Сорванные цветы в запутанных волосах

Жар не покидал моих щек, не унимался и внутри, где все стянулось в тугой узел. Лихорадка растекалась под кожей колючим нетерпением, предвещая беду. Приближение чего-то неизбежного. Чтобы развеять бурлящий хаос мыслей, я подошла к сёдзи и распахнула их. В комнату ворвался свежий бриз; капли, стекавшие с карниза, моментально оросили сухие татами темными подтеками. На меня холод уже не действовал — я и так была насквозь мокрой и безудержно дрожала. Рядом с галереей росла древняя смоковница, чьи широкие листья отливали в сумерках красной медью. Говорили, именно под ветвями такого дерева Будде открылось просветление. Весь окрестный вид был как на ладони — живописный пейзаж захватывал дух и будоражил поэтические струны души. Справа возвышались горы, слева пролегла глубокая долина, где в гуще зелени прятались приземистые деревенские домики. Вон там лентой тянулся железный почтовый тракт, виднелись лоскуты пахотных земель. По молодым рисовым колосьям бежали волны, точно солнечные зайчики по глади озера. Крестьянин медленно вышагивал между наделами, ведя за собой поникшего осла. И человек, и животное давно промокли и явно мечтали поскорее оказаться дома. Туман змеей сползал с горных вершин, становясь с каждой минутой все плотнее. Грозные пики таяли в фиолетовой дымке, как затихающий музыкальный резонанс. Лишь верхние контуры чернели острой окантовкой, словно выведенные акварельной тушью. Косые линии дождя изрешетили этот миловидный мир. — Да что с тобой такое? — не выдержала Тацука. Как только служитель бесшумно удалился, она с глухим стуком задвинула сёдзи, отрезая меня от внешнего мира. — Посмотри на меня! Она развернула меня за плечи, недовольно поджав губы. Но перед моими глазами еще плыли иные образы, сошедшие с темных холмов прошлого. — Проверь инструмент и вещи. Если что-то промокло — выложи сушиться. Где билеты? — требовательно распорядилась она. Тацука бесцеремонно сунула руку в мой карман и выудила мокрый пергамент с расплывшейся печатью. — Вот видишь, пришел в негодность! Будем надеяться, высохнет, иначе придется покупать новый. Шевелись, Рин. Ты словно призрака увидела. Переоденься в сухое, пока не простыла окончательно. Иногда Тацука превращалась в невыносимую, высокомерную ханжу, не терпящую возражений. Просто примеряла на себя очередную роль из своего обширного репертуара. Ничего не оставалось, кроме как выполнить поручение. Раз уж мы застряли здесь на целую ночь. Целую вечность длиной в одну ночь. Придется стиснуть зубы и терпеть — иного выбора нет. Я проглотила скребущее чувство бунта и, кое-как передвигая ноги, опустилась на татами, пахнущие сухой соломой. Вот так, привычным усилием я упорядочила хаос: взяла под уздцы разрозненные мысли и разгладила смятые чувства. Как тот крестьянин, ведущий послушного осла. Снова вне досягаемости, закрыта на крепкий засов — мой последний оборонительный рубеж. Равнодушие окутало меня, точно сползший с гор туман. Может быть, злом называлось именно то, что ввергало человека в такое безразличие?.. Развязав тасуки, удерживавшие широкие рукава, я приспустила отяжелевшее от влаги верхнее кимоно. Принялась вынимать сямисэн из футляра как ни в чем не бывало. Ничего не было. Ничего не случилось. Ни голосов мертвых, ни зловещих предчувствий. Ни прошлого, ни будущего. Осталась только месть — единственный маяк для моего корабля, переплывающего морскую пучину скорби. Как бесконечно он одинок, как обворожительно ни с кем не связан. Как хотелось самой превратиться в океан... Мой крошечный, хрупкий кораблик не мог противостоять перекатам волн — слишком огромной была скорбь. Он завидовал океану, потому что у него нет памяти. Это исключительная особенность, данная лишь титанам мироздания. В сказках дедушки, рассказанных поздним вечером у тлеющей свечи, люди выходили из океана и туда же возвращались после смерти. Вот почему наши кровь и слезы соленые — как морская вода. Стать каплей в толще океана, опуститься на самое дно, куда не проникает ни свет, ни тьма, и раствориться. Чистое, безмятежное ничто. Стать песчинкой среди таких же песчинок, спрятанных в вечном одиночестве, из которого нет возврата. Пальцы госпожи мерно постукивали по колену, отсчитывая секунды, пока я протирала от влаги гриф и деку старинного инструмента. Чем плотнее она поджимала губы, тем отчетливее проступали морщинки на ее лице, тем сильнее разыгрывалась снаружи стихия. Очередной удар грома заставил пол и стены мелко задрожать. Тацука вздрогнула, но тут же скрыла испуг, принявшись поспешно прихорашивать волосы. — Значит, завтра мы снова отправимся в путь. Долго же мы бежим с тобой, Рин, — осторожно начала она, будто вкладывая в эти слова извинение за прежнюю резкость. — Кажется, целую вечность. Она подтянула к себе чемодан и звонко щелкнула металлическим замком. — Недолго, Тацука-сан. Да и к чему бежать, если от самих себя все равно не скрыться, — неопределенно подхватила я, пытаясь разрядить повисшее в комнате напряжение. — Я бегу навстречу новым ощущениям и новым слушателям. Вот мои скромные желания. Ты ведь знаешь: мой муж умер давно, я и лица его уже не помню. Даже карточки не осталось, зато осталось ремесло, — она призадумалась, склонив голову набок и выкладывая вещи аккуратными стопками на татами. — Благодаря ему я занимаюсь тем, что приносит удовольствие. Развлекаю людей и саму себя. Мне нравится, как на меня смотрят — в этом вся прелесть. Быть значимой. Останься я дома, так и сидела бы по шею в хозяйственных делах до самой смерти. — Хорошо, что мы встретились, — это было единственное, что я смогла выдавить из себя вместо невысказанных сожалений. Утешать я не умела — никогда не получалось. — Говоришь так, лишь бы задобрить, — хмыкнула она. — Ты ведь тоже бежишь. Я поняла это с первой нашей встречи, когда ты пришла ко мне с той странной просьбой. Твой рот говорил одно, а глаза — совсем иное. Глаза, Рин! Тацука выразительно указала на свой правый глаз. — Ты избегаешь прямого взгляда и вечно молчишь. Точно рак или улитка в своей скорлупе. Нет, все-таки рак — упрямый и твердолобый. Не думай, что я специально перечисляю твои недостатки, просто черта такая. Ты стала мне дорога, и я хочу заботиться о тебе. Но у меня ничего не выйдет, если ты не будешь слушаться. Внимай всему, что я говорю. Будем держаться вместе — так надежнее. Когда выбор невелик, это все же лучше, чем ничего. Я помнила, как пришла к ее порогу и заплетающимся языком, но с твердым намерением озвучила свою просьбу. У меня тогда была содрана в кровь кожа на колене, и зудящая боль мешала сосредоточиться. Госпожа заботливо промыла рану и наложила повязку. Я не умела дарить утешение, но сама в нем отчаянно нуждалась — как бы ни убеждала себя в обратном. — Понимаю, — без споров согласилась я, протирая влажную кошачью кожу, искусно натянутую на каркас инструмента. — Буду слушаться. — Перестань витать в облаках, Рин. Спускаться потом больно. Мои пальцы соскользнули, и струны сямисэна отозвались жалобным, негодующим трезвоном. Разбираться, кто из нас витал в облаках больше, было не в моей натуре. Она была старше и имела полное право поучать, даже если любила повторять одно и то же из раза в раз. Иногда, не зная, как отделить настоящую Тацуку от наигранной, я просто смешивала их воедино. Ее настроение, ветреное и переменчивое, зависело не столько от случая, сколько от смены погоды или времени суток. Она всегда была такой — окутанной собственными наваждениями о чем-то недостижимом. В ней жило наивное кокетство, порой не вполне приличное для женщины ее лет. Но актерского мастерства и изобретательности ей было не занимать: она виртуозно умела дергать за нужные нити и направлять диалог в выгодное русло. Будь то беседа с простым трудягой из захолустья или с человеком, наделенным властью, Тацука умела располагать к себе. Полученное внимание