Сорванные цветы в запутанных волосах

Какое-то время я стояла неподвижно, глядя в пустоту перед собой. Осознание реальности ускользало, а тело отказывалось повиноваться. Тот, кто только что скрылся в стенах храма, явился сюда не просто так! Я резко отшатнулась от окна и лихорадочно осмотрела комнату, всматриваясь в каждый темный угол. Никого. Не могло же мне это померещиться! Высокий мужчина, возникший из глубин пруда, словно по заклятию, — я ожидала увидеть его здесь, в этой самой комнате, как просочившегося сквозь стены призрака. Прижав холодные ладони к пылающим щекам, я мысленно зашептала детскую считалку, пока сердце не уняло свой бешеный бег. Нет, зрение никогда не подводило меня — это было наяву! Я метнулась к чемодану и выудила из его недр, пахнущих залежалой тканью, косметику. Обычно перед сном моей обязанностью было втирать крем из тысячелистника в лицо и дряблую шею госпожи. Нужно дождаться ее прихода и продолжать привычные дела как ни в чем не бывало. Нужно притвориться, что я ничего не видела. Стиснув зубы, я заставила себя проглотить страх, как глотают горькое лекарство, не разбирая вкуса. Он не проходил, комом застревая в горле, но я упрямо заталкивала его поглубже. Пригладив мокрые волосы, я заглянула в маленькое зеркальце, которое всегда носила при себе для поправки грима. Сейчас оно отражало нечто несуразное: мое осунувшееся лицо, застывшее в чутком ожидании любого звука. Странное, тягучее ощущение — в затененном стекле так и мерещились чужие мистические силуэты у меня за спиной. Кто-то начал подниматься по лестнице. Затем глухо заскрипели половицы в коридоре. Это он? Я схватила лежащие на дне чемодана ножницы и бесшумно подобралась к сёдзи, стараясь, чтобы мой силуэт не отбросил тени на бумажную ширму. Тот, кто стоял по ту сторону, тоже не спешил входить. Из-за плотно закрытых дверей не доносилось ни единого вздоха. Чего же он ждал? Разрисованная камелиями перегородка нерешительно поддалась напору извне и начала медленно отъезжать в сторону. Я вскинула руку с ножницами — так же высоко, как днем держала зонт над госпожой, — и приготовилась защищаться. Я рванула сёдзи на себя, распахивая их настежь. Худощавая фигура с коротким вскриком повалилась на пол. — Рин! Что ты творишь? — раздался визгливый голос госпожи. Она кое-как поднялась на колени, а я застыла, не зная, как признаться, что ее приход стал для меня величайшим облегчением. — Помоги же! Подхватив Тацуку под руки, я помогла ей встать и остро ощутила, как сильно она исхудала за время нашего странствия. Острая вина кольнула сердце. Обняв ее за талию, я завела госпожу в комнату, подобрала брошенный в коридоре фонарь и поставила его в центр. Вытканные журавли на расправленном кимоно задрожали в оранжевом свете, словно готовые вот-вот сорваться с шелка и улететь прочь. — Что на тебя нашло сегодня? — уже спокойнее спросила она, тяжело опускаясь на циновку и морщась от боли в суставах. — Прошу прощения, мне почудилось... Просто показалось, — пробормотала я, готовясь к привычному ритуалу вечернего массажа. — День выдался изнурительным, а привычка быть настороже слишком глубоко вросла в меня. Помните тот случай, когда?.. — Да-да, помню! — примирительно махнула рукой Тацука, капризно выпятив влажные губы. — Нам тогда крупно повезло. — Потому что я точно так же спугнула воришку. Тацука вперила в меня внимательный взгляд, но тут же отвела глаза, будто нечаянно заглянула туда, куда не следовало. Колеблющийся отблеск огня скользнул по ее бледному лицу. — Да, ты сумела напугать его своим видом и этими ножницами. Я и сама чуть рассудка не лишилась... Но знаешь, когда