По следам прошлого

Филипп догадался, что в этой компании все друг друга уже знают, и только ему предстоит познакомиться с гостями. Двери в их залу были закрыты, прислуга провела их в другую комнату — просторную залу в светло-зеленых тонах. В центре стоял длинный стол с белоснежной скатертью, накрытый на восемь персон. Диваны и кресла были отодвинуты к стенам, в комнате горел камин, в вазах стояли красивые зимние букеты. Темно-зеленые шторы были раздвинуты, комната ярко освещалась естественным и искусственным светом, источником которого была огромная витиеватая люстра, располагающаяся прямо над столом. Эльвира и Танабэль в сопровождении служанки ушли переодеваться. Филипп все еще осматривал комнату, Моран с тяжелым выражением лица отодвинул один из стульев и сел на нем задом наперед, уперев подбородок спинку стула. — Не сказать, что я в восторге, но отсутствие Лоэрции меня все-таки радует, — он проследил взглядом за Филиппом, севшим рядом. — Мне иногда кажется, что это мы ее убили, — тихо отозвался тот. — Даже и не смей так думать! Уж поверь, я ее очень хорошо знал, и как представлял, что… — Моран замолчал, прислушиваясь. — …приедут завтра, — послышался в коридоре знакомый Филиппу голос матери Морана, — столкнулись каретами… — Какое несчастье… В залу отворилась дверь и заглянул Илиан, одетый в элегантный темно-сиреневый наряд. За его спиной мелькнуло пышное розовое платье. — Сиэлла приедет завтра, — сообщил он, поглядев сперва на Филиппа, а потом на Морана. — Как жаль, — сухо отозвался его сын. — А Эжен приедет? — Он уже приехал. Позвать его? — Нет, я за ним не соскучился, — Моран сел на стуле, как подобает, отвернувшись от двери. Филипп сидел боком и смотрел на Илиана, улыбнувшегося ему, когда Моран отвернулся. Илиан вышел из залы, не закрыв двери. — Вот увидишь, он сейчас его позовет, — Моран оперся локтями о столешницу и уставился в окно. — Бесит меня Эжен. Ведет себя, как будто это его дом. Вредная мелюзга. И Джулия тоже бесит… — Филипп, скажи что-нибудь, — пробормотал он, спустя несколько минут молчания. — Что сказать? — Фил чуть заметно улыбнулся. Все это время он смотрел на дверь, надеясь, что увидит Илиана и сможет обменяться с ним еще одной улыбкой. — Добрый день, — в раскрытых дверях появился очаровательного вида юноша. Голос его звучал приторно-сладко. Он был младше Филиппа и Морана, ниже их, но повыше Эльвиры. Его золотистые локоны средней длины были красиво завиты и уложены. Большие сине-голубые глаза напоминали два драгоценных камня, черты лица были нежными и женственными. На нем была белоснежная рубашка с пышным жабо и такими же манжетами, темно-малиновый отливающий костюм, состоящий из плотно облегающих его тонкую талию жилетки и брюк. Брюки доходили до середины голени, тонкие ноги были обтянуты белыми гольфами, а на стопах красовались вычурные туфли в цвет костюма. Он был похож на необыкновенную дорогую куклу, которые встречаются в коллекционных магазинах ручной работы и стоят баснословных денег. Филипп сразу догадался, что это, должно быть, Эжен и что карета с гербом, наверняка, принадлежит его семье. Влекомый прекрасным, он смотрел на него, как если бы видел перед собой произведение искусства. — Добрый, — Моран не оборачивался, — Филипп — Эжен, Эжен — Филипп, — он махнул рукой, мол, сами разберетесь. Эжен прошел до Филиппа, как по подиуму. У него была идеальная осанка, он гордо держал голову и расправлял плечи, как крылья. Филипп поднялся и приветливо улыбнулся. — Рад с вами познакомиться, — он пожал протянутую руку Эжена, все еще не отрывая от него взгляд и отмечая про себя, какая бархатная у Эжена кожа. — Мы здесь все свои, так что можно и на ты, — Эжен мило улыбнулся и занял свободное место рядом с Мораном. Я никогда