тешило самолюбие и давало ощущение значимости. Зачастую ее ужимки выходили ей боком из-за природной бестактности, но все это компенсировалось отсутствием самого главного — таланта. Она была им обделена, как бы ни старалась его в себе пробудить, в чем не раз честно мне признавалась. Но ее старательность, упорство, трудолюбие да и просто-напросто желание добиться целей с лихвой окупало все недостающее. Тацука была нужна мне, как и я ей, а все остальное просто приживалось и наслаивались поверху. Внезапный ветерок, просочившийся сквозь бамбуковые шторы, принес сладкий аромат омытых дождем цветов. Он качнул ветку эйрии в лазурной вазе, стоявшей на тумбе рядом с керосиновой лампой. В глубине храма что-то заскрипело и заскрежетало, глухо вторя порыву ветра. — Я говорила о недостатках, теперь позволь сказать о достоинствах — для равновесия, — Тацука перегнулась через раскрытый чемодан, обтянутый старой конской кожей. Она придвинулась ко мне почти вплотную, будто собиралась доверить тайну, которую могли подслушать сами стены. — Мы прекрасно дополняем друг друга, Рин. Я — мастерством, а ты... своим невероятным талантом. Она не успела договорить, а я — прийти в себя от редкой похвалы. По ту сторону сёдзи раздался стук, и разрисованная камелиями ширма отъехала в сторону. Служитель вернулся с подносом, полным легких закусок. Когда он взглянул на нас, его глаза вспыхнули в свете очередной молнии, словно отразив гнев Райдзина и утаив на дне тайны многовековой давности. Я поспешно опустила голову, пытаясь отгородиться. В который раз меня пробрал мандраж, и как я ни старалась не выказывать смятения, изнанку души неприятно царапало, точно кошка точила когти. — Вода в купальне нагрета, все необходимое подготовлено, — ровным голосом оповестил он, ставя поднос в центре комнаты. — В храме, кроме нас троих, больше никого нет, можете не волноваться. Тацука отпустила мою руку, которую до этого почти ласково сжимала, и грациозно выпрямилась, возвращая себе прежнюю осанку. — Вы очень добры. Спасибо за кров и пищу. Мы доставили вам столько хлопот... Мы обязательно помолимся и воздадим почести богам. — Только по велению души. Только так, — произнес он, улыбаясь одними уголками губ; улыбка не коснулась его раскосых глаз. — Наш Основатель никогда не принуждает насильно. Путь к очищению у каждого свой, можно лишь указать верное направление к свету. — Как же нам отблагодарить вас? — кокетство и женское очарование вновь завладели Тацукой, не скупящейся на любезности. — Мы путешествуем от города к городу, встречаем разных людей, и вот — попадаем под этот ливень. Ваше радушие просто исключительное. — Я заметил инструмент. Признаться, мне давно не доводилось слушать прекрасную музыку, — вежливо обронил служитель. Он сделал многозначительную паузу, поглядывая из-под кустистых бровей на сямисэн в моих руках. Глаза Тацуки, подведенные тушью, загорелись еще ярче. В них заплескался нешуточный энтузиазм пополам с угодливостью. Я незаметно вздохнула и мысленно взмолилась — чего раньше никогда не делала, — лишь бы это помогло скорее пережить вечер. А еще лучше — избавить меня от него вовсе. Меж тем голод давал о себе знать. Внутри боролись два желания: схватить с подноса соленую сливу, вымоченную в маринаде, или попробовать жареный початок молодой кукурузы. А еще лучше — налить чаю и смочить пересохшее горло, где язык буквально приклеился к нёбу. Да и помыться не мешало: от тела уже ощутимо разило потом. За что хвататься в первую очередь? Пока я изучала сливы, взвешивая варианты, служитель наблюдал за мной. Я упорно избегала его взгляда — слишком внимательного, проницательного, не сулившего ничего, кроме невольного плена. Его глаза были приманкой на крючке для голодной рыбы: стоило хоть раз встретиться с ними взором, и все мои тайны перестали бы быть таковыми. — Мы не просто странствующие музыканты, — притворно-смущенно, но с достоинством провозгласила