По следам прошлого

Однако стоило Морану оказаться на улице, как былое беспокойство вернулось к нему с новой силой. Как и договорились, он вернулся в лагерь, а после все вместе они отправились в поместье фон Гринора, дождались его возвращения и рассказали выдуманную историю — почти выдуманную. Моран признался, что одновременно ухаживал за Лоэрций и Эльвирой, что обе они об этом прознали и, разозлившись, уехали. Фон Гринору его рассказ показался вполне искренним — по крайней мере ребята решили, что он им поверил. Филиппу выпала возможность осмотреть дом изнутри, и он, хоть и был встревожен всем произошедшим, в компании Морана и Танабэль разгуливал по просторным залам, удивляясь и восхищаясь. — Споешь нам что-нибудь? — Моран обратился к Тане. — Филипп так и не слышал, как ты поешь. Сам Филипп при этих словах вздрогнул, словно выступать нужно было ему. — Что спеть? — Что-нибудь на древнем. — Но я ничего не понимаю на древнем, — возразил Филипп. — Я тоже, — Моран пожал плечами. — Мы много чего не понимаем, но находим это прекрасным. Вот и Тана красиво поет — только послушай. Просторные залы наполнились удивительными переливами песнопений, и хотя Филипп не понимал ни слова, это пение волновало его сердце, как могут волновать любовь и страх. — Это невероятно, — прошептал он, когда Тана замолчала. Он бывал на концертах и слышал разное пение, но такого!.. Если бы он услышал его в лесу, то точно бы принял за пенье колдуна. — Я же говорил, что невероятно! — Моран улыбнулся. Танабаэль, обычно спокойная и равнодушная, казалась довольной, наблюдая, какое впечатление произвела на Филиппа. Все вместе они остановились у одного из окон, завидев, как из леса едет карета со всем в нее погруженным. — Ну вот и закончилась наша охота, — Моран вздохнул. Стекло стало покрываться мелкими каплями. Заморосил дождь, словно природа тоже сожалела о столь раннем окончании их охоты. — Может, это и к лучшему, — проговорила Танабэль. — Вчера в лесу мы видели нечто странное. — Так вы все-таки что-то видели? — Моран усмехнулся и посмотрел на Филиппа, как на предателя. Тот, поймав презренный взгляд, виновато глянул в сторону. — Но мы не поняли, что это. Было безветренно, но в одном месте заросли колыхались так, словно в них беснуется какой-то крупный зверь. Я не стала стрелять, а потом все стихло, как будто никого и ничего не было. — Вот так новости! Получается, он сам ушел? — Получается так, — согласилась Тана. — Тц, Филипп, мог бы мне и рассказать! Вот как тебе после этого верить? — Я был так напуган, что предпочел об этом не вспоминать, — уязвлено проговорил тот. — Нужно было ехать с нами, если хотел полюбоваться на это жуткое зрелище. — Так, я не понял, ты что, будешь меня грызть вместо Лоэрции и Эльвиры? Филипп промолчал, понимая, что его слова в самом деле звучали в том же тоне, что и у девчонок. Моран сердито вздохнул, вспоминая свой разговор с Ван дер Вэйтом, который так ни к чему и не привел. Он уже слышал, как Лоэрция припоминает увиденное в шатре и вертит им, как хочет, угрожая рассказать старшим в случае неповиновения. — Это самая короткая наша охота, — сказала Танабэль. Филипп вспомнил, как точно также алры в доме фон Хейма отзывались об их охоте. Как все странно! Все слишком-слишком странно! Если Древние действительно все слышат и видят, что они задумали? Если их нет, почему все происходит именно так?.. — Надеюсь, что этим утром никакая Лоэрция нас не разбудит. Ну, пойдемте. Думаю, комнаты уже приготовили. Этой ночью Филиппа ждала такая роскошная спальня, в каких он прежде никогда не бывал. Он долго ворочался на просторной мягкой кровати и не мог уснуть, перебирая в памяти все произошедшее за последние дни, проведенные вместе. Не зная