не научусь так улыбаться, — с грустью подумал Филипп, садясь на свое место и глядя на дверной проем. — Почему ты всегда так холоден со мной? — Эжен с улыбкой заглянул Морану в лицо. Тот откинулся на спинку стула и убрал руки со стола. — У меня плохое настроение. — У тебя всегда плохое настроение… Все еще тоскуешь по Лоэрции? — Очень тоскую, — сухо ответил Моран и уставился на свои вытянутые под столом ноги, то сводя носки стоп, то разводя. — Это действительно ужасная трагедия. Мне страшно, что я тоже внезапно могу умереть от остановки сердца. Моран мрачно усмехнулся. Они какие-то родственники?.. — спросил себя Филипп, глядя в сторону Эжена. В это время в дверях появились Эльвира и Танабэль. — Эжен, я так рада тебя видеть! — в ярко-алом платье без рукавов с пышными искусственными розами в волосах к нему подлетела Эльвира. — Цветешь даже зимой, — Эжен, очаровательно улыбаясь, поднялся и легонько поцеловал ее в щеку. Зардевшаяся под цвет платья Эльвира присела на свободное место рядом с ним. — В этом платье ты словно снежная королева, — он так же легко коснулся губами щеки чуть наклонившейся к нему Танабэли. Она села напротив Эльвиры, загадочно улыбаясь. Филипп догадался, почему Эжен так «бесит» Морана — он пленял и очаровывал, постоянно завораживающе улыбался и говорил сладкие речи, при этом был младше Морана. Его не смущало, что он ниже ростом или не в своем доме, так как был выше по положению, а потому вел себя так, словно ему все позволено. Филипп был вынужден признать, что тоже поддался его обаянию, и если бы не встреча с Илианом, то Эжен превратился бы в его тайный предмет воздыханий и мечтаний. В комнату вошел слуга и понес к выходу один лишний стул. Услышав возню в дверях, Моран обернулся. Слуга столкнулся в дверном проеме с очередным гостем и вынужден был отойти в сторону, чтобы его пропустить. — Филипп — Джулия, Джулия — Филипп, — представил их Моран, указывая им друг на друга рукой. — Рада встречи, Филипп, — Джулия пожала ему руку, чуть заметно улыбнувшись. — Взаимно, — улыбнулся Филипп. Она села рядом с Таной, напротив Эжена. — Джулия, твой стиль, как всегда, неповторим, — очаровательно улыбнулся Эжен, — рядом с Танабэлью вы смотритесь как принц и принцесса. Эти слова заставили Танабэль потупить взор. Если бы Филипп не знал, что перед ним Джулия, то принял бы ее за юношу. Джулия была выше их ростом и, видимо, старше. Андрогинные черты лица и телосложения, прямые черные волосы до плеч и брючный костюм делали ее неотличимой от мальчика. — Мы и есть принц и принцесса, просто не титулованные, — с улыбкой ответила Джулия. Эжен тихо засмеялся. Танабэль упорно смотрела вниз, сжимая в руках складки своего светло-голубого платья. Это же не то, о чем я подумал? — Филипп вспоминал пьесы Дэлиса. Он не мог и представить, что в высшем обществе действительно встречаются подобные личности — да еще так открыто! Слуги начали накрывать на стол, зала наполнилась аппетитными ароматами, послышались звуки открывающихся бутылок и шипение шампанского, разливающегося по бокалам. — Пойду уточню, когда прибудет Шамиль, — Моран собрался встать, но тут в дверях появился Шамиль. — Простите, что заставил ждать! Сами видите, какая погода, — он кивнул в сторону окон. Филипп только сейчас увидел, что там все белым-бело — бушевала метель. — Это Филипп, Шамиль, — представил их Моран, вставая и пожимая руку Шамиля. Тот вслед за Мораном пожал руку Филиппа и сел рядом с Джулией, так как больше свободных мест не было. Шамиль был одного роста и возраста с Мораном. Он был среднего телосложения, даже немного полноват. Его голову венчала копна непослушных темно-рыжих кудрей, лицо с добродушными чертами было усыпано веснушками. Он был одет просто и со вкусом без лишних