госпожа, поправляя складки синего кимоно. — Моя Рин обеспечивает музыкальное сопровождение на сямисэне, а я — мастер падающих слов. Наше ракуго сочетает музыкальные рассказы и театральные повести. Исполнение, смею заверить, великолепное. — В наших краях редко встретишь ракугока, а женщин в этом ремесле — и того реже. С удовольствием послушаю ваши истории. Но не стану более отвлекать, — старый служитель склонил голову и на удивление бесшумно поднялся. Он скрылся за перегородкой, оставив после себя лишь едва ощутимое колебание воздуха. Мои костяшки побелели — я так сильно сжимала гриф инструмента, будто боялась, что его отберут навеки. Тацука же сияла от удовольствия. Ей удалось все, чего она хотела: и ночлег, и возможность блеснуть талантом рассказчицы. Сонные мысли кружились в голове, как соринки в чашке чая. Медленно жуя сливу и катая ее на языке, я уставилась на татами. Циновки по краям были обшиты не простой льняной бейкой, а дорогим шелком с орнаментом из золотых нитей. Кто-то очень щедро покровительствовал этому месту, раз позволил себе такие траты на обычные маты. Мне еще не доводилось сидеть на столь богатом настиле — ни в чайных домах, ни в городских общинах, где мы выступали. Повсюду нас окружала скромность, но не здесь. Жизнь — это череда случайностей: сегодня почиваешь в роскоши, завтра скитаешься в нужде. Сегодня утоляешь голод, завтра — облизываешься. Ничто само по себе не хорошо и не плохо. Моя жизнь пока походила на каплю чая, пролитую на эти драгоценные татами. И, честно говоря, такой расклад меня вполне устраивал. — Не помешало бы помыться, как думаешь? — предложила Тацука, вырывая меня из тоскливой задумчивости. Она раскладывала перед собой свитки эмаки с текстами, перетасовывая их, словно колоду карт для игры в кой-кой. — Какую повесть выбрать, а? Что-нибудь связанное с буддизмом? Или ему это уже приелось и лучше исполнить романс? — Выберите свою любимую, — отозвалась я через силу, неопределенно пожав плечами. Я не хотела вникать в сложности выбора; мне предстояло лишь дополнять ее голос тремя оттенками струн. Вытерев руки, я принялась раскладывать одежду, чтобы она не измялась, и подготовила хлопковый нагадзюбан, который надену после купальни. — А какая твоя любимая повесть, Рин? — Тацука никак не могла определиться. — Про небесные сферы, — ответила я первой пришедшей на ум полуправдой. — Отлично, тогда я исполню ее, а ты мне поможешь, — вдохновенно подхватила госпожа, доставая банную накидку и тапочки. — Твои пальцы способны творить настоящее волшебство! С недоверием я посмотрела сначала на профиль Тацуки, напоминавшей сейчас добрую гусыню с выпяченными губами, а затем — на свои длинные пальцы. Если они и способны были вытягивать волшебство из пустоты, то лишь благодаря изнурительным урокам и моим маленьким хитростям. Вроде той, когда зимним утром приходится долго держать руки в бочке с ледяной водой, чтобы сначала полностью потерять чувствительность, а затем заново обрести ее на струнах инструмента. — Я просто выучилась, и только. Это не трудно. — Позволь не согласиться. Обычного обучения мало. Многие могут приноровиться, даже приблизиться к мастерству. Но твой талант — это дар. Прими похвалу без споров. Чтобы она не докучала расспросами, я низко поклонилась, как и надлежало ученице. Перед тем как задвинуть перегородку, я еще раз окинула взглядом комнату, запоминая, где лежат наши скудные пожитки. Раскрытый чемодан, сямисэн, оставленный для просушки. Висящее на плечиках нарядное вечернее кимоно с вытканными журавлями. Журавли строго и гордо летели навстречу восходу солнца. Билет на комоде приобретал здоровый цвет писчей бумаги. Вполне годен и завтра будет применен по назначению — отдан контроллеру в поезде. Привычка осматривать вещи срослась во мне. Не впервой встречаться с воровством. Дождь утих. Солнце окончательно скрылось за высокогорьем, и на храм наползли густые сумерки, в которых зажглись