я поднималась сюда, мне показалось... Она не успела договорить. В круге света от фонаря возникла лысина старого служителя. Он покорно склонился, и мелкие морщины на его лице разошлись, обнажив узкие щели глаз и раболепную улыбку. Его обритый, отполированный до блеска череп казался уродливой карикатурой, насаженной на тонкую шею. — Не хотел беспокоить вас в столь поздний час, желал дать вам отдохнуть, но обстоятельства изменились к лучшему! — пропел он. — Наш Пророк, наш милостивый Основатель снизошел до нас! Радуйтесь, ибо сегодня вам дарована редкая возможность узреть чудо. Тацука мгновенно преобразилась. Она распрямила плечи, разом сбрасывая груз прожитых лет и усталость. Она расцвела в предвкушении этой встречи. — Вот так совпадение! Мы встретим самого Основателя? Слышишь, Рин? Такое событие нельзя откладывать! Ох, но мы совсем не выглядим подобающе! — Тацука смущенно прикрыла плечи руками и завертела головой, ища свой гардероб. — Мы не настаиваем. Когда будете готовы, спускайтесь в главный Зал Очищения. Вы его не пропустите. Мы будем ждать вас там, — произнес служитель, постепенно растворяясь в темноте коридора. От этого человека веяло неусыпным преследованием. Даже когда он исчез, мне чудилось, что его глаза продолжают наблюдать за нами издали. Как и все в этом храме. Все здесь пугало и отвращало одновременно. — Рин, помоги мне уложить волосы, а потом соберись сама, — скомандовала Тацука, притягивая к себе косметику. — Вам не кажется, что он что-то скрывает? — тихо спросила я. — Скрывает? — шепотом переспросила она, оглянувшись через плечо, будто ожидая увидеть явный знак предостережения. Но позади была лишь пустота. — С чего бы ему что-то скрывать? Ты вечно видишь во всем только плохое, Рин. Давай так: сегодня мы увидим Основателя, задобрим его рассказами, а завтра отправимся в путь. Обещаю, ничего не случится. Ты мне веришь? Верить-то я верила, но с трудом. Никакое обещание не выдерживало изменчивости человеческой натуры. Судьба и слепой случай ломали слова под грузом преград. Неужели она не знала, как хрупки ее собственные заверения? — Постараюсь поверить, раз вы говорите так убежденно. Тацука привычно цокнула языком. Я уложила ей волосы на затылке, закрепив их заколкой, и, довольная результатом, помогла сменить мокрый дзюбан на легкое платье. Сама же, не долго думая, надела чистое кимоно-комон с рисунком из простых травинок и туго затянула пояс. Единственное нарядное кимоно с журавлями я приберегла для лучшего случая. Это была единственная ценная вещь, принадлежавшая мне по праву — подарок матери непутевой второй дочери. Я берегла его, сдувая каждую пылинку, как напоминание о прошлой жизни, которой лишилась по собственной глупости. С сожалением взглянув на свернутый в нише футон, на котором мне явно не скоро удастся выспаться, я собрала остатки воли. Россыпь мурашек вновь прокатилась по телу, соски заныли от повышенной чувствительности кожи после купальни. А может, эта дрожь была вызвана чем-то иным... чем-то, что уже ждало нас внизу. — Рин, идем. Собранная Тацука ждала, и на ее лице застыло то самое выражение добродушного неодобрения, которое порой раздражало меня до скрежета зубов. Но делать было нечего — оставалось лишь подчиниться. Возможно, в последний раз. Нужно было вытерпеть еще немного, а потом... Нехотя я последовала за госпожой на первый ярус, покрепче прижав к себе сямисэн. Казалось, у стен выросли тысячи глаз, и они неотступно преследовали нас. Мои шаги были бесшумными, словно я ступала не по скрипучим половицам, а погружалась в вековой мох. С каждым движением вниз я утрачивала частицу душевного спокойствия, а