря утихла, оставив после себя хрустальную, морозную тишину и мокрые, темные бревна хижины. Моя левая рука все еще не слушалась, но острая боль уступила место тупой, глубокой ломоте. Судорог и видений не было. Связь молчала, но ее призрак висел в воздухе, как невидимая паутина.       Я больше не лежала. Я действовала. Это было не бегство от мыслей — это было погружение в них, но с практической целью. Пока мои чувства были разорваны на клочья между тоской по Теодору и вихрем вокруг Драко, мой разум, на удивление, прояснился. Он сфокусировался на единственной задаче: выжить, чтобы сделать шаг вперед. Неважно куда это приведет.       Я вывернула все карманы, сумку, разложила содержимое на полу из грубых досок: горсть галеонов и сиклей, несколько флаконов с остатками стандартных зелий, нож, запасные мантийные шнурки, зеленая лента, серебряный жетон Драко, моя палочка.       Я вышла из хижины, осторожно, как дикое животное. Лес за ней был густым, старым, не тронутым волшебниками. Воздух пах прелой листвой, хвоей и грибами. Я прошла вдоль опушки, отмечая про себя: ручей с чистой, холодной водой, заросли терновника, следы мелкой дичи. Ни признаков магии, ни звуков, кроме природных. Я нашла дикий чеснок и коренья, похожие на те, что мы использовали на зельеварение. Я не была уверена, съедобны ли они, но это был риск. Любой риск казался теперь меньше, чем риск остаться без сил. Хижина была дырявой, но каркас крепкий. Используя палочку одной правой рукой, я заделала самые большие щели грязью, мхом и кусками коры. Я очистила камин от старой сажи, нашла в углу кучу полуистлевшего хвороста.       — Инсендио! — искры вырвались из кончика палочки и погасли. Я попробовала снова, сосредоточившись не на силе, а на управлении. На образе маленького, послушного огонька. Он загорелся — слабый, но живой.       День прошел в этом странном, почти механическом ритме. Я не думала о Хогвартсе, о поместье, о Лондоне. Я думала о воде, огне, укрытии от ветра. Это было примитивно. Это было человечно. И, как ни парадоксально, это начало возвращать меня к жизни. Не к хорошей жизни, а к существованию. К вечеру я сидела у камина, грызя горьковатый корень и запивая ледяной водой из ручья. Боль в руке была фоновым шумом. Я смотрела на пламя, и в его танцующих языках мне начали мерещиться лица.       В пламени сидел Теодор. Он грел руки, скептически оглядывая хижину:       — Уютненько. Напоминает мой первый опыт с палаткой в Запретном лесу. Только без вина и хорошей компании.       «Ты — не компания?» — спросила я мысленно.       — Я — воспоминание, дорогая. А воспоминания — плохие собеседники. Они только повторяют одно и то же, — он подбросил в воображаемый огонь воображаемую ветку. — Итак, план?       «Я не знаю плана».       — Вот и проблема. Раньше план был прост: выжить, угождая сумасшедшему. Теперь сумасшедший далеко, а выживать все равно надо. Нужна новая цель.       «Он там. В беде».       Теодор вздохнул, и его образ в пламени дрогнул:       — Ах, да. Золотой мальчик Малфой. Он всегда в беде. Это его основное состояние бытия. Ты думаешь, если ты придешь и красиво погибнешь, пытаясь его вытащить, это что-то изменит?       «Нет».       — Вот видишь. Значит, нужна не самоубийственная миссия спасения. Нужно… преимущество.       «У меня ничего нет, только одна рука и непослушная палочка».       Образ Теодора ухмыльнулся, и в его глазах блеснула знакомая искра азарта:       — У тебя есть кое-что лучше. У тебя есть ничто. Ты — призрак. Ты — сломанный инструмент, который все списали. Никто не будет искать тебя здесь. Никто не ожидает от тебя удара. Даже он. Особенно он. Он думает, что ты или мертва, или сломана окончательно. Используй это. Стань чем-то, чего он не ожидает.       Образ растаял в дыме, но мысль осталась.       «Стань чем-то новым. Пусть уродливым».       