The Demon that Blackened the Sun

Наступившее утро обещало погожий день и очень искушало списать события прошедшей ночи на дурной сон. Увы, бьющее по глазам солнце и сыпь, атаковавшая Ренгоку вскоре после того, как они с Сенджуро выдвинулись в путь, никак не давали забыть о том, что он увидел в отражении матушкиного зеркала. Он не стал поднимать панику и брату ничего не рассказал. Тот и так с самого утра был необычайно тих и всё поглядывал с беспокойством на старшего. Кёджуро не хотелось волновать его ещё пуще. Совесть и здравый рассудок, впрочем, подсказывали, что Сенджуро так или иначе очень скоро станет всё известно. Как только они окажутся в Поместье Бабочки, скрывать происходящее будет бессмысленно. Бессмысленно было скрывать и сейчас. Однако Кёджуро не был готов произносить свои догадки свою судьбу вслух. Он не был готов произносить это даже самому себе, в укромной тишине своего сознания. Всякий раз, как самое страшное начинало из ощущений облекаться в слова, что-то в Ренгоку резко стопорилось, застывало, замирало во мгновении, а затем судорожно начинало искать, носиться, метаться в поисках иных объяснений. Должно же было быть разумное объяснение, верно? Ведь то самое страшное, что лежало на поверхности, было попросту невозможным. — Невозможно, — прошептала Аой, хотя на её сосредоточенном лице, помимо неверия, проступила тень страха. Чтобы осмотреть изувеченную глазницу Столпа Пламени, юной помощнице Кочо пришлось хорошенько её промыть, после чего она ещё несколько минут внимательно изучала произошедшие изменения. Убедившись же, что это именно восстанавливающаяся склера имеет такой необычный цвет, что дело не в какой-то новой травме глаза и не в излишках мази, девушка вновь взяла пациента за руки, чтобы повторно взглянуть на сыпь. — Можете ещё раз перечислить все симптомы, Ренгоку-сан? — спустя некоторое время попросила Аой, отходя к столу. — Сыпь как реакция на солнце, изменение вкуса еды, что ещё? — Обострившийся слух, быстро наступающий голод, нарушения сна. Вчера мы тренировались со Столпом Звука, и на мне не осталось и синяка, а ночью я… Все старания говорить ровно пошли прахом, когда Кёджуро добрался до инцидента с Сенджуро. Запнувшись, он повернул голову к окну, за которым открывался вид на тонущий в лучах вечернего солнца двор. Суми, Киё и Нахо снимали с верёвок высохшее за день чистое бельё. Выстроившиеся вдоль забора истребители, среди которых были также Танджиро и Иноске, проводили вечернюю тренировку. Под широкими ветвями зелёного клёна Сенджуро и Канао обмахивали лежащего между ними Зеницу, который страдальчески стенал. Кажется, он что-то потянул. — Ночью мне приснилось, — продолжил Кёджуро только после того, как оторвал взгляд от окна, — как я собираюсь отведать человеческого мяса. Но брат разбудил меня, и я обнаружил, что нахожусь у его постели. Он был очень напуган. И мне… В момент пробуждения жажда была всё ещё сильна. Аой судорожно выдохнула, но ничего не сказала. Обмакнув кисточку в чернила, она продолжила писать. — Потом всё прошло, но эта штука в моём глазу… — Кёджуро стиснул ткань форменных штанов на своих коленях, жест, который не напоминал о себе с самого детства. — Думаете, я правда обращаюсь в демона? Он чувствовал себя странно, сидя на стуле в этом небольшом, но просторном кабинете. Шинобу любила чистоту и порядок, а потому всё здесь было на своих местах — никаких залежей, никаких нагромождений. Аой даже в отсутствие хозяйки поместья за этим следила. Здешняя атмосфера действовала успокаивающе, вселяла веру в то, что тебе точно помогут, точно найдут какое-то решение, и всё будет хорошо. Сколько раз Ренгоку, пострадавший от рук демонов, покидал эти стены здоровым