может, и кусочек самой себя. Что не так с этим Культом Вечного Рая? Ответа на этот немой вопрос не нашлось — тишину прорезал резкий звук. Двери в Зал Очищения распахнулись, выпуская ледяной поток сквозняка. Пламя свечей на подставках затрепетало, едва не гаснув. Тонкая женская фигура выскользнула из зала и направилась прямо нам навстречу. Мы шли по открытой галерее. Тацука даже не замедлила шаг, словно не замечая идущую в лоб женщину. Это было на нее не похоже, и тут меня осенило. Девушка, шедшая навстречу с непоколебимой решимостью в осанке, была мной. Это была я! Узнавание потрясло до глубины души, в голове загудело, но ноги продолжали движение, будто стремясь столкнуться с собственным отражением и слиться с ним воедино. В этом неживом свете все казалось неверным. Когда она приблизилась, я физически ощутила исходящий от нее запах. Запах свежей крови — отголосок только что свершенного преступления. Мой двойник окинул меня презрительным взглядом, оценивая, на что я годна. Когда я не прошла проверку, ее губ коснулась едва заметная, циничная улыбка. Она произнесла одними губами: попробуй. Вокруг нее витала аура первобытной жестокости — пугающая, но по-своему прекрасная. Эта девушка выглядела способной на все ради своей цели. Она прошла мимо, едва не задев меня плечом, унося за собой шлейф смерти. Оглянуться ей вслед было бы чрезвычайно опасно. Эта ночь не оставляла шансов. Встреча с самой собой не могла быть нормальной, но я приняла ее как должное — как тот самый знак, который Тацука так тщетно пыталась углядеть за своим плечом. В таких знаках невозможно ошибиться, они впечатываются в память навсегда. Интересно, будь здесь сейчас Орито, что бы он сказал? Наверное, снова напомнил бы о существовании демонов. Теперь я была готова поверить во что угодно. Старый служитель поджидал нас в тени колонны. Его глаза сузились и сверкнули, точно у мангуста перед прыжком на кобру. Взгляд старика скользнул поверх головы Тацуки, а на губах заиграла довольная, предвкушающая улыбка. — Мой господин ждет вас. Проходите, познайте истину и наконец освободитесь от всех земных уз. Тацука поклонилась и скрылась за тяжелой ширмой первой. Я помедлила, но под пристальным, липким вниманием служителя вошла в просторный зал. И тут на меня обрушился шквал звуков, словно ледяной водопад. Многоголосие замученных мертвых девушек... Меня окатило волной умоляющих стонов, кричащих об опасности. Дверь за моей спиной захлопнулась с резким звуком, напоминающим лязг вынимаемого из ножен меча. Ловушка захлопнулась. Мы были как на ладони. — Рин! — позвала Тацука, обеспокоенная моим застывшим лицом. Голоса еще звучали в голове, но тише и тише, а вскоре и вовсе пропали. Эти стены запечатлели множество смертей. Я протянула и впитала это через себя, чувствуя опустошенность и разбитость. Чужие несчастные судьбы, нашедшие в зале очищения последний приют. — Рин... — повторил новый голос, смакуя мое имя, пробуя его на вкус, точно заморское лакомство. Теперь я знала, как поступить. Решение было принято. Стряхнув остатки сомнений, я взглянула прямо на человека, восседающего в центре зала. Я смотрела упрямо, преодолевая инстинктивный страх, как смотрят на жгучий перец сквозь слезы. Мне нужно было удостовериться. Показать, что я не из робкого десятка. Показать стойкость. Но вся моя решимость дала трещину, стоило мне встретиться взглядом с этим мужчиной. Монах, пророк, ками или само божество — кем бы он ни был, я не собиралась склоняться перед ним и целовать подол его одежд. Он был из плоти и крови, и я не понимала, за что ему воздают такие почести. Изнеженный, бледнолицый, с