Сломленные

      Я простояла у кургана три дня и три ночи. Сидела на холодных камнях, почти не двигаясь, прислушиваясь к мертвой тишине места силы. Вода из ручья, жесткие коренья — все, что мне было нужно. Моя поврежденная метка вибрировала слабым, постоянным гулом, как натянутая струна. Я не пыталась прорваться силой. Я просто… открылась. Позволила остаткам связи струиться сквозь меня, ловя эхо того, что происходило на другом конце. Это было похоже на прослушивание далекой, забитой помехами радиостанции. Обрывки эмоций. Вспышки чужой магии. Усталость. Страх. И — все чаще — лихорадочное, растущее напряжение. Что-то назревало. Что-то грандиозное.       На рассвете четвертого дня тишина внутри меня взорвалась.Это не был образ. Это был шквал. Волна чужой, коллективной паники, ярости, отчаяния и дикой, безумной надежды, хлынувшая сквозь поврежденный канал. Я вскрикнула, согнувшись пополам от боли, будто меня ударили в солнечное сплетение. В ушах звенело. Перед глазами проплывали обрывки: каменные стены, знакомые галереи, летящие заклятья, красные вспышки, зеленые вспышки…       «Хогвартс. Битва началась».       И сквозь этот хаос, как ледяная игла, пронзила знакомая, всепоглощающая воля. Он был там. В самом центре бури. Его внимание было сфокусировано, как луч линзы. Он что-то искал. Или с кем-то сражался.       Момент.       Сердце бешено заколотилось. Я встала, превозмогая головокружение. Пришло время. Я достала три флакона. Расставила их перед собой на плоском камне в форме треугольника. Сама встала в центр. Потом вынула четвертый — тот самый, первый, с темной пульсирующей субстанцией. Раскупорила его. Темная жидкость, коснувшись воздуха, закипела и стала подниматься тонкой, зловещей струйкой пара. Я подняла свою палочку не для заклинания, а как проводник. Направила ее кончик на поднимающийся пар.       — Винкулум Ревертере! — прошептала я.       Не заклинание разрыва, а его противоположность — обратный призыв. Не чтобы порвать, а чтобы на миг сомкнуть, усилить, сделать канал прямым и широким. Заклинание, которое вытянет из меня все, что осталось от магии и разума. Боль стала физической, разрывающей. Я почувствовала, как что-то рвется внутри, в самой основе моего существа, но я не остановилась. Правой рукой я схватила первый флакон — ледяной, с памятью о матери — и вылила содержимое на землю перед собой, прямо в клубящийся темный пар.       — За невинность, которую ты отнял! — крикнула я в нарастающий вихрь, который начинал кружиться вокруг меня. Холод сменился пронзительной, детской болью утраты, которая пронеслась по усиливающемуся каналу.       Потом второй флакон — теплый, горький. Память о Теодоре.       — За привязанность, которую ты презираешь!       Вихрь загудел громче, в него вплелись дым и пепел, запах табака и насмешка, обернутая нежностью.       И последний — серебристый, хрупкий. Драко.       — За уязвимость, за которую ты наказываешь!       Я влила в канал последнее — свое собственное отчаяние, свою усталость, всю горечь своих шестнадцати лет, всю боль от того, что меня сломали, не дав прожить. Я не посылала заклятье. Я посылала себя. Целиком. Как крик. Как предсмертный вопль сломанной игрушки. Канал взревел, превратившись в воронку из тьмы и искр. Я почувствовала, как мое сознание сорвалось с якорей и понеслось по этому туннелю на безумной скорости. Я видела всполохи битвы, слышала крики, чувствовала чужой ужас. И впереди — его сознание. Огромное, черное, холодное, как космос. Он почувствовал вторжение. Не атаку. Не вызов. Помеху. Досадный, иррациональный шум, полный какой-то мерзкой, человеческой сентиментальности и боли.       На одно мгновение — одно крошечное, бесконечно растянувшееся мгновение — я ощутила его недоумение. Смешанное с раздражением. Он отвлекся. На долю секунды. Его всепоглощающее внимание, сфокусированное на чем-то там, в Хогвартсе, дрогнуло. В этот миг что-то случилось. Далеко, на другом конце связи, прозвучал мощный, чистый акт магии. Не темной. Не светлой. Решающей. И я почувствовала, как в его черном сознании что-то… надломилось. Не боль. Не страх. Пустота. Стремительно растущая пустота, как трещина в стекле. Потом по связи ударила обратная волна — не его воли, а распада. Хаотичная, разрушительная. Она ударила в меня, в мое незащищенное сознание, с силой, сметающей все на своем пути. Последнее, что я помню, — это всепоглощающая белизна и тишина. И чувство странного, усталого удовлетворения.       Я дотянулась.