вычурностей. Филипп про себя отметил, что именно Шамилю Моран выказал радушный прием — до этого он ни к кому не поднимался — ни к Эжену, ни к Джулии. Позже за разговором Филипп отметил про себя, что Эжен и Джулия ведут себя, возможно, слишком горделиво для гостей, что, видимо, не нравится Морану, который не может их превзойти, отчего и бесится. Почему-то Филиппа это забавляло. Речь шла об оценках, о различных школьных историях и том, кому и чем запомнился этот учебный год. Филиппу было интересно послушать истории из различных частей королевства, так как сам он никогда и нигде не бывал, если не считать леса за Волчьим Поворотом. Больше всего его интересовали рассказы Эжена и Джулии, приехавших издалека. Как нетрудно догадаться, Эжен много где бывал, много чего видел и ему было, что рассказать — он упоминал имена различных видных художников, чьи выставки ему удалось посетить, рассказывал про осенний бал в королевском дворце и еще много чего из мира искусства. Филипп слушал его с неподдельным интересом, Эльвира то и дело отпускала восторженные возгласы, по-видимому, тоже увлеченная всеми этими историями. Джулия, словно соревнуясь с Эженом, рассказывала, на каких турнирах она была и каких выдающихся магов и мечников королевства видела. Их миры совершенно не пересекались и вели между собой своеобразную войну, завуалированную красивыми речами. И хотя Филипп не видел прежде таких словесных поединков, он не мог не напрягаться и не удивляться одновременно, став свидетелем интеллектуальной перепалки. Его собственная жизнь была лишена подобных красок, а потому свое свободное время он посвящал книгам, хотя по большей части читал без разбору, изредка доставая те, что ему действительно интересны. Их край не был богат произведениями искусства и не привлекал никаких знатных алров, а потому Морану нечем было похвастать перед Джулией и Эженом, что изрядно ему досаждало. Напитки им подливала прислуга, и напиться, как вчера, не представлялось возможным. После обеда заиграла музыка, и Эжен тут же пригласил Эльвиру на танец — Танабэль не подходила ему по росту также, как Эльвира — Филиппу вчера. Джулия, молча улыбаясь, увлекла танцевать Танабэль. Филипп не понимал, почему радуется и смущается одновременно, наблюдая эту картину. Моран, большую часть обеда беседовавший с Шамилем, продолжил обсуждать с ним охоту, не обращая внимания на танцующих. Он жаловался, что все никак не научится стрелять из лука, что он пробовал арбалет и ружье, но все время палит мимо цели. Шамиль предлагал ему попробовать рыбалку и рассказывал про различные ловушки, о которых знал очень много. Сам Шамиль увлекался миром животных, а потому был весьма сведущ во всем, что касается зверья. — Кстати, Филипп, ты говорил, что фон Хейм подарил тебе какого-то зверька, — вспомнил Моран, и Филипп удивился, что тот до сих пор об этом не забыл. — Он похож на ящерицу, только большую и лохматую. Сперва был маленький, помещался в ладони, а сейчас похож на собаку. Или даже поросенка с большим хвостом. Наверное, мы его раскормили… — Лохматые ящерицы правда существуют, но чтобы они росли до таких размеров! — удивился Шамиль. — А еще он непонятно какого пола, — решил добавить Филипп, думая, что это может быть важно. — Как Джулия? — усмехнулся Моран. Филипп улыбнулся и посмотрел в сторону. — Как зовут твоего зверька? — спросил Шамиль. — Шуша. — Он шуш-ш-шит? — улыбнулся Шамиль. — Нет, пищит и стрекочет и вообще все время издает разные звуки, — Филипп тоже улыбнулся, вспоминая всю ту музыкальную гамму, которую слышал своего питомца. — Я даже и воспроизвести не могу. Но мне кажется, что это похоже на треньканье расстроенной скрипки. — Как же мне теперь хочется посмотреть на твоего Шушу! Ты далеко живешь? — Не