настоящей натуры Лоэрции, он не представлял, может ли та из зависти и злобы сказать кому-то, и если этот кто-то — отец Морана, неужели его друга ждут ужасные неприятности? Фон Гринор, о котором Моран отзывался так недоброжелательно, показался Филиппу вполне приятным и вежливым джентльменом в летах. Для юного Филиппа это были лета! Но до старика фон Гринору еще нужно было прожить очень много лет… Маятник в напольных часах бессонно и плавно качался из стороны в сторону, составляя компанию бессоному Филиппу, ворочавшемуся с бока на бок в огромной постели. В лесу кричала какая-то птица, и ее крики казались Филиппу главной причиной собственной бессонницы. Но вот и та умолкла, стрелки на часах остановились на отметки «3», а сон все бежал от его глаз. Сердясь, что никак не может уснуть, он поднялся и, прилагая немалые усилия, наконец сообразил, как открыть дверь, ведущую из спальной на небольшой балкон. Он вышел на балкон в холодные объятия ночи и с высоты второго этажа открыл для себя потрясающе сказочный вид: лес шумел тихо и гулко, деревья колыхались темным безбрежным морем, в вышине сияли яркие звезды. Очарованный, не чувствуя холода, он смотрел вверх и вдруг услышал… Песню. Она звучала так отчетливо, как если бы певец находился где-то под окном, но в то же время она лилась отовсюду, поднимаясь все выше и выше, волнуя лес, сливаясь с его нарастающим шумом, словно сама природа аккомпанировала этому невероятному голосу — прекрасному, чистому, мелодичному и бесполому. Пораженный, весь в мурашках, забыв обо всем на свете, Филипп стоял и слушал, не смея сдвинуться с места. Начиналась буря: небо стремительно затянулось тучами, природа трубила в могучий горн, а дивный голос, ни с чем несравненный, звучал и крепчал, словно был частью всего происходящего. Внезапно полил дождь и смысл своим шумом все прочие звуки. Холодная вода заставила Филиппа очнуться, и он мигом заскочил в спальную и запер дверь. Он не верил тому, что видел и слышал. Не уж то ему это почудилось? Или не почудилось?.. Он уснул только под утро, и вскоре, как ему показалось, был разбужен к завтраку. За окном шумел ливень, за потоками воды, струящимися по стеклу, виднелись размытые очертания зелени. — Вот это льет, — проговорил Моран, уплетая завтрак. Точно так же он говорил за обедом и ужином, правда, за ужином он еще спросил, когда же они вернутся в королевство. — Когда дождь прекратится, — ответил ему дед. Впрочем, очевидный вопрос подразумевал очевидный ответ. В доме имелось все, чтобы скрасить пребывание ребят: в течение дня они попеременно читали вслух, играли в гадания по книгам, слушали пение Танабэль, игру Филиппа на пианино и попытку их вместе петь и играть. Их слушателем стал и дед Морана, пожелавший обоим успехов в творческой деятельности. Моран также показал своим верным друзьям небольшую дедову оранжерею с редкими растениями, но прогулка по ней была прервана, так как фон Гринор припомнил, как однажды Моран собрал из его стрелиций букет для Лоэрции, и выпроводил ребят из своего крытого садика. За весь день Филипп так и не решился никому рассказать о ночном представлении. Он даже не мог подобрать слов, чтобы описать то пение, которое слышал. Оно было так великолепно, возвышенно и неизъяснимо, что само воспоминание о нем казалось сном. Он думал, что понять его сможет только дядя, говоривший, будто тоже однажды слышал пение колдуна — с его слов тот пел «как в соседском дворе». Разумеется, Танабэль не шла ни в какое сравнение с колдуном, а потому ее пение больше не трогало Филиппа. Казалось, что после услышанного его не взволнует никакая песня. Он не понимал слов, но как бы хотел услышать снова эту музыку природы! Интересно, услышит ли он ее еще