идеально уложенными серебристыми волосами, он восседал на расшитой подушке — тот самый, кто недавно вышел из разбитого льда. — Добро пожаловать в Культ Вечного Рая. Если рай и существует, то именно здесь, в моей обители. Мое имя — Доума, но вы можете обращаться ко мне, как вам будет угодно! — он широко и с наслаждением улыбнулся, раскинув руки, будто желая обнять весь мир и показать безграничность своего гостеприимства. Его голос был пугающе прекрасен. Он рассыпался эхом, всколыхнув сумерки зала и не теряя своей высокой, чистой ноты. Этот голос мог свести с ума, внушить человеку любую ложь и сподвигнуть на самую страшную жертву. Я поверила лишь на краткий миг, но морок быстро рассеялся. Кем бы он ни был — меня не провести смазливым лицом. — Мой господин! — с придыханием воскликнула Тацука, падая на колени и едва не ударяясь лбом о дорогую отделку циновок. В этом наивном подобострастии было что-то очень комичное. — Мы так вам благодарны! Я и представить не могла, что на своем веку повстречаю живое воплощение бодхисаттвы... — Ну будет вам, полно! — беззаботно, почти по-детски махнул рукой Доума. Его пальцы были длинными и холеными, а каждый заостренный ноготь выкрашен в благородный сиреневый оттенок — цвет императорской династии и цветками глицинии. — Мой дом теперь — ваш дом. Все, что принадлежит мне, мы разделим поровну. Я был рожден, чтобы дарить людям радость. Это мое предназначение на этой земле. Договорив, он уставился на нас долгим, загадочным взглядом. Доума смотрел точно так же, как тотемное изваяние в разрушенной часовне из моих самых горьких воспоминаний. Взгляд существа, которое не было ни живым, ни мертвым. Казалось, он видит человеческую утробу насквозь, заглядывая в самые потаенные уголки души. Под этим всепроникающим взором я вдруг остро ощутила несовершенство своего тела. Старые шрамы на спине заныли, напоминая о своем уродстве. Чтобы не вызывать подозрений, я послушно последовала примеру Тацуки и опустилась на колени, признавая в Доуме высшее существо. Меня снова накрыло чувство безысходности. Стены зала будто начали медленно сдвигаться. Во рту появился привкус какой-то дряни, словно внутри меня что-то разлагалось. Но отступать было поздно. — Мой верный адепт поведал, что вы искали ночлег. Тяжело же вам пришлось? — милая улыбка не сходила с губ молодого Основателя, и я не могла оторвать взгляда от его рта. Его улыбка казалась прекрасней всего на свете. Она притягивала к себе мистическим притяжением. Это было до того, пока я не заметила цвет его радужных лучистых глаз. Ярче любого драгоценного камня. Сердце вновь сжалось от дурного предчувствия. В который раз за этот день. Доума расслабленно восседал на огромной мягкой подушке, подперев подбородок ладонью. Казалось, он способен замереть так на долгие часы, упиваясь чужими историями. — Все верно, — подобострастно вторила ему Тацука. — Мы проделали долгий путь, и получить ночлег в вашей обители — истинное благословение небес. — Судьба собрала нас здесь вместе. Не зря, совсем не зря... — Доума сделал весомую паузу, деликатно покосившись на сямисэн в моих влажных руках. Я вцепилась в гриф так сильно, что пальцы давно онемели. Тацука бросила на меня косой взгляд, безмолвно требуя действий. Зная ее властную натуру, я послушно положила инструмент перед собой и открыла рот, чтобы поприветствовать хозяина... Но не смогла вымолвить ни слова. Горло перехватило — я все еще не оправилась от тяжелого впечатления. Доума участливо поинтересовался, слышу ли я его. Я слышала каждое слово, но ответить была не в силах. — Рин просто немного смущена! Честно говоря, я и сама взволнована