и полным сил. Сколько раз он видел, как успешно проходили здесь реабилитацию его товарищи по клинку. Сегодня всё было иначе. Его недуг был иного характера. И Кёджуро не представлял, что это значит и к чему может привести. Впервые за долгое время он почувствовал себя беспомощным. Нечто совершенно чужеродное для него. Он привык быть опорой и поддержкой для других, привык быть сильным, привык, что это на него полагаются окружающие. Однако сейчас Аой виделась ему тем самым прутиком, который способен вытянуть из бурного речного течения; или всеведущим мудрецом, который непременно даст ответы на любые вопросы и заверит, развеет все опасения. Успокоит. Утешит. Ренгоку не успел осознать, как сильно ему хотелось, чтобы кто-то его просто утешил, потому что в это же мгновение Аой подняла голову от своих записей и посмотрела прямо на него. Она старалась держаться как ни в чём не бывало и сохранять решительность, но от Ренгоку не укрылось, что в этих больших синих глазах, обращённых к нему, былое уважение, с которым девушка обычно смотрела на всякого Столпа, уступило место тревоге. Или настороженности. Или опаске. Прежде чем ответить, Аой ещё какое-то время молча буравила его взглядом, словно желая удостовериться, что Столп по-прежнему остаётся в здравом уме и не видит в ней спасение от своего голода. Или же Ренгоку просто так показалось, потому что словами она никак себя не выдала. — Простите, Ренгоку-сан, не могу сказать. То, что с вами происходит, очень тревожно, но моих знаний, боюсь, недостаточно, чтобы дать вам однозначный ответ. Сейчас я отправлю воронов к Кочо-сан и Ояката-сама. А пока мы будем ждать от них ответа, думаю, вам лучше всего оставаться здесь. Аой не была всеведущей. Не была она и спасительным прутиком. Она была обычной девушкой, которая оказалась в не менее затруднительной ситуации, чем сам Ренгоку, и была вынуждена принимать непростые решения. Оставить пациента, задетого неведомой демонической заразой, там, где лечились другие истребители, или же отправить его дожидаться вестей где-нибудь в стороне. Подвергнуть потенциальной опасности обитателей поместья или же поставить под угрозу жизни простых людей? Аой поступила так, как поступил бы любой член Корпуса на её месте. Она выбрала безопасность беззащитных. — Иноске и его друзья уже почти закончили лечение, — складывая письма, сообщила девушка, после чего поднялась из-за стола и повернулась лицом к Ренгоку. — Я попрошу их присмотреть за вами, на всякий случай. Пойдёмте со мной, надо сначала отправить письма. А потом — на ужин. Кёджуро вернул на плечи пиджак и был готов беспрекословно последовать за своей провожатой, однако Аой быстро пропустила его вперёд. Не хочет поворачиваться спиной. Ренгоку понимал и не осуждал, но его это немного задело. — Могу я вас попросить кое о чём? — он остановился перед дверью и обернулся через плечо. — Не говорите моему брату, — и, прежде чем Аой успела что-то сказать, уточнил. — Я бы хотел сначала услышать мнение Кочо-сан. — Я тоже сначала хотела бы его узнать. Если кто и способен разобраться, что с вами происходит, то это только она. Именно поэтому я… — всегда такая серьёзная и собранная, сейчас Аой выглядела потерянной и расстроенной. — Не знаю, правильно ли я поступаю, но, думаю, будет лучше для всех, если пока что о вашей проблеме известно станет только Иноске, Танджиро и Зеницу. Среди истребителей много тех, кого в Корпус привела месть и ненависть к демонам. Я не могу ручаться за всех, кто сейчас проходит у нас лечение, однако эти ребята очень вас уважают, вы вместе сражались. Я ничего не скажу Сенджуро, но и вы, пожалуйста, будьте вдвойне начеку. Если вас что-то начнёт беспокоить, сразу же говорите.

