Одиночество в раю

      Проснулся Чимин от запаха. Горьковатого, обволакивающего, знакомого до боли — запаха свежемолотого кофе. Голубая дымка наступившего рассвета, обещания грядущего дня — все это пока не пробилось в сонное сознание. Лишь запах. Он лежал с закрытыми глазами, еще не отдавая себе отчета, где он и какой сегодня день, и просто вдыхал этот аромат, смешанный с солью океанского бриза, врывавшегося вместе с тихим рокотом волн в приоткрытое окно. Это был самый мирный момент за последнее время. Момент, который хочется сфотографировать. Нарисовать. Увековечить, чтобы потом доставать из закоулков памяти.       Осознание ворвалось в сонную негу, ударив воспоминаниями по вискам. Второй день. Молчание. Водопад. Ее рука в его руке. И ее слова: «Завтра. Не приноси кофе. Я приготовлю».       Парень резко открыл глаза. Пока еще робкий солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, лежал на соседней кровати. Юнги спал, зарывшись лицом в подушку, его спина была безмолвным упреком кипевшей в душе ревности.       Чимин встал и, потянувшись, подошел к окну. Ее бунгало выглядело мирно. Дверь была закрыта, но вчерашнее ощущение — тонкой, хрупкой нити, протянутой между ними, было реальным. Оно согревало его изнутри, вытягивая на красивые губы блаженную улыбку.       «Я приготовлю кофе».       Вчерашние слова прозвучали в памяти, и по телу неконтролируемо разлилось тепло. Она ждала его. Не Пак Чимина, звезду мирового масштаба. А просто его. Того, кто молча сидел с ней на пирсе.       Чимин оделся с особой тщательностью, но без привычного нарциссизма: выбрал простую серую футболку и потертые джинсы. Он больше не пытался выглядеть идеально — пытался выглядеть… своим. Потом он замер перед дверью, внезапно охваченный нервной дрожью. Что, если вчерашнее было лишь минутной слабостью? Что, если ее предложение было просто вежливостью, которую она уже забыла?       Позволил себе одно нервное неуверенное движение — провел рукой по волосам в попытке вернуть контроль над эмоциями. Потом сделал глубокий вдох и вышел.       Воздух был свеж и прозрачен, напоенный морской влагой. Песок под ногами прохладный, белый, засыпающийся в шлепки от Гуччи, струящийся между пальцев. Чимин прошел несколько шагов, и дверь ее бунгало неожиданно бесшумно открылась, будто она ждала его, прислушиваясь к шагам.       Ана стояла на пороге. На ней было простое льняное лимонного цвета платье-рубашка, и в руках она держала две дымящиеся кружки. Без макияжа, с влажными от недавнего умывания волосами, она выглядела хрупкой и по-домашнему настоящей.       — Угадай, с чем? — произнесла она, и в уголках ее глаз заплясали знакомые морщинки улыбки. Настоящей, не саркастичной, и такой невыносимо редкой.       Чимин подошел ближе, и аромат кофе стал гуще.       — Без понятия. Но пахнет… правильно.       — Со специями. — Она позволяет себе неловкий смешок. — Нашла их в круглосуточном. Это рецепт моего папы. — Голос неконтролируемо стал мягче, печальнее, но девушка быстро смахнула тоску легким движением ресниц. — Кардамон, корица, щепотка перца. — Ана протянула ему одну кружку. Их пальцы снова соприкоснулись, и на этот раз ее рука была теплой. — Он говорил, что так кофе просыпается по-настоящему.       Чимин прямо там, стоя на пороге, сделал глоток. Напиток был обжигающим, пряным, с глубоким, сложным вкусом. Совсем не похожим на стандартный американо. Это был вкус с историей. С памятью.       — Огонь, — выдохнул он, и это было единственное подходящее слово.       — Заходи, — она отступила, пропуская его внутрь.       В гостиной пахло не только кофе, но и свежей выпечкой. На столе лежали теплые, золотистые круассаны.       — Это я, конечно, не сама, — уточнила она, следя за его взглядом. — Курьер привез пятнадцать минут назад из той пекарни в городе. Той, что у маяка. — Ана отвернулась, пряча возникшую из ниоткуда неловкость и потребность пояснять такие мелочи.       Чимин кивнул, чувствуя, как в груди разливается странное, непривычное чувство — уют. Обыкновенный, простой уют. Его не окружали поклонники, не ослепляли софиты. Он просто стоял в комнате девушки, пил кофе, который она сварила специально для него, и смотрел, как первые лучи утреннего солнца ложатся на ее босые ноги.       — Спасибо, — тихо сказал он, и это слово значило гораздо больше, чем просто благодарность за напиток.       — Не за что, — она отпила из своей кружки, прислонилась к косяку и посмотрела на него изучающе. — Итак, день третий. Каков план, капитан? Продолжаем курс на молчаливое созерцание?       В ее голосе не было насмешки, лишь легкая, уставшая игривость. Чимин почувствовал, как на его губах появляется улыбка — не наигранная, а самая что ни на есть настоящая.       — Я подумал, — начал он, ставя кружку на стол. — Вчера мы слушали тишину. Сегодня предлагаю послушать шум.       Ана подняла бровь.       — Шум? Ты хочешь повести меня на дискотеку в десять утра?       — Нет, — он рассмеялся. — Есть кое-что получше. Одевайся. Обувайся. Покажу.       Чимин видел, как в ее глазах загорается искорка любопытства. Та самая, которую он видел у водопада. Она исчезала так же быстро, как появлялась, но сам факт ее присутствия был для Чимина ценнее любой награды.       — Хорошо, — согласилась Ана, ставя свою кружку рядом с его. — Но предупреждаю, если это окажется еще один пафосный пикник, я использую тебя, как приманку для акул. — Договорились, — он улыбнулся, и в этот момент поймал себя на мысли, что не строит планов, не рассчитывает ходы. Он просто… живет. И это было страшнее и прекраснее всего на свете.       Чимин повел ее не к океану, а вглубь острова, по узкой асфальтированной дороге, петляющей между холмов, поросших густой зеленью. Они шли пешком, парень намеренно не стал заказывать такси, желая продлить это простое совместное движение.       — Куда мы идем? — наконец не выдержала Ана, сбивая с листа гибискуса капли утренней росы.       — Терпение, — улыбнулся Чимин, чувствуя себя мальчишкой, хранящим секрет. — Скоро увидишь.       Вскоре до них стал доноситься отдаленный гул. Сначала тихий, как шум в раковине, потом все нарастающий. Это был не однородный звук, а смесь десятков, сотен голосов, музыки, сигналов мопедов, лязга металла.       Дорога вывела их на окраину небольшого поселения, и им открылся вид на местный рынок. Не на туристический базар с сувенирами, а на настоящий, живой хаб местной жизни. Под огромными тентами теснились лотки с тропическими фруктами, горы которых были похожи на абстрактные картины — малиновые горки рамбутана, колючие зеленые и желтые дурианы, гроздья маленьких бананов, похожих на детские пальчики. Воздух был густым и сладким от их аромата, смешанного с запахом жареной рыбы, пряностей и пота.       — Вот он, шум, — сказал Чимин, останавливаясь на краю этой кипящей человеческой массы. — Настоящий. Без прикрас.       Ана замерла, широко раскрыв глаза. Она смотрела не с отвращением или страхом, а с жадным, почти детским любопытством. Ее губы приоткрылись от изумления.       — Вау, — выдохнула она. — Я… я даже не знала, что такое здесь есть.       — Туристы сюда редко забираются, — пояснил Чимин, с удовольствием наблюдая за ее реакцией. — Здесь жизнь. Громкая, пахнущая, иногда неудобная.       Он взял ее за руку — не как влюбленный, а скорее как гид, ведущий за собой через бурный поток. — Держись ближе. Не потеряйся.       Пальцы Аны легко сомкнулись вокруг его ладони, и это простое доверие снова вызвало в нем прилив тепла.       Они нырнули в гущу рынка, виляя с одного ряда в другой. Шум обрушился на них стеной — крики зазывал на непонятном языке, смех, плач детей, оглушительная поп-музыка из колонок лавки с электроникой. Ана шла, прижимаясь к нему плечом, ее глаза бегали от прилавка к прилавку, пытаясь охватить необъятное.       Чимин наблюдал за ней. Видел, как она морщит нос от резкого запаха какого-то экзотического фрукта, как заинтересованно рассматривает старушку, ловко орудующую мачете при разделке какой-то огромной рыбы, как ее лицо озаряется улыбкой при виде корзинки с крошечными щенками, спавших в тени лотка с овощами.       Он купил ей мангостин, показал, как его правильно чистить. Она попробовала сочную белую мякоть, и ее лицо выразило блаженство.       — Боже, это невероятно! Почему это не везут к нам?       — Потому что оно не переносит транспортировку, — улыбнулся Чимин. — Как и многое настоящее.       В этот момент их накрыла волна аппетитного, дразнящего запаха — жареного чеснока, имбиря и чего-то острого. Он шел от небольшой палатки, где пожилая женщина с лицом, испещренным морщинами-картами долгой жизни, ловко орудовала двумя сковородами-вок на примусе. На столе дымились горки лапши, сверкали яркие овощи.       — А ты голоден? — неожиданно спросила Ана, и в ее голосе прозвучал настоящий, живой интерес.       Чимин, привыкший к стерильным отельным ресторанам и диетическому питанию во время туров, на мгновение заколебался. Но вид ее ожившего лица перевесил.       — Умираю с голоду, — соврал он с улыбкой. — Рискнем?       Белль кивнула с решительным видом, который Чимин у нее еще не видел. Они подошли к палатке. Женщина что-то быстро сказала им на своем языке, улыбаясь беззубым ртом. Чимин показал на два свободных табурета у стойки и вопросительно посмотрел на Ану.       — А почему бы и нет? — сказала она и, подобрав полы своего платья, уселась на шаткую пластиковую табуретку.       Чимин непринужденно сел рядом. Он заказал две порции какой-то лапши с морепродуктами, ориентируясь на указательный палец женщины и ее одобрительный кивок. Еду им подали практически сразу, без пафоса, в простых мисочках с одноразовыми палочками. Лапша дымилась, пахла морем и огнем.       Ана неуверенно взяла палочки.       — Кажется, я последний раз ела этим лет в десять. И то неудачно.       — Смотри, как я, — Чимин показал ей отработанное за годы движение. Она повторила, забавно скривившись от усилия. У нее не получалось. Девушка роняла кусочки кальмара и креветки обратно в миску, и они оба смеялись над ее неуклюжими попытками.       — Ладно, сдаюсь, — наконец заявила она, откладывая палочки. — Плевать на приличия. — И она подняла миску к губам, начав есть почти по-детски, с помощью ложки, которую ей с улыбкой протянула повариха.       Чимин смотрел на нее, завороженный. Он видел, как она зажмуривается от удовольствия, пробуя острое блюдо, как облизывает губы, как на кончик ее носа попадает капля соуса. Она была настоящей. Живой. Здесь и сейчас. Не зажатой в тисках своего горя, а просто женщиной, которая наслаждается вкусной едой на шумном рынке.       Он забыл про свои палочки и просто сидел, улыбаясь, как дурак, и наблюдал за ней.       — Что? — спросила она, заметив его взгляд и покраснев от смущения.       — Ничего. Просто… приятно смотреть.       — Еф фвою лапфу, а то офтынет, — буркнула она с набитым ртом, но уголки ее губ, измазанных соусом, поползли вверх.       Они доели под оглушительный грохот рынка, сидя плечом к плечу на этих хлипких табуретках. Это был самый простой и самый вкусный обед в жизни Чимина.       — Ну что? — Спросил он, когда они, наконец, выбрались в относительно тихий ряд с сонными продавцами всяких шаманских штук. — Готова к десерту? Могу предложить жареных скорпионов в следующем ряду.       Ана фыркнула, вытирая руки влажной салфеткой, которую он ей протянул.       — Дай мне сначала переварить этот подвиг гастрономической храбрости. Но… это было здорово. Спасибо.       И в ее «спасибо» был не просто вежливый жест. В нем была целая палитра эмоций — от стеснения до настоящей, неподдельной благодарности за этот маленький, неидеальный, но такой настоящий момент.       Они прошли мимо лотка с дешевой бижутерией, и его взгляд упал на простой браслет из черного дерева с одной красной бусиной. Ничего особенного. Но Чимин купил его почти не глядя и повернулся к Ане.       — Руку.       Она удивленно подняла бровь, но протянула запястье. Чимин застегнул браслет. Он сидел на ее тонкой руке чуть свободно, болтаясь при движении.       — Что это? — спросила она, рассматривая подарок без особого восторга, но и без отказа.       — Сувенир. Чтобы помнила, что настоящее бывает громким и неидеальным.       Она посмотрела на браслет, потом на него. В ее глазах мелькнула тень былой боли, но затем она кивнула.       — Спасибо. Я… я, наверное, давно не была в таком людном месте.       