По следам прошлого

Остаток дня прошел относительно спокойно, если не считать слов охотника, обронившего, что фон Хейм сегодня немного рассеянный, а ночью даже не участвовал ни в каких соревнованиях. Все неравнодушные посчитали своим долгом лично повидать фон Хейма и осведомиться у него о его самочувствии. А то ведь так и бывает — крепок, силен, а потом хоп — и помер не пойми от чего! Дядя Ханс не преминул внести свою лепту, припомнив вчерашние фон Хеймовы слова, которые догадкой лекаря «о происшествии дома» не подтвердились. Озадаченный лекарь все-таки уговорил Авена пройти осмотр и приготовил ему успокоительную настойку, обосновав на этот раз свой диагноз тем, что Авен переволновался и переутомился на охоте. — А вдруг это проклятие? — шепнул кто-то. — Что за проклятие? — Из-за месволков. Вдруг месволки, разозлившись, прокляли его? — Да ну, не может такого быть! Однако слух про волчье проклятье к вечеру достиг ушей самого Авена и был опровергнут им также, как и само существование загадочной болезни. Тем не менее, по настоянию лекаря и настойчивому убеждению переживающих, на следующий день ему предстояло остаться в лагере среди караульных, а от ночных дозоров он был и вовсе освобожден всеобщим приговором. Расстроенный таким раскладом событий, он долго не мог уснуть, а успокоительная настойка никак не меняла его самочувствие. наконец он утешил себя мыслью, что сможет уделить больше времени тренировке Филиппа и что все не так уж плохо. Следующий день не увенчался ни крупным уловом, ни большой добычей. Авен, по наказу лекаря отстраненный на этот день от охоты, отправился на рыбалку. Утренняя тренировка с Филиппом снова была перенесена на более позднее время, а потому, немного поудив, Авен предложил Филиппу заняться стрельбой. После некоторых размышлений Фил решил, что научиться стрелять из лука ему все-таки нужно, если он не хочет упасть в грязь лицом перед Мораном, хотя сам факт охоты с ним был весьма сомнителен: Филипп переживал, что Моран больше не предложит ему поехать на охоту после прошлого отказа. Веселый и резвый, Авен совершенно не выглядел больным в глазах Филиппа, тогда как некоторым из обитателей лагеря казалось, что фон Хейм то слишком весел, то слишком задумчив, то отчего-то замирает и, глядя в небо, громко вздыхает. Ханс был не настолько дальнозорк, а потому, как и большинство, считал, что Авен пошел на поправку. Сам Авен не чувствовал себя больным, но что-то явно было не так, как прежде, и он никак не мог, что же именно. Терзаемый этими неясными чувствами, он и задумывался и вздыхал, чем давал повод некоторым усомниться в своем здоровье. — Уж не колдуньи ли это проделки? Может, тебе лучше поехать домой? — спросил Жозен, один из рыбаков, завидев Авена именно в той задумчиво-вздыхающей позе, когда тот вернулся с тренировки. — То-то чует мое сердце что-то неладное! — И мое сердце будто что-то чует, но не могу никак уразуметь, что же! — снова вздохнул Авен. — Экое дело странное. После охоты надо тебе будет сходить к старой гадалке, пусть она заглянет в свой шар, да скажет, что видит о тебе. — Все врет эта старуха! Ходил я как-то к ней… — Авен замолк. — И что ж-то она сказала? — тихо спросил Жозен. Авен поискал глазами Филиппа. Тот стоял у реки. Остановив на нем взгляд, Авен нерешительно продолжил: — Она сказала… — Разбойники!!! Рыбаки, словно по команде, побросали удочки и хватались за оружие. Ханс схватился за огромный тесак — единственное оружие, которым он отменно владел, и загородил собой Филиппа, так что тот оказался как за живой скалой. Филипп, взволнованный и испуганный, попятился в воду. — Прикройся этим! — Ханс кинул ему большую деревянную доску, служившую у рыбаков то сидушкой, то подставкой под котелок. Будь у нее ручка, она вполне бы сгодилась за простенький щит. Доска упала в воду, Филипп поднял ее дрожащими руками и послушно последовал совету дяди, согнувшись и скрывшись за своим щитом, боясь из-за него выглянуть. Слышались крики, визг стрел, пронзающих воздух, и орудий, лязгающих от столкновенья. Филиппу казалось, что вся эта жуткая какофония звуков длится целую вечность, но выглядывать