так, как не была уже много лет, — Тацука поспешила оправдать мое молчание. Я же не решила, радоваться ли ее заступничеству. Брови Доумы взлетели вверх, а радужные глаза засверкали, как драгоценные камни. Он смешно выпятил губы, изображая наигранное удивление. — Я слышал много признаний, но вызывать чье-то смущение?.. Для меня это большая редкость! — Основатель счастливо улыбнулся и хлопнул в ладоши, отвесив нам шутливый поклон. Ложь. Чистая, ничем не прикрытая ложь. Наверняка он сотни раз слышал о том, какой восторг и трепет вызывает у последователей. Он сидел на этой подушке, как изнеженный кот, не знающий нужды. Сытый, обласканный, облаченный в лучшие ткани — в алое шелковое одеяние, подобающее каннуси. Красный цвет всегда считался защитой от зла, умножающей силу божества. Матушка часто брала меня в наш старый храм помогать с уборкой перед летним солнцестоянием. Я надевала поношенное платье и принималась за работу: подметала дворик, чистила залы. Моим любимым делом было подкрашивать нагрудник статуи кицунэ в ярко-алый. Именно тогда мне и поведали, что красный — особенный цвет. И неважно, что краситель из киновари тогда пугающе напоминал кровь на моих ладонях. — Ваша спутница, Тацука-сан, настоящая тихоня, — заметил Доума, поправляя головной убор с видом легкой, почти кокетливой обиды. — Она всегда такая, куда бы мы ни пошли. Не сердитесь на нее, — засуетилась Тацука, посылая мне нервные сигналы глазами. — Зато она — чудесная мастерица, играет на любом инструменте! — Надо же! — Доума зажмурился и с шумом втянул носом воздух, на его лице застыло выражение благоговейного восторга, будто на него снизошла манна небесная. — А я и не думал, что можно пахнуть так восхитительно и при этом владеть мастерством музыки... Если странное замечание Доумы и задело Тацуку, она предпочла этого не заметить, беспечно пропустив его слова мимо ушей. Это стало ее первой — и, возможно, роковой — ошибкой. Молодой мужчина с сожалением выпустил воздух из груди. Его выдох был тяжелым и медленным, словно поднимался со дна глубокого колодца. Затем последовал вдох — такой же долгий; его узкий нос затрепетал, точно птичьи крылья. Казалось, он способен втянуть в себя весь воздух в зале, оставив после себя хаос беспорядка. Широкая грудь мерно вздымалась и опускалась. Слушая это размеренное, многозначительное дыхание, я окончательно ощутила себя в абсолютно чужом, враждебном мире. — Мы пахнем хорошо, потому что недавно приняли ванну, — это были мои первые слова, обращенные к нему. — Вот как!.. — осклабился он. Мое тело сковала судорога, мелкая дрожь никак не унималась. А все потому, что Доума задержал на мне взгляд дольше обычного. Под этим взором я чувствовала себя абсолютно обнаженной; никакая одежда не была для него преградой. Как он мог заставлять меня испытывать этот унизительный стыд вперемешку с каким-то темным, пугающим удовольствием? Ну и дьявол с ним, пускай пялится! Тот глиняный истукан в часовне тоже таращился. Он стал свидетелем насилия и несправедливости. И что с ним сталось? Сгорел дотла вместе со всеми потрохами и птичьим пометом. — Молодое, здоровое тело всегда пахнет восхитительно. Особенно женское, — ответил он с пленительной мягкостью, изучая меня до самого основания нутра. — Вы много тел успели обнюхать? — спросила я в лоб, заставив Тацуку возмущенно поперхнуться. — Рин!.. — Нет-нет, пусть говорит, — соизволил Доума, насмешливо глядя на меня. — Читать мысли я не умею, но поговорить начистоту всегда согласен. Рин... Родители ведь нарекли тебя холодной, верно? Твое имя созвучно с лотосом — символом чистоты и просветления. Лотос — удивительный