очень… — Да здесь рядом. И я тоже все еще хочу посмотреть на твоего Шушу, — сказал Моран, — если бы не метель, могли бы и сейчас сбегать. — Ты можешь его нарисовать? — спросил Шамиль. — Но я плохо рисую… — Ничего! — Сейчас принесу лист и карандаш… — Моран поднялся. — У меня в сумке все есть, — улыбнулся Филипп. Он оставил свою сумку около крайнего кресла у двери. Моран сел обратно и с завистью уставился на танцующих. Кое-как Филипп нарисовал Шушу, но его навык рисования действительно был крайне плох, а потому сам Филипп восхищался всевозможными произведениями искусства, а живописью — особенно, полагая, что художники — сверхалры. — Он в крапинку? — Шамиль разглядывал рисунок — Нет, в полоску, — Филипп подправил свои каракули. — Можно я оставлю это себе? — Шамиль продолжал рассматривать «Шушу». — Конечно, — сконфузился Филипп, справедливо считая свои навыки рисования крайне убогими. — Пошли потанцуем? — вдруг спросил Моран. — Что?.. — Пошли-пошли, — Моран поднялся, взял Филиппа за руку и потянул к себе. — Нет, не хочу! — уперся тот. — Я не умею! — Весь день вчера учились, умеешь! — Нет!.. — но сопротивляться было бесполезно. Смущенный, что вынужден танцевать с Мораном и демонстрировать все свое неумение на такую публику, Филипп вдруг нашел выход. — Мне нужно в туалет. Срочно, — они еще стояли у стола и выглядели, как парочка, выясняющая отношения. Это не укрылось от взора Эжена, но кроме него никто, даже Шамиль, сидящий рядом, не предал этому значения. — Такая отговорка больше не прокатит, — припомнил Моран ему сегодняшний «туалет», который оказался библиотекой, — я схожу с тобой. — Я и сам схожу, — Филипп обомлел, совершенно не понимая, что нашло на его друга. — Ладно, пошли в туалет, — под руку Моран вывел его из залы. Взволнованный Филипп, разумеется, намеревался воспользоваться туалетом как укрытием от танцев, но его хитроумный план провалился. — Я не хочу танцевать вместе с ними, — тихо проговорил он, когда они подошли к уборной. — И сюда мне тоже не нужно. — Тогда подожди меня, — Моран скрылся за дверью. Филипп окинул взглядом коридор — дом такой большой, а бежать некуда! И что это было только что?.. — Пойдем, покажу кое-что, тебе понравится, — возвратившийся Моран прервал нить его размышлений. Он взял Филиппа под руку так, как если бы боялся, что тот убежит. — Куда мы идем? Что ты хочешь показать? — Увидишь, — Моран улыбнулся. Филипп был готов поспорить, что сейчас его запрут в какой-нибудь зале и невесть, что дальше — уж очень подозрительным ему казалось поведение Морана. — После тебя, — они остановились перед дверью в конце коридора. — Что там? — Филиппу было страшно дергать ручку. — Не бойся, открывай. Ломая голову, что же там такое может быть, Филипп открыл дверь. Они оказались в небольшой оранжерее, похожей на ту, что была в доме фон Гринора, только здесь весь пол и полки были уставлены одинаковыми растениями, увенчанными пышными и тяжелыми огенными бутонами. В оранжерее стоял дурманящий голову сладкий аромат. — Сармарканы, мамины любимые цветы, — Моран с улыбкой подтолкнул Филиппа вперед и закрыл за собой дверь. Филипп снова почувствовал себя жертвой, угодившей в ловушку. Цветы действительно были невероятными — он никогда таких прежде не встречал ни в живую, ни на картинках, ни в книгах. Но беспокойство, охватившее его, мешало ему насладиться этим потрясающим видом. — Не будет странно, что мы ушли? — пролепетал он, чувствуя, как бешено колотится его сердце. — Просто скажу, что показывал тебе цветы. Они только утром распустились. Ты таких никогда не видел, да и встретить их мало где можно, — Моран улыбнулся, но в его «просто» Филиппу слышался какой-то подвох. Подобное место очень хорошо подходило для того, что было «не