Одиночество в раю

      Утро после поражения было горьким и медным, как привкус на языке после непрожеванной таблетки. Чимин почти не спал, чувствовал себя обманутым, дураком, неудачником, поверхностным. В ушах стоял назойливый звон тишины, прерываемый лишь призрачными звуками гитары Юнги — музыки, которой, возможно, и не было, а возможно, она звучала только в его воспаленном сознании.       Он видел их — Ану и Юнги — сидящих в ночи, двух молчаливых стражей у порога ее горя, куда ему путь был заказан. Эта картина жгла его изнутри куда сильнее, чем любая сцена ревности. Ведь ревность подразумевает хоть какую-то связь, хоть какое-то право. У него же как будто нет и этого. Он чувствовал посторонним, который грубо вломился в частную территорию чужой боли с криками «Я здесь, чтобы спасти тебя!», и его вежливо, но твердо попросили за дверь.       Но Чимин считал упорство одной из своих сильных сторон. Он ставит перед собой цель и достигает ее. Хореография, сольная партия, девушка — он забывает про сон и покой, пока все не будет так, как надо. Он уже получил ее физически, осталось лишь достучаться до души. И для этого у него осталось еще шесть дней.       Шесть дней. Сделка. Это его якорь, его единственное законное основание быть рядом с ней. Он должен придумать второе свидание. Но все его прежние идеи — прыжки с парашютом, полеты на вертолете, ужины при свечах — теперь кажутся не просто наивными, а пошлыми и оскорбительными. Как блестящая мишура на могиле.       Он вышел из дома рано, до того как проснулись остальные. Воздух был еще свежий, прозрачный, не успевший раскалиться от солнца. Океан дышал лениво и размеренно, нашептывая свои тайны в воспаленный мозг. Чимин брёл по кромке воды, и песок налипал на его босые ноги, цепкий и прохладный. Что он мог предложить ей? Что могло пробить эту стену отчуждения?       Его взгляд упал на старый, выбеленный соленой водой и временем пирс, ее пирс. То самое место, где он впервые увидел ее не пьяной отшельницей, не сексуальным объектом, а художницей, застывшей в созерцании. Место, где она разговаривала с памятью об отце.       И тогда его осенило. Он не должен вести ее куда-то. Он должен прийти к ней. На ее территорию. Принять ее правила.       Чимин не стал строить планов и готовить речи. Он просто зашел в тот самый круглосуточный магазинчик, куда они все ходят за самым необходимым. Купил два простых кофе в картонных стаканчиках, пару круассанов и… бутылку хорошей воды. Вино и крепкий алкоголь теперь казались ему оружием массового поражения, которым он не в праве пользоваться.       С этим незамысловатым «пайком» он и направился к бунгало Аны, чувствуя себя не покорителем женских сердец, а скорее мальчиком-посыльным.       Девушка открыла не сразу. Она выглядела так, будто тоже плохо спала. Темные круги под глазами, волосы сбиты на один бок. На ней была всё та же вытянутая футболка неидентифицируемого цвета. Она молча отступила, пропуская его внутрь, без удивления, без раздражения. Как будто его визит был чем-то неизбежным.       — Второй день, — произнесла Белль голосом, лишенным интонаций. — Что на повестке? Заплыв с акулами или покорение вулкана?       Чимин протянул ей кофе.       — Ничего. Абсолютно ничего. Я подумал, что, может, ты просто позволишь мне посидеть с тобой. Здесь. Или на пирсе. Молча. Без клоунады. Без этого фарса       Она взяла стаканчик и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Чимин почувствовал, как холодны ее руки. Он сдержал сиюминутный порыв заключить ее в свои объятия. Согреть, укрыть, излечить.       — Молча? — Ана приподняла бровь, в ее глазах мелькнул слабый проблеск интереса. — Это амбициозно. Для тебя. Ты уверен, что выдержишь?       — Нет, — честно признался он. — Но я хочу попробовать.       Она изучающе посмотрела на него, нервно сжимавшего свой стаканчик, потом на кофе, и просто кивнула в сторону пирса.       — Идем. Пока Рамзес не разбудил все побережье требованием завтрака.       Они неспешно шли по песку, и это молчание было иным, не таким, как вчера за пикником. Тогда оно было напряженным, колючим. Сейчас же оно скорее было… нейтральным. Возможно, даже немного любопытным. Чимин чувствовал, как тысячи вопросов роятся у него в голове, рвутся наружу. Он закусывал губу, засовывал руки в карманы, заставляя себя молчать.       