цветок. Смогла ли ты пробиться сквозь мутную болотную воду, чтобы распуститься и переродиться заново? Воздух, которым дышал Доума, внезапно стал ядовитым. Я не могла вдохнуть. На лице Тацуки отразилась борьба: она явно не понимала, к чему клонит Основатель. А я понимала. Он манипулировал мной, дергал за невидимые ниточки — он видел меня насквозь. Получить шанс на перерождение в раю на священном лотосе можно лишь при одном условии: если душа не запятнана грязью и не совершила тяжкий грех. А я совершила. Доума совал свой нос куда не следовало, разнюхивал, как пес, и, нащупав больное место, вцепился в него зубами. Его лицо, в отличие от лица Тацуки, жило по какой-то своей, жуткой задумке. Скользкое, гладкое, слишком подвижное — в его чертах чудилось жуткое искривление. Настоящие чувства не отражались на нем; все, что я видела, было искусной фальшью. Сквозь маску святого проступала хищная, обезьянья хитрость. — Это вы мне скажите — стала ли я достойной перерождения? — миролюбиво спросила я, придавая голосу мягкие, доверительные полутона. Я словно отдавала себя на его попечение. Пускай почувствует себя вершителем судеб, раз уж он себя им мнит. Доума прищурился. Радужный свет в его глазах разбился на тысячи мерцающих искр. В нем проснулся живой азарт; он подался вперед, сокращая дистанцию. — Каждый достоин перерождения, несмотря на все ошибки. Особенно такая милая девушка, как ты. Для этого мы и собрались здесь — чтобы вы нашли убежище в нашем храме... в моем теле. Чтобы совершить невозможное, нужно лишь раздвинуть границы вероятности. — И скольким же нуждающимся девушкам вы уже предоставили такое убежище в своем теле? — мой вопрос прозвучал почти невинно. Доума театрально помедлил, пропуская серебристую прядь волос сквозь пальцы. Он мастерски пользовался своим природным очарованием, заманивая верующих в сети. Лживый мошенник, жадный до чужого внимания — вот кем он был на самом деле. Но мне нужно было подыграть ему, показать, что и я пала жертвой его магнетизма. — Моя Рин порой бывает такой дерзкой! Простите ее, господин! — засуетилась Тацука. Доума мечтательно улыбнулся, погруженный в собственные мысли. Его глаза блеснули сталью, как звезды в морозную ночь. Но сколько ни всматривайся в них, эти звезды давно погасли. Перед нами сидел не человек, а пустая оболочка, лишенная тепла. В купальне Тацука сравнила меня с улиткой в скорлупе. Но мой домик, в котором я пряталась от непогоды, был тонким и хрупким. Его же скорлупа была иной... Что-то нечестное таилось под его высокими скулами. Что-то скользкое пряталось в самоцветах его глаз. — Может быть, вы простите ее, когда она заиграет? — не унималась Тацука, отчаянно подавая мне знаки. — Становится как-то тесно, не находишь, Рин? Тебе не кажется, что нам мешают? — пропел Доума, медленно вытаскивая из-за пояса массивные золотые веера, украшенные изысканным орнаментом. Такие вещи стоили целое состояние. — Кто мешает? — Тацука в недоумении огляделась по сторонам. — Тот, кто сам этого не понимает, — завуалированно ответил Основатель. Глаза Тацуки расширились и застыли, словно остекленевшие. На мгновение время остановилось. Неподвижно свисали флаги на колоннах, кольцами вился ладан в курильнице. Лиловые фонарики с рисунком цветущей сливы отбрасывали причудливые тени на стены. На ширмах, за спиной Доумы, тускло мерцали лотосы всех цветов и размеров. Каждая деталь Зала Очищения была безупречна, каждая линия — выверена до тошноты. Послышалось глухое бульканье. Доума небрежно стряхнул с концов золотых вееров капли, подозрительно похожие на тот самый красный краситель из киновари. Я перевела