Сломленные

      Прошла неделя, а может и две. Я перестала считать дни. Они были похожи друг на друга, как капли дождя на моем единственном окне.       Моя левая рука заживала уродливо. Метка так и не исчезла, но выглядела теперь как старый, грязный шрам с потрескавшимся рисунком. Она не болела постоянно, лишь ныла при смене погоды или когда я слишком много двигалась. Связь молчала. Полная тишина. Это было хуже, чем судороги. Это значило, что либо Волан-де-Морт окончательно отсек меня, либо… либо с Драко что-то случилось, что разорвало даже ослабленную нить. Эта мысль грызла меня по ночам.       Я не строила грандиозных планов. Мысль о том, чтобы победить Темного Волшебника была абсурдна. Я была обычной волшебницей с одной рабочей рукой, сломанной магией и «больной» головой. Даже в лучшей форме я была бы для него не более чем назойливой мухой. Нет. Мои мысли были проще, приземленнее. И оттого -страшнее.       Вернуться незаметно и найти Драко. Если он жив… что тогда? Украсть его? Куда? Мы оба были бы беглецами, метками на всю жизнь. Он, с его семьей, с его долгом… он не ушел бы. Даже если бы захотел. Мы не были романтическими героями. Мы были заложниками. Найти хоть кого-то из «своих». Например, Дафну? Она, наверное, ненавидит меня теперь. И это правильно. Я была монстром в ее глазах. Или… или найти тех, кто сопротивляется. Мракоборцев? Прийти с повинной. Рассказать все, что знаю. Стать информатором? А потом — тюрьма, допросы, презрение. И все равно — никаких гарантий, что это поможет. Закончить начатое? Подняться на самый высокий утес над морем, который я нашла в миле от хижины, и шагнуть. Просто перестать быть. Перестать чувствовать эту усталость в каждой клетке, тяжелее любой физической боли. Усталость от страха, от вины, от необходимости каждое утро просыпаться и снова бороться за жизнь, которая мне, в сущности, не нужна.       Я часто ходила к тому утесу. Стояла на краю, чувствуя, как ветер рвет мои грязные, спутанные волосы. Смотрела вниз, на пенные гребни волн, разбивающиеся о черные камни. Они казались такими… окончательными. Никаких решений. Никаких долгов. Только тишина. Но каждый раз я отступала. Не из страха. Из какого-то упрямого, глупого обязательства перед матерью, чью смерть я так и не поняла до конц; перед отцом, который, как я теперь с ужасом осознавала, возможно, действительно пытался спасти меня — уродливым, чудовищным способом; перед Теодором, который просил меня быть благоразумной, а я все время лезла в самое пекло; перед Драко, который в последний миг думал не о спасении своей шкуры, а просил у меня прощения. Я была изношена, как тетива, готовая лопнуть от любого напряжения. Но пока я держала эту тетиву натянутой — я была жива.       Однажды, возвращаясь с утеса я нашла у ручья раненую чайку. У нее было сломано крыло, и она беспомощно билась на камнях, испуганно крича. Я остановилась и смотрела на нее. В ее черных глазах-бусинках был чистый, животный ужас. В нем не было ни ненависти, ни осуждения. Только инстинкт жить.       Я опустилась на корточки. Птица забилась сильнее.       — Тише, — прошептала я хриплым, неиспользуемым голосом. — Тише…       Я не стала пытаться лечить ее магией. Моя магия могла убить. Вместо этого я аккуратно, двигаясь медленно, взяла птицу в руки. Она клевалась, но слабо. Я отнесла ее к хижине, в угол, устланный сухой травой. Принесла воды, раскрошила немного гриба. Чайка сидела, тяжело дыша, прижавшись к стене. Я не чувствовала к нему жалости. Скорее — странное родство. Мы оба были сломаны. Мы оба были не на своем месте.       Ночью я проснулась от его тихого писка. Птица снова пытался встать, дергая бесполезным крылом. Я лежала и смотрела в темноту, слушая этот звук борьбы. Это было не геройство. Это было упрямство. Бессмысленное, инстинктивное упрямство против неизбежного. Утром чайка была мертва. Просто лежала на боку, глаза остекленели. Я не удивилась. Я взяла ее маленькое, еще теплое тельце и отнесла за хижину, в лес. Положила под куст. Это был урок. Не о жестокости мира. О его равнодушии. Миру было все равно, выживет чайка или нет. Выживу я или нет. Эта свобода от ожиданий была одновременно ужасающей и… освобождающей. Мне не нужно было никому ничего доказывать. Не нужно было искупать вину в глазах вселенной. Вселенная не смотрела.       Я вернулась в хижину и взяла флакон с темной, пульсирующей субстанцией — эхом связи. Держала его в руках, глядя, как внутри переливается тусклый свет. Это была не сила. Это была память. Память о боли, о связи, о том, что я была частью чего-то большого и ужасного. И эта память, возможно, была моим единственным оружием. Не для победы. Для причастия. Мысль оформилась медленно, как кристалл в перенасыщенном растворе.       «Я не могу победить его, но я могу дотронуться до него».       