***

      Я очнулась оттого, что по моему лицу ползло что-то теплое и мокрое. Я открыла глаза. Над склоном кургана стоял рассвет, розовый и безмятежный. На моей груди сидела… лиса? Рыжая, с умными черными глазами, она обнюхивала меня, не выказывая страха.       Я попыталась пошевелиться. Все тело отозвалось глухой, разлитой болью, как после долгой болезни. Но в голове… в голове была тишина. Настоящая. Ни голосов. Ни видений. Только пустота и слабый, далекий звон в ушах, как после очень громкого звука. Даже метка на руке не болела. Она просто была там — бледный, безжизненный шрам. Лиса, увидев, что я жива, фыркнула и неспешно скрылась в кустах.       Я лежала и смотрела в небо. Что случилось? Он… Он почувствовал? Отвлекся? И что тогда прозвучало в ответ? Мне было все равно. Усталость никуда не делась, но острая, режущая боль желания покончить с собой — ушла. Я выполнила то, что задумала. Больше мне нечего было доказывать. Даже самой себе.       С огромным трудом я поднялась. Посмотрела на камни, где стояли флаконы. Они были пусты и разбиты. Моя сумка валялась неподалеку. Я собрала свои жалкие пожитки и, не оглядываясь на курган, поплелась прочь. Не к хижине. Туда, откуда, как я помнила, в ясные дни был виден дымок — признак человеческого жилья. Мне нужны были крыша над головой, которая не протекает, и еда, которую не нужно выкапывать из земли. Все остальное могло подождать.       Деревня оказалась в часе ходьбы. Небольшая, смирная. Я нашла на ее окраине заброшенный сарай, где хранилось сено. Это было лучше хижины. Я зарылась в сено, как животное, и проспала, кажется, сутки. Проснувшись, я отправилась в деревню. Я была в рваной, грязной мантии, но маглы, видимо, приняли меня за бродяжку или беженку — шла война, и такое было не редкость. Я не разговаривала. Просто смотрела. В витрине крошечной лавки горел радиоприемник, и диктор с пафосом говорил о «поражении тирании» и «чудесном спасении». Я стояла и слушала, не понимая половины слов, но улавливая суть: что-то переломилось.       Позже, у колодца, две женщины, полощущие белье, оживленно обсуждали новости: «…настоящая битва была!» Я отвернулась, набирая воду в пригоршни. Вода была холодной и чистой. Руки дрожали.       «Он проиграл? Умер? Я смогла помочь его победить?»       Это не принесло облегчения. Только странную опустошенность. Как будто я годами тащила на спине тяжелый камень, и вдруг его сняли, а я забыла, как ходить с прямой спиной.       Я провела в той деревне неделю. Работала за еду и старую одежду — помогала на ферме, убирала. Молча. Все считали меня «тронутой» и не приставали. Я смотрела на свои руки в грубых матерчатых перчатках. Кто-то из тех, кого я знала, был мертв. Кто-то — в бегах. Кто-то, наверное, уже давал показания, торгуя чужими именами за снисхождение. А что я? Я была ничьей. Призраком. Но призраку нужно было что-то решить. Я не могла вечно прятаться. Магический мир рано или поздно нашел бы меня. Или я нашла бы его.       Однажды вечером, слушая, как по радио объявляют список «погибших героев», я услышала имя, от которого сердце остановилось: «…и Северус Снегг, бывший директор Хогвартса…» Снегг. Мертв. Тот, кто дал мне последнюю подсказку. Тот, чья роль в этой войне была, как я теперь понимала, невероятно сложной и страшной. А потом, в списке «пропавших без вести, предположительно погибших», я услышала другое имя. Не полное. Но достаточно: «…Драко М… студент последнего курса…». Он был в списке пропавших. Не среди погибших. Не среди задержанных. Пропавший. Что-то сжалось у меня внутри. Не любовь. Не тоска. Ответственность. Я была последней, кто видел его живым по-настоящему, без масок. Кто знал, каким он был в темноте. Кто получил его «прости». И его жетон, который я все еще носила на шее, под рубашкой, теперь жег кожу. Я не могла просто уйти. Я должна была узнать. Узнать, что с ним. Жив ли. И если жив… что с ним стало.       На следующее утро я украдкой взяла у хозяина фермы старую, потрепанную карту. Отметила на ней Хогвартс. Отметила свое приблизительное местоположение. Путь был долгим. Пешком — недели, но у меня не было выбора. И, что странно, не было и страха. Была только усталая решимость закончить то, что началось. Найти его. Убедиться. А там… посмотрим.       Я свернула карту, сунула ее в карман вместе с остатками еды, и на рассвете, не прощаясь ни с кем, ушла из деревни, взяв курс на север. Я возвращалась в мир, который пытался залечить свои раны. Я была одной из этих ран — живой, гноящейся, неуместной. Но я шла, потому что даже у призраков бывают долги. Мой долг вел меня к руинам Хогвартса и к призраку мальчика по имени Драко.