***

Ночью Ренгоку долго не мог сомкнуть глаз. Его мучила совесть из-за того, что он скрыл от Сенджуро правду. Его тяготило подвешенное состояние, в котором он оказался — когда все признаки указывают в одном направлении, но ты из последних сил веришь, что всё обойдётся. Он прислушивался к себе, держа данное Аой слово, однако всё было как обычно: без пагубного влияния солнца сыпь давно прошла, как прошла и тяжесть после двойной порции плотного ужина, ничего не болело, никакие подозрительные желания им не овладевали. Только глазница под повязкой немного зудела, но к этому Ренгоку настолько привык, что едва замечал. Если забыть о том, что в палату к Танджиро, Зеницу и Иноске его подселили из соображений безопасности, то можно было представить, что он просто остановился переночевать в Поместье Бабочки и завтра утром выдвинется в путь. Отправится на новую миссию. Как же он по этому скучал. Он был рад слышать посвистывающее сопение Зеницу и громкий храп Иноске. Пусть они были ещё одной причиной его бессонницы, но вместе с тем они служили напоминанием о нормальности привычного Ренгоку мира. — Ренгоку-сан, вы не спите? — в какой-то момент послышался голос Танджиро с соседней кровати, мальчик нёс дежурство первым. Вежливость юного Камадо Ренгоку восхищала. Наверняка он и без этого вопроса прекрасно знал ответ, однако всё равно решил сначала удостовериться, прежде чем нарушать чужой покой. Покой, которого не было и в помине. — Не сплю, — подтвердил Ренгоку, параллельно размышляя, каково же было Танджиро с его удивительно чутким обонянием, если даже ему била по носу эта ядрёная смесь лекарств и медицинских растворов, которыми насквозь пропиталось поместье. — Это наверное из-за того, как Иноске громко храпит, — по голосу мальчика было слышно, как он улыбается. — А ведь громче всех кричал, что готов до утра сторожить. Ренгоку тихо усмехнулся, и, казалось, на этом их короткий диалог закончился, однако спустя ещё несколько минут Танджиро активно завозился. Ренгоку повернул голову на звук и увидел, как тёмная фигура с взъерошенными волосами села в постели и скрестила ноги. — Я очень надеюсь, что у Кочо-сан получится вам помочь, — на порядок серьёзнее, чем до этого, произнёс юный Камадо. — Это несправедливо. То, что с вами происходит. Так не должно быть. — Мне тоже хочется верить, что Шинобу поможет во всём разобраться, — тепло откликнулся Кёджуро. Искренность в словах собеседника трогала до глубины души и заставляла таять самые непокорные льды сковавших его страхов. — А если у неё не получится? На этот вопрос у Ренгоку не было готового ответа. Прошлой ночью он думал о сэппуку. Эта мысль молнией пронеслась в его голове, едва он увидел в отражении свой покалеченный глаз. Впрочем, погасла она едва ли не быстрее, чем вспыхнула. Ведь пока что было неизвестно наверняка, что именно с ним происходит и почему. Неизвестно, как это будет развиваться дальше и будет ли развиваться вообще. Да, он подумал о сэппуку. Как-никак, он оказался отравлен демонической скверной. Скверной, которую Ренгоку Кёджуро, потомственный истребитель и Столп Пламени, всегда выжигал одним-единственным известным ему путём. Клинком ничирин. Однако такой шаг сразу бы перечеркнул жертву отца, сделал бы её бессмысленной, и это затапливало Ренгоку такой горечью, что продолжать думать в таком направлении было нестерпимо больно. Совершить сэппуку означало сдаться раньше времени. Собственноручно погасить отцовское пламя. Это означало прекратить борьбу. И дать демону победить. Погубить уже не одного Столпа Пламени, а сразу двух. — Есть одна женщина, — заговорил Танджиро, так и не дождавшись от погрузившегося в размышления Ренгоку ответа. — Она тоже врач. Прямо сейчас она занимается тем, что пытается найти способ помочь Незуко стать обратно человеком. Ренгоку моргнул и вновь повернул голову, чтобы видеть Танджиро. Мальчик мял в руках край одеяла, отчего-то сильно волнуясь. — Это же замечательно! — шёпотом воскликнул Кёджуро, приподнимаясь на локтях. — Если вдруг вам будет становиться хуже, если это внутри вас будет продолжать расти, то лекарство наверняка и для вас станет спасением. Но, пока оно не создано, вы можете просто обратиться за помощью. Если у Кочо-сан не получится. Может быть, Тамаё-сан сумеет подсказать, что делать. — Танджиро, мальчик мой, — Ренгоку старался не повышать голос, но его так переполняли эмоции, что сквозь шёпот проскальзывали дрожащие звонкие нотки. Он тоже сел в постели. — Я не знаю, как тебя благодарить! Спасибо, что сказал, я так и поступлю! — Только есть один момент… — осёкся Танджиро, и спустя мгновение стало ясно, чем было рождено его волнение. — Эта женщина, она, ну, она сама демон. Ренгоку оцепенел, переваривая эту информацию. Или он ослышался? Юный Камадо сказал «демон»? — Ей удалось вырваться из-под контроля Кибуцуджи и сейчас она скрывается. — Корпусу о ней известно? — спросил Кёджуро так, словно не состоял в этой организации и не занимал одну из высочайших ступеней в её иерархии. — Нет, но господин Убуяшики, кажется, с ней знаком. Или, как минимум, знает о её существовании. Я не уверен. В любом случае, прошу вас обходиться с этой тайной осторожно. Она не принадлежит мне. — Не волнуйся, мальчик мой. Я сохраню её, будь уверен. И ещё раз спасибо, что поделился! Они пожелали друг другу спокойной ночи — во второй раз за прошедшие несколько часов, — и Ренгоку улёгся обратно на подушку, накрываясь одеялом. В груди потеплело и стало легче дышать. Теперь у него имелся запасной план. Шинобу была не последней его надеждой.