из-за щита он все еще не решался, так как при каждом новом крике представлял, что может закричать следующим. Он переживал за дядю, но понимал, что ничем не сможет ему помочь и единственное, что в его силах — это прятаться. — Авен! Оставь их, Авен! — закричал кто-то. Не слыша больше звуков боя, Филипп выглянул из-за щита. Фон Хейм решил пуститься в преследование за разбойниками, так что рыбакам пришлось навалиться на него втроем, чтобы удержать от безрассудства. Опустив щит, Филипп вздохнул с облегчением, видя живым и невредимым дядю, возвышающегося на песчаном берегу подобно огромному валуну. — Пусти, Хэнк, я покажу им! Пусти, Кристоф, пусти! Пустите, кому говорю! Гр! — вопил Авен, словно его резали, пытаясь вырваться из западни здравого смысла. Филипп подошел к дяде и увидел, как тот тянет широкую лыбу и тихо хихикает, глядя на эту картину. — Да не, не хвор! — сказал Ханс тоном довольного кота. — Был бы хвор, так бы не рвался в бой. Ишь, ты погляди на него, как озверел! Вырвавшийся фон Хейм стал бросать гневные речи о том, что однажды он обязательно разберется раз и навсегда с этими разбойниками. Не видевший прежде такой бравады, Филипп невольно улыбнулся. — Завтра же устрою охоту на них! Возьму с собой всех стрелков и!.. — Эх, всю рыбу спугнули, — вздохнул один из рыбаков. — Все живы? — спросил другой. — Все! — Нам повезло, что Авен сегодня с нами. — И правда! Он один стоит нас десятерых! А Авен сердито вздыхал и ходил взад-вперед по песку, что-то ворча себе под нос. — Ну-с, рыба вся явно уплыла, — сказал Ханс, глядя на реку. — Думаю, нам всем лучше вернуться в лагерь, — предложил кто-то дельную мысль. Рыбаки стали собирать свои снасти. — Испугался? — дядя взвалил на себя мешок с рыболовными принадлежностями и уловом, вручив при этом Филиппу только свою удочку. Фил кивнул. — Я тоже испугался за тебя! Повезло, что Авен оказался с нами. Видел, как он стрелял по этим гадам, что по птицам? — Не видел, — тихо ответил Филипп. — Но на тренировках же видел, как он стреляет?! — На тренировках стреляю в основном я. — Так попроси показать тебе его мастерские приемы! А то он не хвастливый, вот и не красуется! — Хорошо, — Фил слабо улыбнулся. Возвратившиеся в целости и невредимости рыбаки стали рассказывать сторожам лагеря о своей стычке с разбойниками и делиться опасениями, что эти негодяи могут напасть снова. — Пусть только попробуют! — И не запел бы их колдун! — Живыми они от меня больше не уйдут! — рыкнул Авен, натачивая свой походный нож. — Только мертвыми, — посмеялся кто-то. — Мертвыми тем более не уйдут! Рыбаки не забыли упомянуть то чудесное стечение обстоятельств, при котором Авен оказался членом их компании именно в этот день — чтобы они без него делали! Фон Хеймова странная болезнь была сразу же позабыта, а все произошедшее объяснялось доброй волей Древних, таким образом защитивших рыбаков от разбойников. Лекарь все же посоветовал Авену снова выпить успокоительную настойку, видя, насколько тот разъярен и взвинчен. Авен одним залпом выпил настойку, понимая, что ему все-таки надо успокоиться. То ли настойка подействовала, то ли самообладание, но через полчаса он снова пребывал в радостном расположении духа. Отыскав Филиппа, он посоветовал ему не ходить в лес в одиночку, объясняя это тем, что переживает за него, после чего пригласил его пойти вместе с ним в мастерскую часть лагеря готовить новые стрелы и показывать, как это делается. Изнеженные руки Филиппа при попытке создать стрелу тут же покрылись царапинами, так что Авен запретил ему столь травмоопасный вид деятельности. — Дядя сказал, что у вас есть особенные мастерские приемы по стрельбе. Покажите мне их завтра? — Конечно, — Авен радостно улыбнулся, — и покажу, и научу, — он улыбнулся еще шире. — Вряд ли я их освою, — Филипп скромно опустил глаза в землю. — Если будете регулярно тренироваться, то обязательно освоите. — Филипп, вот ты где! А я тебя всюду ищу! Смотрите, что я принес, — Ханс поставил перед ними красивую плетеную корзину полную лесных ягод. Ее ручка была обвязана пестрой лентой. — Угощайтесь! — Это кто ж такой щедрый? — Авен, улыбаясь, первым