Я посмотрела на свою левую руку. Метка. Поврежденная связь. Слабость, которая могла стать… чем? Антенной? Дверью? Оружием? Я отставила миску с водой и взяла пустой флакон. Подошла к двери хижины, где в деревянной чашке из бересты копилась дождевая вода. Я вернулась к огню, поставила флакон на грубый камень у камина. Потом взяла нож. Посмотрела на левую руку. На треснувшую, мертвенную кожу над Меткой. Я не была сильна в лечении, но я была сильна в боли. Я знала, как экстрагировать сущность страдания.       Осторожно, кончиком лезвия, я надрезала кожу рядом со знаком, не на самом знаке. Темная, почти черная кровь выступила медленно, густо. Я подставила флакон, позволив нескольким каплям упасть внутрь. Боль была острой, чистой, почти освежающей после тупой ломоты. Это была моя боль. Боль от разрыва, от предательства, от потери. Затем я взяла палочку, но не для заклинания, а как мешалку. Опустила ее кончик в флакон с водой и кровью, закрыла глаза.       Я не читала заклинаний. Я вспоминала. Вспоминала ощущение его воли — тяжелой, холодной, чужеродной, проникающей через эту самую Метку. Вспоминала страх Драко, просочившийся сквозь поврежденную связь. Я не пыталась воссоздать связь. Я пыталась поймать ее отголосок. Эхо темной магии, отпечаток.       Минуты шли. Рука дергалась от боли. В флаконе ничего не происходило. Просто розоватая вода. И тогда я добавила третий ингредиент. Не материальный. Я вытащила серебряный жетон Драко, прижала его ко лбу, где еще хранилось эхо его последней мысли, его «прости». И я позволила этому чувству — неопределенному, болезненному, но искреннему — стечь по палочке в смесь.       Я открыла глаза. Вода во флаконе больше не была розовой. Она стала темной, непрозрачной, мерцающей слабым, зловещим серебристо-черным светом, как нефтяная луна. Она пульсировала в такт едва уловимому ритму. Не моему сердцебиению, а чему-то другому. Я не знала, что это. Яд? Зелье слежки? Проклятие? Я создала нечто новое. Из своей крови, своей боли, эха его воли и отголоска чужой тоски.                    «Уродливое.Непредсказуемое. Мое».       Я закупорила флакон и отставила его подальше от себя, как змею. Дрожь пробежала по телу, но это была не дрожь страха. Это была дрожь создания. Пусть даже создания монстра. Это был первый шаг. Я не стала сильнее в привычном смысле. Моя магия все еще была ненадежна, тело — истощено, разум — населен призраками; но я нашла новый принцип. Я могла брать обломки себя и мира вокруг и сплавлять их во что-то, что, возможно, могло быть использовано.       Ночью, когда холод снова впился в кости, а боль в руке стала нестерпимой, я не позволила себе погрузиться в отчаяние. Вместо этого я взяла пустой флакон и принялась собирать звуки ночного леса: шелест листьев, уханье совы, скрип веток. Я ловила их палочкой, как сачком, и заключала в стекло, потом добавила щепотку пепла из своего костра и каплю пота со лба. Я не знала, для чего это, но процесс удерживал меня в реальности. Он заставлял созерцать мир, а не бежать от него в галлюцинации.       К утру у меня готовы три флакона: темная пульсирующая субстанция, флакон с «звуками ночи» и просто вода, настоянная на растолченных горьких кореньях и моей крови — примитивное, но, вероятно, антисептическое и стимулирующее зелье. Я была алхимиком развалин. Моя лаборатория — хижина на краю света. Мое сырье — моя собственная разруха.       Я вышла на порог, глядя на поднимающееся над лесом бледное солнце. Где-то далеко бушевала война, где-то страдал Драко, где-то лежал прах Теодора, а здесь, сейчас, я дышала холодным воздухом, и в моих жилах текла не только кровь, но и странная, темная решимость. Я не вернусь в тот мир прежней. Я не смогу, но, возможно, я смогу создать нечто из своих обломков, что оставит в том мире шрам. Не ради спасения, не ради искупления, а ради простого баланса. Они сломали меня и теперь моя очередь.