первые несмелые светлячки. Прохладный бриз раздувал москитную сетку. В такое время лисы любят проводить свои свадебные церемонии; они не терпят чужих глаз и могут разгневаться на незваных свидетелей. Так родители пугали детей, чтобы те не бегали в лесную глушь после заката, иначе дом закроют на засов. Не желая навлекать на себя лисий гнев, я плотно сомкнула сёдзи. В купальне, куда мы спустились, было душно. Даже летом здесь приходилось растапливать печь, чтобы согреть воду. Квадратная ванна-офуро, вытесанная из грубого кипариса, казалась просторной, но неглубокой. Рядом стояла переносная перегородка, а зеркало на туалетном столике скрывала пожелтевшая голубая накидка из шелка. Тацука аккуратно сложила сухие вещи на ровную поверхность. Я помогла ей раздеться, стараясь не смотреть на ее тело — на грудь, обвисшую, точно переспелые груши, и морщинистый живот в глубоких складках. Меня не смущала ни старость, ни следы былого материнства. Сама Тацука смущалась гораздо сильнее: кончики ее ушей и шея пошли пунцовыми пятнами. Я же просто не любила ту неловкость, что неизбежно возникала в такие минуты. Моя плоть была наполнена упругой молодостью, как сочный стебель, в то время как ее — завяла, уподобившись узловатому сухому дереву, из которого выкачали все соки. Нет ничего прекраснее цветка, который распускается лишь раз. Живая красота быстротечна и никому не принадлежит. Но внутри я чувствовала себя такой же дряхлой старухой. Что мне была эта внешняя оболочка? Разве что обуза, которую время от времени приходилось отмывать от дорожной грязи. Зачесав волосы Тацуки на затылок и закрепив их гребнем, я намылила ее худые плечи и спину. Я купала ее медленными, массирующими движениями, пока она смывала с лица дневной грим. Это не занимало много времени: госпожа не любила долго сидеть на банной скамеечке — ей становилось холодно и неуютно. С потолка, где скопилась влага, на наши головы изредка падали тяжелые капли воды. Откупорив зеленый флакончик, Тацука брызнула пару капель эссенции в теплую воду, а затем смочила духами волосы на висках. Передав пахучую жидкость мне, она не без моей помощи забралась в офуро, заставив воду расплескаться. — Если бы я не знала тебя и сама не видела, как ты играешь, я бы обвинила тебя в колдовстве, — заговорила она, нарушая тишину и мерное журчание воды. Тацука положила руки на край ванны и прижалась щекой к плечу. Обнаженное тело Тацуки, разогретое паром, поблескивало в тусклых лучах зажженного фонаря. Темные глаза, устремленные на меня, тоже лихорадочно блестели. В этот миг можно было поспорить, кто из нас двоих — настоящая колдунья. Притвориться, будто я не слышу ее слов, было бы по-детски глупо. — Или в демонической магии, — мрачно заключила Тацука. Ополоснувшись с головы до ног, я убрала мокрые пряди с лица. Госпожа выдержала паузу, явно давая словам как следует осесть в моем сознании, а я просто оттягивала неизбежный разговор, насколько хватало сил. — Тацука-сан, мы ведь это уже обсуждали. Нет никакой магии, кроме вашей собственной, — начала я, попутно собирая выпавшие волосы в мокрый комок. — Ваше разыгравшееся воображение — вот и всё волшебство. Волосы стали слишком длинными, с ними все труднее было управляться. Нужно будет попросить их укоротить. — Вот именно! — подхватила она. — Мое воображение выходит за пределы возможного. Оно словно воссоздает новую, ничем не запятнанную действительность. Все краски, свет, запахи... Раньше такого не было. Твоя музыка дразнит и соблазняет, как юноша — робкую девицу. — Звук можно увидеть, а цвет — услышать. Главное — уметь донести это до зрителя. Вы сами всегда так говорили, — буркнула я под нос, расчесывая пряди грубым гребнем. — Моей заслуги тут нет. Возможно, талант передался от дальней родственницы. Узы крови крепче, чем кажется. — Да, я помню, ты рассказывала... Незавидная судьба у несчастной, — скучающим, расслабленным тоном отозвалась Тацука. Она