Все, что он делал — строилось на силе, страхе, контроле. На разрыве связей и создании своих. Моя же связь с ним была испорчена, бракована. Через нее просачивался не контроль, а шум, боль, страх. Что, если я не буду пытаться разорвать ее окончательно? Что, если я укреплю ее? Но не как канал его власти, а как… открытую рану? Разумеется, это убьет меня. Мой и без того поврежденный разум не выдержит прямого контакта с его сознанием, но в момент этого контакта, в момент, когда он почувствует не покорность, а весь хаос моего падения — весь ужас, всю тоску, всю бездонную усталость, всю горечь потери, всю недетскую боль шестнадцатилетней девочки, которую он и ему подобные сломали — может, это на миг отвлечет его? Создаст помеху? Может, этого мига хватит кому-то другому?       Это была не жертва во имя добра. Это была жертва от усталости. От желания, чтобы все это наконец имело смысл. Чтобы моя смерть была не просто еще одним трупом в статистике, а чем-то, что причинит ему дискомфорт. Пусть крошечный. Пусть мимолетный. Это был план самоубийцы, но не отчаявшегося, а скорее расчетливого. Я нашла, на что потратить остатки своей сломанной жизни. Не на спасение — на диверсию.       Я отставила флакон. Мне нужно было подготовиться. Нужно было найти способ усилить сигнал. Не свою магию — ее не хватит. Нужно было использовать место. Место силы. Там, где магические токи сильнее, где барьеры между мирами тоньше. Где-то в этих диких местах должно было быть такое. В тот день я пошла не за водой или едой. Я пошла искать. Не глазами, а чувством. Я шла по лесу, прислушиваясь не к звукам, а к тишине между ними. К холоду, исходящему от одних камней, и слабому теплу — от других. Я шла до тех пор, пока ноги не начали подкашиваться от усталости. И нашла. Не величественный менгир или сияющий грот. Старый, полузасыпанный землей и мхом курган. Невысокий холмик, который выглядел неестественно правильным среди хаоса леса. Воздух над ним дрожал, как над раскаленным камнем в знойный день. Здесь земля помнила. Помнила старую магию, древние обряды.       Я подошла к подножию кургана и положила ладонь на холодный, поросший лишайником камень у его основания. Рука не дрогнула. Внутри меня что-то щелкнуло, как замок в сейфе. Да. Это место подходило. Теперь нужен был повод. Я не могла просто прийти сюда и умереть, посылая ему свои кошмары. Это был бы просто шум. Нужно было попасть в момент. В момент, когда его внимание будет сфокусировано на чем-то важном. На битве. На ритуале. На чем-то, где миг помехи будет стоить дорого.       Как узнать? Через Метку. Мне нужно было не ждать судорог, а самой потянуться по поврежденной связи за информацией. Это было безумием. Это могло привлечь его внимание прямо сейчас. Это могло убить меня на месте.       Я посмотрела на свои руки. Грязные, со ссадинами, одна — со страшным шрамом.       — Ладно, — прошептала я пустоте вокруг. — Поиграем в последний раз.       Я вернулась в хижину. Мне нужно было подготовить «посылку». Не только свой хаос. Что-то, что зацепит его лично. Воспоминание? Боль? У меня было одно, уникальное.       Я взяла нож и подошла к самому слабому, самому уязвимому месту в своей памяти: к тому самому обрывку детства, к крику, к запаху духов и крови. К матери.       Я закрыла глаза и позволила памяти нахлынуть. Не задерживаясь, не погружаясь в боль, я поймала суть этого воспоминания: невинность, оборванную жестокостью. Чистый, детский ужас перед необъяснимым злом. Я выдохнула, и будто выдохнула эту суть в пустой флакон, запечатав ее там. Флакон стал ледяным на ощупь. Затем — Теодор. Не его смерть. Его циничную нежность. Его принятие меня такой, какая я есть. Его совет быть эгоисткой. Я поймала эхо его ухмылки, его спокойного «будь благоразумна», его последнего взгляда, полного чего-то, что так и не успело стать чувством. Второй флакон наполнился теплым, горьковатым дымком. И наконец — Драко. Не поцелуй. Не его страх. А тот миг в темноте его комнаты, когда броня треснула, и он сказал: «мне хочется быть просто… тем, кто понимает». Хрупкость. Искренность. Отчаянную попытку быть человеком в нечеловеческих условиях. Третий флакон затрепетал в руках, наполнившись серебристым, неустойчивым светом.       Три флакона. Три обломка моей души. Три вещи, которые Волан-де-Морт никогда не понимал и которые презирал: невинность, привязанность, уязвимость. Я собиралась швырнуть их ему в лицо в момент своей гибели. Не как оружие. Как напоминание. О том, что он уничтожает. О том, что даже в самом сломанном создании может оставаться что-то, что он не смог контролировать до конца.       Я спрятала флаконы в сумку. Завтра. Завтра я пойду к кургану. И начну слушать. И ждать. Ждать того самого момента, когда моя смерть будет не просто концом, а знаком препинания. Пусть не восклицательным. Хотя бы многоточием, за которым последует чей-то шанс.       Я легла на свою подстилку из сухой травы и мха. Впервые за многие дни я не думала об утесе. Не думала о бегстве. Я думала о завтрашнем дне с холодным, чистым спокойствием солдата, идущего на последнее задание. Я была изношенной тетивой, но перед тем как лопнуть, я собиралась выпустить одну последнюю стрелу. Не в сердце чудовища — до него мне никогда не достать. В его равнодушие. Я хотела, чтобы в миг моего конца он на миг почувствовал. Просто почувствовал ту человеческую муть, которую он так презирал. И для меня этого будет достаточно.