когда-нибудь?.. Ночью, невзирая на дождь, он открыл дверь и, стоя в спальной, вслушивался в клокотание капель по крыше и стеклам в надежде услышать песню колдуна, но лес был тих. Интересно, колдун правда проклял фон Хейма? Или проклят сам Филипп, что его пребывание на охотах всем приносит неудачи?.. Утром разъяснилось, но только на следующий день троица отправилась в обратный путь. Фон Гринор, проживающий в одиночестве, если не считать немногочисленную прислугу, был искренне рад гостям, и потому под предлогом размытых дорог убедил Морана, рвущегося в королевство, остаться еще на один день. Назад они ехали втроем в одной карете. Филиппу казалось, что он подорвал доверие Морана, да и вообще он винил себя за все произошедшее и полагал, что его песня с Мораном спета. Столь ранее возвращение родителям он объяснил непогодой, сложившейся в лесу. Шуша при виде Филиппа радостно пищал и прыгал вокруг, просясь на руки — сам он разъелся так, что с былой легкостью уже не мог взбираться с ног на плечи алрам. Возвратившегося Морана дома ждало совершенно непредсказуемое известие — Лоэрция заболела и угодила в больницу. Покрывшись мурашками от услышанного, отговорившись ссорой, плохой погодной и докучливым зверьем он поспешил нанести визит Эльвире и объясниться с ней, ведь они с Филиппом по пьяни дурачились — не более! Изрядно покапризничав, Эльвира наконец простила его. Конечно, она никому ничего бы не сказала, ведь она не такая, как Лоэрция! Услышав от Морана, что Ло больна, она порадовалась вслух, ядовито желая ей «скорейшего выздоровления». Моран поддержал это ее намерение с такой же жесткой усмешкой, хотя стечение обстоятельств ему казалось подозрительно странным. Мать настаивала, чтобы он перед началом учебы навестил Лоэрцию в больнице, но он отговаривался всеми возможными и невозможными речами, лишь бы избежать нежеланной встречи. И ему это удалось. В первый же день занятий, обрадованный тем, что сидит один — Ло все еще болела, обрадованный отсутствием каких-либо проблем, навеселе он позвал Филиппа, Эльвиру и Танабэль к себе в гости, дабы отметить начало новой учебной четверти. Если бы не лесное происшествие, то Филипп бы шел в гости к Морану с замиранием сердца. Однако случившееся дало ему понять, что сердце Морана для него закрыто. Пренебречь его компанией и вниманием он не мог и не хотел, все еще храня смутную надежду. Однако завидев Эльвиру, ожидающую в компании Таны их у школьных ворот, понял, что все надежды его совершенно напрасны. Дом Дарсбурхов хоть и был богато обустроен, не вызвал у Филиппа того восхищения, что поместье фон Гринора — то ли настроение у него было грустное, то ли цветовая гамма не прельщала. Дом представлял собой длинное двухэтажное здание из темного кирпича и камня, построенное на старинный манер без вычурностей. Реставрация не тронула наружную отделку здания, зато внутри все было обустроено роскошно и богато. Недостаток естественного освещения дополнялся искусственным — хрустальные люстры роняли свет, играющий в обрамлении их украшений. По дорогим коврам развились яркие блики, но в качестве залы празднования Моран выбрал небольшую комнату, где вместо люстр были бра, источающие тусклый свет. В довершение ко всему он зашторил окна, и комната погрузилась в легкий полумрак. — За начало новой четверти, — провозгласил он, наполняя бокалы гостей и поднимая свой. Все они разместились на двух диванах поставленных под прямым углом у небольшого низкого столика с едой и выпивкой. У одной из стен располагался камин. — Лучше бы она не начиналась, — улыбнулась Эльвира. Лучше бы меня здесь не было, — подумал Филипп, которому теперь хотелось придушить Эльвиру, как будто это могло помочь ему в отношениях с Мораном. С горя он быстро