Они уселись на краю пирса, свесив ноги над водой. Ана пристроила кофе рядом с собой и обняла коленку, уставившись на горизонт. Чимин последовал ее примеру. Он сидел так близко, что чувствовал исходящее от нее тепло, и так далеко, будто между ними пролегла пропасть.       Прошло пять минут. Десять. Чимин изучил каждую щербинку на старом дереве пирса, каждую морщинку на своей футболке. Желание нарушить тишину все еще чесалось на кончике языка. Ведь в этой тишине он слышал, как она дышит. Ровно, глубоко. Он слышал, как где-то кричит чайка, как шуршит песок под лапами краба, как набегает и откатывается волна. Звуки, которые всегда были здесь, но которые он никогда не слышал, потому что был слишком занят собственным голосом. И их оказалось так много, что это сбивало с толку и даже немного пугало. Он будто даже слышал шорох каждой мысли в своей черепной коробке.       Чимину было невыносимо трудно. Не делать ничего. Не производить впечатление. Не ослеплять, получать, приручать, сводить с ума. Просто быть. Он был словно актер, выдернутый со сцены в своем блестящем костюме, и брошенный в зрительный зал, в полную темноту.       — Почему? — Ее голос прозвучал негромко, но Чимин вздрогнул, будто от выстрела. Ана не смотрела на него, ее взгляд был по-прежнему прикован к океану.       — Почему что? — спросил он, нервно сглотнув. За время их молчания голос уже успел приобрести эту чуть скрипучую хрипотцу.       — Почему все это? Сделка. Эти попытки. Ты же мог найти десяток других на этом острове, которые были бы счастливы провести время с великим Пак Чимином из БТС. Без сложностей. — Ана смотрела не в глаза, но на его руки, и его ответ был ей важен, это было очевидно. Она не задавала вопрос из праздного любопытства, она хотела понять.       Поэтому он долго молчал, подбирая слова, боясь своим ответом все испортить. А для этого нужны были искренние слова, а не привычные отрепетированные фразы. Белль снова отвернулась к океану, возможно подумав, что не получит ответа на свой вопрос.       — Потому что ты смотришь на меня не так.       — Как?       — Как на простого человека. Не на айдола, не на банкноту, не на трофей. Ты смотришь на меня… как на раздражающее насекомое, иногда как на приемлемого сексуального партнера, — он позволил себе усмехнуться, — но всегда как на человека. Со всеми моими тараканами и глупостями. И… мне это нравится. Это честно.       Белль повернула голову и наконец посмотрела ему в глаза. По-настоящему посмотрела, впервые за этот день. В ее зеленых глазах он увидел не насмешку, а что-то вроде уважения.       — Хм. Не самый глупый ответ, который я слышала.       — Спасибо, — он почувствовал, как в груди разливается глупое, детское тепло. — Я старался.       Они снова замолчали, но молчание снова изменилось. В нем теперь протянулась тонкая нить взаимного признания.       — А ты? — Рискнул он спросить через некоторое время. — Почему согласилась? На сделку.       Она отвела взгляд, и ее лицо снова стало закрытым.       — Потому что ты напомнил мне его. Немного. В самые его худшие дни. Когда он пытался заткнуть внутреннюю боль внешней бравадой. — Она замолчала, и Чимин понял, что это все, что он получит. И этого было больше, чем он ожидал.       Он увидел краешек пазла. Кусочек ее мира, самой сокровенной его части. Увидел, что его навязчивость, его попытки казаться крутым и все контролировать — это не то, что отталкивало ее. Это было то, что Ана узнавала. И, возможно, ненавидела в себе.       Внезапно с левой стороныберега донесся шум. Громкие, смеющиеся, разрозненные голоса. Ребята. Все шестеро. Они высыпали на пляж с мячами, досками для серфинга, создавая вокруг себя поле хаотичной, радостной энергии. Чимин внутренне сжался. Сейчас они его увидят. Сейчас его приватный, хрупкий мир будет взорван.       Их действительно заметили. Чонгук первый, указав пальцем, что-то крикнул. Затем все взгляды устремились на них. На Чимина и Ану, сидящих вдвоем на пирсе в полном молчании.       Наступила пауза. Затем Хосок что-то прокричал, приветственно помахав. Кто-то присвистнул. Они не пошли нарушать их уединение, но их присутствие само по себе было вторжением. Шумным, ярким, чужим.       