взял ягоду. — Это от Гаретт! — Ханс буквально светился от счастья. Авен с недоумением на него посмотрел, сомневаясь в правдивости его слов. — Ха-ха! — подвигая себе табурет, он рассмеялся, видя вопросительную мину своего друга. — Ты же только вчера говорил, что не подойдешь к ней… — Говорил! А дело было вот как. Иду я, значит, требуху рыбью выбрасывать, вижу, какой-то парнишка вручает ей эту самую корзинку. Она не хочет ее брать, а он оставляет корзинку у ее ног, кланяется и убегает. Тут она видит меня и спрашивает, не нужны ли мне эти ягоды. Я так растерялся, словно тот самый мальчишка, что не успел ничего сказать! Она говорит " а то я их выкину». Что ж добру пропадать?! Я корзинку и забрал, — Ханс улыбнулся, тоже пробуя ягоды. — Сладкие какие! Филипп, а ты что не ешь? На, скушай ягодку! Пришлось и Филиппу присоединиться к общей ягодной корзине. — Что это за ягоды? — спросил он, удивляясь, насколько они и вправду сладкие. Маленькие, темно-темно синие, почти черные, мягкие, без косточек и прожилок — в общем, объедение. — Смаковка. Растет глубоко в лесу, где мало света. Маленькие такие кустики у самой земли. Я бы уморился столько собирать! — А ты еще, оказывается, и травник, — Авен улыбнулся. — Да какой я травник?! — Ханс отмахнулся. — Я думал, это черника, — он повертел между пальцами ягоду, — еще и удивился, что ж сладкая такая. — А я видел у тебя книги по ботанике, — выдал дядю Филипп. — Не помню, когда я их читал! — Ханс снова отмахнулся. — Наш ты книгочей, — улыбнулся Авен, который не умел ни читать, ни писать. Ханс был одним из немногих лесных обитателей, кто владел письменностью и умел читать. И читал. Он молча загреб жменю ягод и положил их в рот, словно недовольтсвуя на похвалу. — Он у нас на вес золота, если надо что-то написать или прочесть, — сказал Авен Филиппу, кивая на Ханса. — Я же предлагал тебе научиться читать и писать, — Ханс снова взял жменю ягод. — Не смыслю я ничего в этих проклятых каракулях! — А ты что же, думал, с первого раза и читать и писать научишься? — тоном строгого наставника проговорил Ханс. — Нет, но лучше уж я к тебе обращусь, чем учиться, — Авен улыбнулся. — Голова ведь умная на плечах, мог бы и поучиться, — Ханс снова взял жменю ягод. Корзинка стремительно пустела, и к прибытию охотников в ней уже ничего не осталось. Наступил ужин, за которым обсуждались все события минувшего дня, многие из обсуждений были посвящены разбойникам и вопросам о том, что с ними делать и ждать ли их грядущей ночью. После ужина к Авену подошел Жозен. — Так что она все-таки тебе сказала? — спросил он. — А то я не смогу уснуть! — Она сказала, что я буду несчастен в любви, — задумчиво проговорил Авен, — что я сам навел стрелу на свое сердце. И будто видит она, как горит мой дом и из него текут реки крови, — добавил он мрачно. — Я разозлился, обозвал ее старой каргой и ушел. Не верю я ей, — он пожал плечами, — врет все она. — Моей сестре она тоже говорила, что та будет несчастна в любви, а она хоп — и замужем, хоп — и с детьми. И ни разу не слышал я от нее, чтобы она жаловалась на мужика своего! А мне, знаешь, она сказала, будто я умру в пироге… странно это все! Кого ни спрошу, все по-разному о ней толкуют, вот я и сам не знаю, верить или нет. Или перестать есть пироги? — Я не верю и тебе не советую, — Авен улыбнулся. — И нечего к ней ходить, чтоб понапрасну не тревожиться. — Да, ты прав! Ну, доброго сна! — И тебе доброго, — Авен проводил его взглядом. Неприятно ему было вспоминать предсказание старой гадалки, не распространялся он об этом, но и не скрывал, считая таинственность больше недостатком, чем достоинством. Одолеваемый странными чувствами, навеянными этим воспоминанием, он направился к своему гамаку и, улегшись, быстро уснул. Снилось ему, будто он у гадалки в ее маленьком домике, в мрачной комнатке, стены которой увешаны коврами и различными травами, пол устлан плетенками и шкурами. В центре комнаты — стол, накрытый темной скатертью с белыми узорами. Возле стола — два табурета, у стен — лавки с расшитыми подушками. О ноги его терся кот, такой же подслеповатый, как и его хозяйка. Разные