***

Ему снова снился отец. Только могила его совсем не походила на ту, что Ренгоку навещал весь июнь. Вместо искусно выполненного надгробия, сделанного на заказ, — грубо отёсанный камень с деревянной дощечкой сотоба, воткнутой в землю рядом. Вокруг высились такие же неровные плиты, которые останутся безымянными, едва дощечки сгниют. Вместо ухоженной территории под открытым небом — лесистый закуток в глуши. Но вдруг — Ренгоку и сам упустил, когда это случилось — кладбище сменилось светлым простором тренировочного зала и татами, привычно льнущим к босым ступням. И широкой отцовской улыбкой. Его волосы всегда были забраны в хвост, а густые чёрные брови смешно приподнимались, когда он подбадривал своего ученика. Белоснежная рубаха и штаны неизменно в идеальном состоянии. Внешняя опрятность — отражение внутренней. Так он говорил. Этому научил в самый первый день, когда Ренгоку надел такую же форму. Кёджуро просыпался тяжело, не желая отпускать образ, по которому тосковал с таким отчаянием, что даже рёбра ныли. Но вот он наконец разомкнул веки, обнаруживая себя в залитой дневным светом палате, и спустя несколько ускользнувших мгновений уже не мог вспомнить лица́, которым так дорожил. На краю его постели сидел, скромно сложив руки на коленях, Сенджуро. Танджиро на том конце комнаты делал вид, что читает какое-то письмо, хотя может и правда читал. Они были здесь втроём. И лишь с улицы сквозь приоткрытые окна лились вперемешку голоса людей и птиц. — Ты долго спал, — вместо приветствия произнёс Сенджуро, заметив, что на него смотрят. Боковым зрением Кёджуро уловил, как Танджиро повернул в их сторону голову. Его серьги-ханафуда ещё покачивались в ушах, когда юноша вновь вперился в развёрнутый лист бумаги в своих руках. — Который час? — голос после глубокого сна был немного сиплым, хотелось пить. — Уже обед прошёл. Вот, — Сенджуро потянулся к прикроватной тумбочке, на которой стоял широкий поднос. — Я принёс тебе. Ты, наверное, голоден. Ренгоку был страшно голоден, но при виде целой горы рисовых треугольников и накрытой тарелки с удоном, а также от исходящих от них запахов ему подурнело. — Спасибо большое! — тем не менее, бодро улыбнулся он, не желая расстраивать брата. — Это очень кстати! Сев в кровати, он взял с подноса стакан воды и сделал несколько больших глотков, чтобы смыть с пересохшего языка тошнотворный привкус. К счастью, помогло, и тогда повеселевший Ренгоку принялся за остывающий удон. Ему нужно было есть. Даже когда кусок в горло не лез. — Как спалось? — поинтересовался он, мешая палочками лапшу с мясом и овощами. — Непривычно, наверное, делить с кем-то спальню? — Было весело, — удивил его своим ответом Сенджуро. Удивил, потому что, во-первых, чего-чего, а веселья от ночёвки в Поместье Бабочки Ренгоку ожидал в самую последнюю очередь. А во-вторых, выглядел Сенджуро совсем не весело. Впрочем, искреннее изумление, отразившееся на лице брата, мальчика явно оживило, потому что он слабо улыбнулся и пояснил. — После отбоя мы все долго болтали, а потом Мурата-сан поспорил, что сумеет обежать поместье, а затем стянуть с кухни одну из дынных булочек, которые бабочки приготовили на утро. Но Аой-сан поймала его с поличным. Он весь раскраснелся от стыда. А за завтраком получил пустую рисовую кашу. Ренгоку чуть не подавился от смеха, больше радуясь тому, что Сенджуро здорово провёл время, чем тому, что нарушитель порядка получил по заслугам. — Твоя аллергия становится хуже, — между тем, резко сменил направление беседы младший Ренгоку. — Вот здесь, — он коснулся своей шеи, показывая, где у брата действительно чесалось с того момента, как тот проснулся. — Ничего страшного, — заверил его Кёджуро сразу после того, как наскоро проглотил малоприятную на вкус порцию того, что лишь отдалённо напоминало любимый им когда-то удон. Покосившись на Танджиро и убедившись, что тот никуда уходить не собирается, Сенджуро смиренно вздохнул и тихо проговорил: — Ты становишься, как отец. Только если он прятал свои настоящие чувства за пренебрежением и грубостью, ты — за улыбкой и обещаниями, что всё будет хорошо. Обещания. Ренгоку часто заморгал в попытке осознать, что это за чувство его вдруг пронзило