выпил свой бокал. — О, Филипп, вижу, охота не прошла для тебя даром! — Моран с улыбкой снова наполнил его бокал. Ничего не отвечая, Филипп выпил и второй. — Да ты решил побить все свои рекорды! — он снова ему налил. Филипп недовольно на него зыркнул и ничего не ответил. — А, понял: ты злишься, что мы прогуляли литературу! Но я же не уговаривал тебя — ты сам согласился. — Ты бы расстроился, если бы я отказался, — Филипп взял третий наполненный бокал и принялся разглядывать этот фужер тонкой работы. — Вы прогуляли литературу?! — воскликнула Эльвира. — Как не стыдно! — игриво пожурила их она. — Первый день, а уже — прогульщики! Двери в залу отворились. — Кто это у нас прогульщик? — прозвучал приятный мужской голос, и его обладатель объявился на пороге. — Ой, здравствуйте! Никто не прогульщик, это я так! — Эльв миленько улыбнулась. — Вот как? — мужчина тоже улыбнулся. Он был высок, строен, даже слишком строен, что придавало ему несравненную грациозность и элегантность. Одет он был просто и изысканно одновременно — в белоснежную рубашку, темные брюки с высокой талией и распахнутый серый жилет. Взгляд светло-голубых глаз казался колким и проницательным, как если бы он мог читать все мысли собеседника. Волосы, такие же темно-шоколадные, как и у Морана, были острижены немного короче. В его чертах лица угадывалось явное сходство с Мораном, и в то же время — никакого конкретного. Уголки тонких губы были немного приподняты, линия бровей — идеально очерчена природой, а нос — совершенно ровный и без горбинки. Черты его лица были нежнее и плавнее, чем у Морана, но взгляд — что за взгляд! Непринужденно опершись о дверной косяк, тонкими пальцами он сжимал бутылку вина. На безымянном его пальце блестело кольцо. — Думаю, вам это понравится, — он поставил на их пиршественном столике темную бутылку в старинной обертке. — С чего такая щедрость? — недоверчиво спросил Моран, оглядывая сперва бутылку, а затем того, кто ее поставил. — Как будто ты не рад, — мужчина улыбнулся. — А это твой новый друг? — он обратил свой взгляд на Филиппа. И тот, взглянув в эти светло-голубые глаза, тут же посмотрел в сторону, не понимая, отчего у него перехватило дыхание. Может, оттого, что прежде никогда он не встречал таких глаз?.. — Ага, Филипп, — представил Моран. Мужчина кивнул и удалился, выходя еще раз взглянув на Филиппа. Тот снова поймал его взгляд и, чувствуя себя жертвой, потупил взор, а затем перевел его на Морана. — Это твой брат? — спросил он, набирая в рот вина, чтобы успокоиться. — Это мой папаня. — Твой папа?! — он выплюнул содержимое обратно в бокал. Эльвира, видя это, засмеялась. — Надеюсь, он откроет секрет своей молодости раньше, чем я состарюсь, — Моран распечатал принесенную бутылку. — Давайте-ка опустошайте свои бокалы! — Я уже представляю, что сказала бы Лоэрция, окажись сейчас с нами! — воскликнула Эльв. — Будь она здесь, то уже перегрызла бы ваши с Филиппом глотки, — подсказал Моран, разливая новое вино. Оно источало цветасто-медовый запах и пьянило, даже не будучи испитым. — За нас хороших, — Эльвира подняла бокал. — За нас хороших! — с улыбкой подхватил Моран. Филипп снова почувствовал себя чужим и никак не мог понять, что он здесь делает? Что Танабэль здесь делает? Что они вместе здесь делают? Так, стойте, у него вдруг промелькнула догадка: Танабэль может быть в этой компании по такой же причине, как и он сам — ей кто-то нравится?.. Смакуя свое открытие, он пробовал вино и поглядывал на Тану. Тут Моран затянул песню-хвалу вину, причем затянул ее специально фальшивя, чем вызвал смех Эльвиры и улыбку Танабэли. — А где уборная? — перебил его песню Филипп. — Выходишь и сразу туда, — Моран махнул ему рукой, показав, куда надо повернуть.