слухи ходили про гадалку, но правды о ней так никто и не знал. Кто-то говорил, что еще девушкой она попала в лес, где встретилась с колдуном и тот забрал у нее глаза, взамен дав ей дар предвидения. Кто-то говорил, что она была служанкой в одном знатном доме, но завистливая прислуга облила ее лицо ядовитой жидкостью, из-за чего девушка ослепла. Еще одна версия гласила, будто гадалка была слепа и уродлива от рождения, а со временем научилась говорить с Древними, и это они ей все рассказывают. И каких еще версий только не придумали изобретательные умы Лесного Поселения! — А, Авен, я ждала тебя, — проговорила гадалка, когда он усаживался на табурет напротив нее. Кот мяукнул. Авен, озадаченный, откуда она узнала его имя, ничего не сказал. Одетая в черное длинное тряпье, украшенная рядом всевозможных бус на шее и перстней — на руках, гадалка стала что-то шептать над разложенными вокруг прозрачного шара картами. Авен молчал. Шел он с намерением узнать, оправится ли его жена после родов, но, переступив порог этой странной комнаты, он оказался под влиянием неизвестных ему чар, которые необъяснимым образом сомкнули его уста и не позволяли спросить о том, ради чего он пришел. — Что ты хочешь узнать? — наконец спросила гадалка. — А что ты увидела? — спросил он. — Много чего я увидела, но ты не обрадуешься, узнав об этом. Авен молчал, словно взвешивая каждое слово перед тем, как ответить. В конце концов он мысленно обругал себя, что понапрасну боится и трепещет. — Я хочу знать, — потребовал он. — Ждет тебя несчастье в любви. Слышу звон тетивы, да стрелу ты пускаешь в свое сердце. И дом твой горит. Снова и снова горит и горит. И реки крови из него текут. Снова и снова текут и текут. Сквозь время, ненасытные и алчные, множатся кровавые потоки, новые по… — Замолчи! Все ты врешь, карга старая! — он ударил руками по столу, резко поднялся и выскочил из комнаты для гаданий, а затем — из дома, как ошпаренный. Очутившись на улице, он шумно вздохнул. Кот, вдруг оказавшийся у его ног, мяукнул. — Брысь, проклятый! — он пнул кота и пошел прочь. — И понесло меня туда! — бурчал он себе под нос. — Наслушался всякого, дурак! Все она врет, ведьма старая, ничего из этого не сбудется! Был яркий солнечный день. Он шел по дороге, мощеной большими камнями, но не мог понять, куда идет. По бокам незнакомой улочки стояли маленькие приветливые домики с цветами у окон. Странно, где же все? — подумалось ему. — Погодка-то дивная. Отчего никого не видно? В тревоге, он стал оглядываться и, обернувшись, увидел, что вверх по улице — то есть там, откуда он пришел, на фоне багрового неба стоит огромного вида дом, весь объятый пламенем. И хотя внешне дом не был похож на его нынешний, все-таки некое сходство в нем угадывалось. Все-таки это был его дом! И — о, ужас! — по этой светлой мощеной дорожке от дома, окрашивая все в красный цвет, текла кровавая река. Напуганный, он попятился, повернулся спиной к дому и пустился, что было сил, по каменной дорожке, петляющей между домиками. Он бежал все быстрее и быстрее, но кровавый поток шумел за его спиной, сколько бы он ни старался убежать, постепенно его настигая. Дорожка продолжала петлять между домиками, свернуть с нее было невозможно, остановиться и постучать в чей-то дом не было времени — вот-вот эта жижа накроет его! В конце концов он споткнулся и упал. Перед глазами у него все покраснело и он почувствовал, как проваливается во что-то пугающе теплое и соленое, похожее на кровь. Проснулся он весь запыханный, в холодном поту, словно и впрямь пробежал много миль и едва не вывалился из гамака, не сразу сообразив, что находится в лесу, а не у себя в кровати. И вспомнил же на сон грядущий! Он слез с дерева, чтобы умыться и попить воды. Сердце его все еще отбивало чечетку. Он убеждал себя в том, что не верит ни в какие предсказания, отказываясь признавать, что слова гадалки и этот сон пугают его куда больше колдуна, диких зверей, разбойников и всего того, что обычно наводит ужас на алров. Остаток ночи он провел, праздно шатаясь между палатками и помахивая рукой караульным. Сон сбежал от него. Или он сам бежал ото сна?..