насквозь. Ярко вспыхнуло на мгновение, а затем принялось стремительно затухать. И чем больше Кёджуро силился его удержать, тем призрачнее оно становилось. Что-то знакомое. Что-то важное. Что-то, что он никак не мог вспомнить. Какое он дал обещание? Перед кем его не сдержал? Ведь если он о нём даже не помнил, то наверняка не сдержал, да? Столп нахмурился, пытаясь одновременно и внимательно слушать брата, и разгадать природу внезапно обуявших его переживаний. Но последние уже через мгновения сгинули, а Сенджуро всё ещё был рядом. Сенджуро всегда был рядом. — Я не мог помочь отцу, как бы ни хотел, — продолжал говорить мальчик. — Он не позволял. Но хотя бы ты… позволь мне помочь. Не держи всё в себе. Сенджуро всегда был рядом. — Расскажи, что с тобой происходит? Сенджуро всегда был рядом. Даже когда сам Кёджуро находился где-то далеко. Полупустая тарелка с тихим стуком вернулась на поднос. Ладони младшего Ренгоку, которые старший взял в свои и несильно сжал, были тёплыми и казались такими крошечными. Сенджуро сам по себе казался маленьким и хрупким. Наверное, Кёджуро до конца жизни будет видеть его именно таким, как бы брат в будущем ни вырос. Маленький и хрупкий младший, которого старший должен оберегать любой ценой. Но, кажется, сейчас он причинял только больше вреда своими действиями во благо. Потому что порой неведение могло бить больнее правды. Кёджуро знал это не понаслышке. Присутствие Танджиро стёрлось с границ его восприятия, стихли и доносившиеся с улицы звуки. Если бы Кёджуро в этот момент был чуть более внимателен к самому себе, то непременно бы заметил, что его больше не беспокоили ни гнездящийся на дне желудка неуёмный голод, ни раздражающий, никогда не проходящий зуд под глазной повязкой. Однако единственное, что имело сейчас для него значение — это преисполненное грустной надеждой лицо Сенджуро, который хотел быть сильным ради своей семьи. И Ренгоку признался, виновато опуская взгляд: — Как бы я ни старался смириться с решением нашего отца, мне тяжело это даётся. Я не считаю свою жизнь ценнее. Мне больно от того, что ещё одного родителя ты лишился из-за меня. На сей раз это был Сенджуро, кто сжал своими ладонями чужие. Безмолвный жест поддержки помог продолжить говорить о том, что выворачивало душу наизнанку с того самого момента, как Ренгоку очнулся в отцовской спальне. С отцовским пламенем в залеченной груди. — А ещё мне страшно, — он вернул внимание Сенджуро, встречаясь с его заблестевшими от выступившей влаги глазами. — Страшно, что, возможно, из-за моего неприятия всё идёт не так, как задумывалось. Страшно, что я не понимаю, почему со мной происходят все эти странные вещи. Страшно, что я чуть не напал на тебя. И я… Осталось самое последнее. И самое пугающее. То, что Сенджуро наверняка и сам допускал после случившегося под крышей их дома, но во что у него, как и у Кёджуро, не хватало ни способности, ни желания поверить. — Я не хотел говорить тебе об этом, пока не вернётся Шинобу и не осмотрит меня. Но кажется… боюсь, я превращаюсь в демона, Сенджуро. Мальчик закрыл глаза и глубоко выдохнул, а затем совершенно неожиданно подался вперёд, с силой прижимаясь к брату и крепко-крепко обхватывая его руками. Живой огонёк, угодивший в самое сердце и распространившийся по всему телу. — Уверен, — в его голосе слышалось облегчение, — даже если так, с этим можно что-то сделать! Кочо-сан — очень умная! А ты, ты такой сильный, брат! Ты непременно всё преодолеешь, ведь как же иначе, да? — Как же иначе, — с улыбкой на губах вторил ему Кёджуро, обнимая и тоже прикрывая веки. — Тебе обязательно помогут, — продолжал заверять Сенджуро, уткнувшись ему в грудь. — И я тоже готов помогать. Ты только не молчи! Когда спустя некоторое время Сенджуро уходил, прихватив с собой поднос с пустой посудой, щёки Танджиро, ставшего вынужденным свидетелем откровенного разговора братьев, всё ещё румяно алели. Кёджуро, впрочем, неловкости никакой совершенно не ощущал. Теперь, когда Сенджуро узнал правду — пусть и не во всех подробностях — ему стало значительно легче. И ему снова захотелось спать. Он даже забыл поинтересоваться у юного Камадо, не приходили ли письма от Ояката-сама или Шинобу.