Они выбрались с рынка на набережную, где было чуть тише. Сели на парапет, свесив ноги над водой, в которой плавали обрывки водорослей и отблески солнца. Контраст после шума рынка был оглушительным.       — Ну что? — спросил Чимин, улыбаясь не чему-то конкретному, а просто так, потому что хотелось. — Не передумала насчет акул?       Ана покачала головой, все еще слегка оглушенная. Она медленно вертела на запястье новый браслет.       — Это было… интенсивно. Как будто меня окунули с головой в кипящий котел жизни. Сначала было страшно. А потом… освобождающе. — Она посмотрела на него. — Ты специально?       — Да, — честно признался Чимин. — Я подумал, что если тишина — это твоя естественная среда, то возможно нужно показать тебе противоположность. Чтобы ты знала, что она есть. Что мир не замолк навсегда.       Белль долго молчала, глядя на воду. Шум шепчущего под натиском ленивых волн песка навевал умиротворение и какой-то неповторимый душевный штиль. Говорить не хотелось. Хотелось чувствовать. Каждый миг, каждое прикосновение.       — Он и не замолкал, — тихо сказала она. — Он просто стал для меня слишком громким. А потом… слишком тихим. А сегодня… сегодня он был просто громким. Без всяких «слишком». Спасибо.       Они сидели так еще долго, слушая, как шум рынка позади них смешивается с шепотом волн впереди. Чимин не чувствовал необходимости что-то говорить или делать. Он просто был рядом. И этого было достаточно.       Когда они медленно брели обратно, наслаждаясь закатным небом в красных и фиолетовых всполохах, Ана не отпускала его руку. Это было так уютно и естественно, будто они гуляют вот так уже миллиарды лет. Нет эйфории, трепета или агонии страсти, есть лишь ощущение. Ощущение, что все именно так, как должно быть.       На подходе к своему пляжу, к знакомой линии туристических бунгало, Ана выпустила руку Чимина из тонких пальцев, будто вынуждена была вернуться из их сегодняшнего приключения в привычную реальность. Он почувствовал мгновенную мимолетную тоску по прикосновению, но не подал виду. Парень проводил ее до бунгало, как истинный джентельмен.       — Третий день, — произнесла она тихо. — И снова ты умудрился меня удивить.       — Это хорошо? — спросил он, пытливо пытаясь поймать ее взгляд.       — Это… неизвестно, — она улыбнулась своей загадочной улыбкой. — Но определенно не скучно. До завтра, Чимин.       Она чмокнула его в щеку и закрыла дверь, а он остался стоять, чувствуя на запястье призрачное тепло ее руки, на щеке ожог от ее губ, и понимая, что за эти три дня он прошел путь от назойливого поклонника до… кого? Друга? Союзника? Он не знал. Но он знал, что не хочет это терять, хочет приумножить.       Возвращаясь к себе, погруженный в свои мысли, он не сразу заметил Юнги. Тот сидел на крыльце их бунгало, пил пиво и смотрел на океан. Его взгляд был отрешенным.       — Гуляли? — безразлично спросил Юнги, не поворачивая головы.       — Да, — коротко ответил Чимин.       — И как успехи?       — Не знаю, — честно сказал Чимин. — Но я еще не сдался.       Юнги наконец посмотрел на него, и в его глазах Чимин увидел не насмешку, а что-то сложное, почти завистливое.       — Ну, удачи, — хмыкнул Юнги и снова безразлично уставился на воду.       Чимин прошел в дом, оставив брата наедине с его мыслями. Внутри было пусто и прохладно, ребята где-то гуляли. Он налил себе стакан воды и стоял на кухне, прислушиваясь к тишине, которая после шума рынка и тихого напряжения прощания с Аной казалась оглушительной.       Он все еще чувствовал на своей ладони призрачное тепло ее пальцев. Все еще видел перед собой ее задумчивое лицо, озаренное отблесками заходящего солнца. Она не отпускала его руку всю дорогу. Это был маленький, но такой значимый жест. Жест доверия. Он чувствовал, как успешно отвоевыевает территорию ее души, кусочек за кусочком.       Дверь скрипнула. В дом вошел Юнги. Он прошел мимо Чимина к холодильнику, достал еще одну банку пива. Щелчок открывашки прозвучал как выстрел в тишине.       — Ну что, — голос Юнги был нарочито медленным, развязным, но Чимин уловил в нем стальную нотку. — Продолжаешь играть в доктора, который лечит неизлечимое?       Чимин обернулся, оперся спиной о столешницу.       — Я не играю. И я не доктор.       — А кто? Благодетель? Миссионер, несущий свет унылой затворнице? — Юнги сделал глоток пива, его лисьи глаза сузились. — На что ты надеешься, Чимин? Что Ана посмотрит на тебя взглядом, полным благодарности, и скажет: «Спасибо, что вернул мне вкус к жизни, теперь я буду жить ради тебя»? — Он намеренно изменил голос на более тонкий, более насмешливый, открыто провоцируя.       Слова жгли, потому что где-то в самых потаенных уголках души Чимин именно на это и надеялся. Смутно, глупо, по-детски.       — Это не так, — сказал он, но прозвучало это слабо даже для него самого.       — Не ври мне, — резко бросил Юнги.       Он подошел ближе, и от него пахло пивом и океанским ветром.       — Я тебя знаю. Ты не умеешь просто так. Тебе всегда нужен результат. Аплодисменты. Признание. Влюбленный взгляд. И эта… эта девушка — самый сложный трофей в твоей коллекции. Потому что она не сдается.       — Хватит! — Чимин выпрямился, сжимая стакан в руке так, что костяшки побелели. — Ты ничего не понимаешь! Это не про трофеи!       — А про что тогда, м?! — голос Юнги почти сорвался на крик, и это было так нехарактерно для него, что Чимин отшатнулся. — Про что еще это может быть?! Ты провел с ней пару дней и уже смотришь на нее, как на свою собственность! А ты задумывался, что с ней будет, когда ты уедешь? Когда твой семидневный марафон закончится, и ты вернешься к своей жизни, к своим фанатам, к своим альбомам? Ты оставишь ее одну. Еще более разбитой, чем раньше. Потому что ты дашь ей надежду, а потом отберешь ее! Потому что ты — эгоистичный пацан, который хочет поиграть в героя!       В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Слова Юнги висели в воздухе, как ядовитый газ. В них была горькая, неприглядная правда и тихая бессловесная капитуляция Чимина, которую он еще пытался отрицать.       — Ты… ты же даже не пытался ее понять, — с трудом выговорил Чимин, чувствуя, как гнев сменяется леденящим душу осознанием. — Ты просто наблюдаешь со стороны и делаешь свои грязные выводы.       — Я наблюдаю за тобой! — Юнги ткнул тонсена пальцем в грудь. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам! И я вижу, как ты летишь на огонь, как мотылек. И сгоришь ты сам, и ее спалишь!       — А тебе что с того? — внезапно огрызнулся Чимин. — Почему тебя это так бесит? Ты что, сам на нее запал? И злишься, что я первый подошел?       Вопрос повис в воздухе. Юнги замер. Его лицо, обычно такое невозмутимое, исказила гримаса чего-то сложного — гнева, боли, разочарования.       — Иди ты, — тихо, но с такой силой, что Чимину стало физически холодно, прошипел Юнги. — Иди к своей сломанной кукле и продолжай свой спектакль. Но запомни: когда она разобьется вдребезги, собирать осколки придется не тебе. Потому что тебя тут уже не будет.       Он развернулся и вышел из дома, хлопнув дверью. Чимин остался один в звенящей тишине, со стаканом холодной воды в дрожащей руке и со словами брата, впивающимися в сердце раскаленными иглами.       «Ты дашь ей надежду, а потом отберешь ее».       Он подошел к окну. Юнги шел по пляжу прочь от дома, его силуэт растворялся в сумерках. Он шел один. Всегда один.       Ана. Что он чувствовал к ней? Да, сначала это было желание покорить, доказать свое превосходство. Но сейчас? Сегодня, на рынке, глядя, как она удивленно пробует мангостин, он не думал о трофеях. Он думал лишь о том, чтобы увидеть эту улыбку снова. Чтобы эта тень боли в ее глазах хоть на мгновение отступила.       Был ли это эгоизм? Возможно. Может быть, Юнги был прав. Может, он, Чимин, был просто мальчишкой, который баловался с огнем, не думая о последствиях.       Парень посмотрел в сторону ее бунгало. Там горел свет. Маленький, теплый огонек в наступающей ночи.       Он не знал, что будет завтра. Не знал, что почувствует через четыре дня. Но он знал одно: нельзя просто остановиться. Нельзя бросить ее сейчас, когда та тонкая нить между ними наконец-то натянулась.       Чимин поставил стакан в раковину. Вода в нем колыхнулась.       Спектакль или нет, но занавес еще не опустился. И он, Пак Чимин, собирался играть свою роль до конца. Как бы страшно ни было.