Чимин почувствовал, как Ана напряглась рядом с ним. Ее плечи снова ссутулились, взгляд стал отрешенным. Ее кокон, их хрупкое молчаливое перемирие, было разрушено.       — Пошли, — тихо сказала она, поднимаясь.       — Куда? — растерянно спросил он.       — Куда-нибудь. Где нет людей.       Чимин повел ее не на пляж, не в ресторан. Он повел ее вглубь острова, по заросшей тропинке, которую нашел пару дней назад, когда вышел с похмелья прогуляться, чтобы прояснить голову. Она вела к небольшому водопаду, скрытому в зелени. Место было не пафосным, не туристическим. Просто кусок дикой природы, где вода падала с черных вулканических скал в изумрудное озерцо.       Дорога заняла почти час. Они шли молча, и Чимин ловил себя на том, что теперь ему это молчание даже нравится. Оно было общим. Они шли вместе, а не просто рядом.       Когда они вышли к водопаду, Ана остановилась. И на ее лице он впервые увидел нечто иное, чем боль или сарказм. Удивление. И что-то вроде… благодарности.       — Как ты нашел это место? — спросила Белль.       — Я просто шел, — ответил он. Правда.       — Как и мы с папой. Это было наше с ним тайное место. Под этим камнем, — она махнула рукой чуть в сторону, — он оставил свое последнее послание.       Чимин весь сжался в ужасе.       — Я… я не знал. Давай уйдем. Извини.       — Нет. Нет, все в порядке. У меня не хватало смелости приходить сюда одной. А ведь это действительно самое красивое место, что возможно здесь найти.       Девушка прошла ближе к воде, на небольшое каменное плато, и, прежде чем сесть, протянула Чимину руку.       Они сидели на большом плоском камне, сложив ноги по-турецки, смотрели, как падает вода, и слушали ее грохот. Он заглушал все другие звуки, все другие мысли. Здесь не нужно было говорить. Можно было просто существовать.       Чимин смотрел на нее. На то, как влажный ветерок от водопада треплет ее короткие волосы. На то, как ее глаза, наконец, утратили стеклянный блеск и стали живыми, внимательными. Она была здесь. Полностью. С ним.       Он не удержался — протянул руку и коснулся ее пальцев, лежащих на камне между ними. Ана вздрогнула, но не отдернула руку. Она просто посмотрела на их руки, потом на него.       И тогда Чимин понял, что их второе свидание — это не про то, чтобы впечатлить. Это про то, чтобы увидеть. Увидеть то, что спрятано за рамками ее тела, которое он получил. Увидеть ее боль, ее тишину, ее потребность просто быть. И предложить ей это. Без условий, без требований.       Чимин не стал портить этот момент духовного единения очередным физическим завоеванием и не поцеловал ее. Он просто сидел, держа ее руку в своей, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая воду в золотые и розовые тона. И впервые за долгое время Чимин почувствовал не победу, а нечто гораздо более ценное — покой.       Они вернулись затемно. Чимин проводил ее до бунгало и прежде, чем скрыться за дверью, Ана легко коснулась его запястья.       — Спасибо, — сказала она. И в этом слове был целый мир. — Это было… неожиданно.       — Значит, я выиграл второй раунд? — попытался пошутить он, но голос дрогнул.       — Не знаю, — она улыбнулась своей усталой улыбкой. — Но ты точно побил свой вчерашний рекорд.       Она повернулась, чтобы уйти, затем остановилась.       — Чимин?       — Да?       — Завтра. Не приноси кофе. Я приготовлю.       Ана скрылась внутри, и Чимин остался стоять под звездным небом, чувствуя, как по его телу разливается теплое, счастливое недоумение. Он кажется не выиграл, но и проигрышем это нельзя назвать. Он просто сделал шаг. Один маленький, крошечный шаг вперед в неизвестность.       Когда Чимин вернулся в свое бунгало, он снова подошел к окну. Свет в ее доме горел. Но на этот раз его это не беспокоило. Он не искал во тьме силуэта Юнги, просто стоял и смотрел на ее свет, и этот свет казался ему уже не символом недоступности, а всего лишь светом в окне. Человека, который, возможно, завтра приготовит для него кофе.       Он лег спать и впервые уснул быстро, без мыслей о поражении. На столе рядом с кроватью лежал камень с того водопада, гладкий и холодный, принесенный им на память. О втором дне. О дне, когда он научился молчать, не рассчитывая на свое умение говорить.