просто». — Ты привел меня сюда, чтобы показать цветы? — недоверчиво спросил он. — Разве в оранжерею ходят не для того, чтобы посмотреть на цветы? — стоящий рядом с ним Моран улыбнулся. Филипп вздохнул и начал было успокаиваться, как тут на талию ему легла рука Морана. Он замер. Так ведь и знал, что не только на цветы смотреть! — И самый прекрасный цветок стоит рядом со мной, — Моран смотрел на него и улыбался. Филипп бросил на него испуганный взгляд и тут же посмотрел в сторону. Они стояли в маленьком укромном садике, защищенном прочным узорчатым стеклом от бушующей снаружи непогоды. — Это шутка? — прошептал Филипп, лихорадочно ища выход из сложившейся ситуации. Если он оттолкнет Морана, то они рассорятся, и он не сможет больше приходить к ним в гости, ища случайной встречи и улыбки Илиана. Если он примет его признание, то не сможет скрыть это от Илиана — да и играть на два фронта в одном доме ему совершенно не хотелось. Если бы можно было свести все в шутку, как осенью… но не проходит одна и та же уловка дважды! — Это не шутка. — Но ты же говорил, что тебе нравится Эльвира, — чуть дыша прошептал Филипп. — Я долго размышлял над тем, что произошло тогда в шатре, и кое-что понял… — Сюда точно никто не зайдет? — пролепетал Филипп. — Не зайдет. Я закрыл дверь изнутри. — Моран… — Ты как будто боишься меня, — он развернул Филиппа к себе лицом, и притянул его к себе обеими руками. Филипп не мог и пошевелиться. В этой комнате был только один выход. — Это правда… все по пьяни… — он смотрел вниз, не в силах посмотреть Морану в лицо. — Но гадать ты меня заставил на трезвую голову! — Я… я думал, что все и… и ничего не может быть между нами… — Филипп посмотрел ему в глаза. — Все может быть. Никто ничего не узнает, — Моран ласково и ободряюще улыбнулся. — Но… — Филипп вздохнул и опустил глаза. Ему вспомнилось, как вчера Моран называл его «своим мальчиком» и целовал… но целовал он всех… неужели специально? — Но что? — Моран перестал улыбаться. — Ты правда мне нравился, но это прошло, — выдал наконец Филипп, собрав всю свою решимость. — Вот как? Не сильно, должно быть, нравился… — горько усмехнувшись, Моран прижал Филиппа к себе и положил подбородок ему на плечо. — Ты поэтому вчера поцеловал угол? — Мда, — Филипп нерешительно обнял его, но не так крепко, как обнимал его Моран. Ему было жаль Морана и грустно, что он вынужден так с ним поступать, но иначе поступить он не мог — прошло то время, когда он делал все в его интересах. И все-таки ему было грустно от осознания всего происходящего. — Прости, я должен был сказать раньше… — Моран уткнулся лбом ему в плечо. Филипп молчал. Сердце его сжалось. Да, если бы ты сказал это раньше, я бы в ужасе убежал из кухни. Если бы я тогда не заблудился, то сейчас бы, наверное, все могло быть иначе, — подумал он и вздохнул. Но он больше не видел в Моране того очарования, что было прежде. Настоящий Моран был не тем, кто симпатизировал Филиппу. И именно Филиппу Моран решил открыть настоящего себя. — Эх, дурак я… — Моран со вздохом нехотя отпустил Филиппа. Ресницы его были влажными. — Ты иди. Я потом… приду, — он сделал несколько шагов к цветам. Филипп пошел к двери, наклонившись отодвинул защелку, после чего выпрямился и посмотрел в спину Морана. Он плачет? Филиппу закусил губу, не решаясь уйти. Несчастный Моран производил на него весьма сильное впечатление: он чувствовал себя виноватым, что не нашел в своем сердце места для него. Неужели в его сердце так мало места?.. — Мы же… сможем… общаться?.. — утирая лицо и шмыгая носом, спросил Моран. Он по-прежнему не оборачивался. — Конечно. Не плачь, пожалуйста… — Филипп не знал, как его ободрить. — Иди, не утешай меня, а то я точно разревусь, как баба, — он высморкался в платок.