всегда высказывала все, что думает, не слишком заботясь о такте. — Но она сама слепила свою жизнь, и винить ей было некого. Я метнула на нее быстрый взгляд исподлобья, выжимая волосы и накидывая на голое тело нагадзюбан. Прозрачный хлопок моментально пропитался влагой и потемнел, прилипая к коже. — Какая сложилась, такая и сложилась. — Она была одарена талантом, но слишком беспечна, — продолжала Тацука. Я прикусила кончик языка, пока резкая боль не возобладала над мыслями. Это был мой привычный способ успокоиться и вернуться к реальности. Я ждала, пока боль утихнет, прежде чем голос снова начал мне повиноваться. — Нет, она была кем угодно, только не беспечной. Она любила выступать, как вы. Любила внимание, как вы. Зарабатывала на жизнь как могла и умела. Она обрела голос, чтобы выражать чувства... Но ее муж, пьяница и игрок, тянул на дно нищеты. Он не заботился, как подобает главе семьи, и дурно обошелся с ней в итоге. За что, впрочем, сполна поплатился. — Забитым насмерть? Это не просто обида или злость... это демоническая одержимость! Ходили ужасные слухи... Какая незавидная участь, у меня мороз по коже. Может, вода остыла? — Тацука выдохнула так протяжно, словно оказалась не в теплой купальне, а посреди метели в зимнюю ночь, полную многоглазых чудовищ. — Слухами земля полнится. Куда ни глянь — они кажутся складнее правды, а правда зачастую сама опирается на вымысел. Один не расслышал, другой присочинил — так и рождаются легенды. Может, все это лишь кривотолки языкастых родственников, байки для запугивания детей. Это было давно, и правды теперь не отыскать. — Поздно собирать разлившуюся воду, Рин. Сделанного не воротишь. Чтобы понять безумца, надо самому стать безумным. Чтобы понять демона — надо стать демоном, — вынесла окончательный вердикт Тацука. Она погрузилась в воду по самый подбородок и указала пальцем на печь, веля проверить поленья. — Демонов не существует, — глухо, но отчетливо проговорила я, не сдержав упрямства. — Некоторые люди похуже любых демонов. Обитатели этого мира бывают жестоки и без всякого проклятия. И я в том числе. Тацука ошеломленно моргнула. На ее лице мелькнуло смятение и нечто такое, что трудно было передать обычным выражением. Она посмотрела на меня как-то иначе, словно видела впервые. — Еще как существуют! — воскликнула она, возмущенная до глубины души моим неверием. — И молись всем богам, чтобы демон никогда не повстречался нам на пути! Моя рука замерла, сжимая голубую накидку, которой я протирала туалетное зеркало. На мутной, подернутой паром поверхности застыли мои пальцы. Сквозь влажную дымку виднелся лишь абрис лица с ореолом черных волос. И огромные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме пустоты. Отражение не узнавало меня. А если я не могла рассмотреть себя в зеркале, значит, и та, другая незнакомка по ту сторону стекла, не могла видеть меня. Я поморщилась, и лицо в зеркале комично повторило гримасу. Слишком много разговоров о демонах — кровожадных существах с непостижимыми помыслами. Слишком много знамений, скользящих тенями за ширмами. Слишком много воспоминаний. На сегодня этого было через край. Мне стало неуютно и тесно здесь, в этой душной купальне, наедине с Тацукой. — Рин, поверь мне. Демоны существуют. Даже если ты в них не веришь — они есть. Разгладив непроизвольно нахмуренный лоб, я подхватила вещи и повернулась к Тацуке. Она продолжала смотреть на меня с нескрываемым укором. Что ж, пускай верит и поклоняется кому угодно, если ей от этого легче. — Я возвращаюсь наверх. Заберу вещи и все аккуратно вычищу. Вам что-нибудь нужно? Она лишь качнула страшно серьезной головой и откинулась на деревянный бортик офуро. Тацука понимала, что не достучалась до меня, не смогла переубедить. Недостаточно правдоподобно, недостаточно искренне, — наверняка думала она сейчас, мысленно махнув на меня рукой и по-прежнему считая глубоко равнодушной. — Ты не рак, Рин. Ты