недоумевающий взгляд на Тацуку. В глубине души уже выло дурное предчувствие, но я должна была увидеть правду. Я посмотрела — и стала свидетельницей того, как реальность окончательно ускользает от здравого смысла. Лицо Тацуки резко посерело, осунулось, став каким-то вытоптанным и неживым. Глаза ошалело вращались. Она безмолвно молила о помощи, открывая и закрывая рот, но тело больше не слушалось ее, Плечи, шея, лицо — все окаменело, лишь слабо подрагивая от запредельного напряжения. А затем начались мелкие, беспорядочные конвульсии. Она вскинула руки к горлу, из которого уже хлестала кровь, пытаясь удержать уходящую жизнь, соединить разорванную плоть. Из разрезанной шеи вырвался тонкий свист — так с шипением выходит струя пара. Рана раскрылась на моих глазах; я видела, как там пульсирует что-то темно-красное, почти черное. Должно быть, это были обрубленные голосовые связки. Кровь медленно стекала на платье. Тацука стала пугающе похожа на статую кицунэ с красным нагрудником. Густая и темная, эта кровь напоминала соус для сасими. Я застыла, словно во сне — ни пальцем пошевелить, ни вздохнуть. Шея и плечи затекли, в висках звенело. Даже если бы Доума прямо сейчас приставил нож к моей груди, я бы не шелохнулась. Время текло совершенно непонятным образом, и мне даже начало казаться, что я вижу, как оно проходило у меня перед глазами. Тацука продолжала бороться. При каждой попытке что-то произнести изо рта вылетали мелкие алые брызги. Она все еще была в сознании, она все понимала, но ничего не могла изменить. В ее глазах застыл кромешный ужас. Краем глаза я заметила, как Доума поднялся с подушки во весь свой исполинский рост. Он бросил какую-то беззаботную, почти веселую фразу и концом веера ткнул Тацуку в лоб, запрокидывая ей голову назад. — Видишь, Рин? Ее плоть не такая сочная и питательная, как твоя. С резким звуком, напоминающим скрежет проржавевшего замка, рана разверзлась еще шире под весом головы. Это уже нельзя было назвать разрезом — скорее цветочной вазой, наполненной густой темной жидкостью. Рана была огромной и живой: в ней белели кости, пульсировали сосуды и двигалась какая-то светлая мякоть. Кровь не хлестала, а медленно переливалась через край. Тело госпожи содрогалось в карикатурных конвульсиях. Я лишь думала: почему она не умирает? Почему этот конец такой долгий? Доума с искренней, бурной радостью наблюдал за ее мучениями. Я сглотнула и отвернулась. Чтобы отвести взгляд от умирающей Тацуки, потребовались нечеловеческие усилия, но я превозмогла себя — свой страх, беспомощность и привязанность к ней. Теперь это было просто тело, просто кровь и просто убийца перед нами. Все это я уже видела давным-давно. Разве не каждый день кто-то умирает, голодает или истязает другого ради забавы? Сегодня мы просто разбудили чудовище, и оно берет свое. Такова его суть. — Ну как, расстроилась, Рин? — участливо спросил Доума, приседая рядом со мной. Мне показалось странным, что Доума совсем не запачкался в крови. Его руки и пальцы были чистыми. Ни на одежде, ни на лице — нигде не было ни единой капли крови. По-видимому, он умел взрезать горло так, что кровь почти не текла. — Ты не плачешь... Удивительно, — произнес он обыденным тоном, будто уже вдоволь повеселился с Тацукой и теперь был не прочь заняться мной. Я забыла, когда плакала в последний раз. Наверное, все свои слезы оставила в прошлом. Больше никто и никогда их не увидит. И уступать ему в этой борьбе я не намерена. Наше противостояние только началось. Эта ночь будет очень длинной. Я подняла взгляд на него и ослепительно улыбнулась. Чтобы выжить, нужно принять правила его игры.