толстолобый баран. Что должно случиться, чтобы ты наконец поверила? Моя смерть? — бросила она в потолок, не обращаясь ни к кому конкретно. — Все возможно. Я не стала дожидаться бури возмущения, которая должна была разразиться после моего дерзкого ответа, и вовремя задвинула перегородку. Дождь окончательно стих. Роса лежала на траве и листьях серебристым инеем. Тучи разошлись, и на небо выкатилась полная луна — извечная спутница тайных встреч и покровительница неприкаянных духов. Ни ветерка, ни шороха. Мир замер в необыкновенной тишине, боясь шевельнуться, боясь выдать себя, боясь... быть живым. В таком безветрии даже легкое дуновение — ураган. Несколько минут я стояла у окна, положив руки на ставни. Я прислушивалась к тому, что творилось внутри меня, пытаясь заглянуть глубже дозволенного. Кто-то был здесь. Кто-то скользил по заросшим тропам в сосновом бору, неустанно следя за храмом. Это ощущение появилось еще днем, едва мы сошли с поезда, и с тех пор не отпускало. В невидимых глазах там, в густой темени, чудилось нечто нездоровое. В мертвой глуши мерещились невнятные голоса, и в них слышалось что-то пугающе близкое всему моему существу. Первобытный зов. Призыв. Но к чему? Что я должна была понять? — Ты здесь? Мой тихий шепот всколыхнул воздух комнатки и растворился в прозрачном, бесконечном пространстве. Я всматривалась в сад так пристально, что даже мышь не проскочила бы незамеченной. Луна наблюдала за мной, и ни одна из нас не отводила взора. Все безвозвратно тонуло в ночи, скользя по ткани времени так же естественно, как рыба по течению реки. С досадой качнув головой и негодуя на хаос в собственных мыслях, я отошла от окна. Опустилась на колени и взяла сямисэн. Левая рука привычно легла на гриф, пальцы разминались, пробуя струны, грамотно расставляя акценты, добиваясь наиболее изящного звучания. Я выпускала наружу неповторимую мелодику, чувствуя глубокий внутренний ритм и верную интонацию. Чувствуя необратимые изменения не только в душе, но и в самой материи окружающего мира. Я словно приглашала невидимых гостей, которым не спалось под покровом звездной ночи, насладиться гибкой силой струн. Тонкие, падающие ноты рассыпались лепестками, порождая истинную красоту. Но слова о демонах никак не шли из головы. Будь они неладны! Тацука не возвращалась. Закуски на подносе совсем остыли. В углу шуршал тритон. Сосредоточиться на музыке не получалось. Снедавшее беспокойство требовало действия. По коже побежали мурашки. Граница между горячей после купальни кожей и ночным воздухом из окна опускалась все ниже. От плеч к груди, от груди к животу, от живота к бедрам. Контраст ощущался как прикосновение, как ласка. Неземная ласка. Стало щекотно, а затем по телу пробежала ледяная дрожь. Холод словно сковал меня, перетянул и связал невидимыми веревками. Кровь зашумела в венах. Я резко вскочила на ноги. Сад снаружи хранил молчание, храм внутри выжидал. И там, и там ощущалась тень чего-то огромного, зловещего. Все застыло в предчувствии грядущего. Ночь несла смерть. Суеверные присказки! Я снова приблизилась к окну. В моих движениях была не любопытство, а отточенная настороженность. Статуя Будды, блестевшая в лунном свете, заиграла перламутровыми бликами. Пруд под ней вдруг покрылся коркой льда. Льдом! Посреди лета... Зато лотосы излучали слабое свечение. Будда шевельнулся... Или я просто моргнула? Время остановилось. Воцарилась тишина — такая глубокая, как звон падающего снега. Это было предзнаменование. Сердце бешено заколотилось. Я заставила себя окаменеть и притаиться — ждать. Сломав скорлупу монолитной неподвижности, статуя пришла в движение. Неуклюже, громоздко каменные руки Будды потянулись к пруду и разбили ледяную поверхность. Из центра всплывшего огромного лотоса поднялся человек. Он сделал первый, легчайший шаг по воде и направился к храму. Его длинные волосы белели под луной. Сегодня никто не спал. Мертвые в том числе.