***

Ворон из штаб-квартиры Корпуса прилетел ещё с утра. Об этом Ренгоку узнал от Столпа Насекомого, которая вернулась в Поместье Бабочки ближе к вечеру и сразу же потребовала необычного пациента к себе в кабинет. — Ояката-сама созвал собрание, — сообщила она, раскладывая на передвижном столике необходимые инструменты. — Случай беспрецедентный, а потому сегодняшние результаты ничего не изменят. Выдвигаемся завтра. А пока хочу взглянуть на ваш глаз. Ренгоку согласно кивнул и потянулся к удерживающим повязку тесёмкам. Мазь со вчерашнего дня больше не наносили, а потому промывать ничего не пришлось. Шинобу, однако, потратила куда больше времени на осмотр, чем Аой. — Так больно? — уточняла она, дотрагиваясь тонким концом вытянутого металлического инструмента то век, то чего-то внутри глазницы, и у Ренгоку не было ни малейшего желания знать, чего именно. Он коротко отвечал, в основном отрицательно, но иногда шумно втягивал воздух сквозь зубы, и Шинобу всё становилось ясно без слов. — Область поражения больше, чем описала Аой, — хмуро констатировала Кочо в конце концов. — В течение дня беспокоят какие-нибудь ощущения в глазнице? — Да, зудит постоянно. — Твой глаз восстанавливается, Кёджуро. И очень быстро. В груди похолодело. Шинобу оставляла все формальности и переходила на «ты» только в исключительных случаях. В исключительно плохих. В последний раз Кёджуро слышал от неё такое обращение лишь после смерти Канаэ. Как бы он морально ни готовился, слышать неутешительный диагноз всё равно было тяжело. Даже греющая мысль о загадочной Тамаё-сан не помогала обуздать поднимающуюся в душе волну тревоги. — Попробуй открыть глаз сам, — Столп Насекомого отстранилась и принялась наблюдать за не очень удачными попытками Ренгоку справиться с поставленной задачей. Веки слушались плохо, но в конце концов ему удалось немного их разомкнуть. Мир перед глазами поплыл и смазался, о чём он сразу же и сообщил. Шинобу ничего не ответила. Повернувшись к столику с инструментами, она взяла скальпель. — Будет нужна твоя кровь для анализа. Сравню её с кровью Незуко, — объяснила она, протирая лезвие ватой, смоченной чем-то ужасно вонючим. — Но перед этим давай проверим ещё кое-что. Кочо дождалась, пока Ренгоку сам протянет ей руку, и только после этого закатала рукав его юкаты повыше и приставила холодную сталь острым концом к мягкой части предплечья. Кожу обожгло ещё до того, как скальпель вскрыл её верхний покров. Выступившие капли крови с шипением запузырились, словно попавшая на раскалённую сковороду вода. Не ожидав такого, Ренгоку резко выдернул руку и отшатнулся, насколько позволял табурет. Шинобу лишь инстинктивно вздрогнула, однако не испугалась и бровью совсем не повела. — Это был яд, — вздохнула она, возвращая скальпель на столик. Кёджуро в оцепенении наблюдал за тем, как приходят в движение ровные края пореза, в котором болезненная пульсация жгла и разъедала всё, до чего могла дотянуться. Рана затягивалась. Не так молниеносно, как оставленные клинком ничирин увечья на полосатом теле Высшей Луны, но всё же заметно для невооружённого глаза. В поле зрения вернулась Шинобу и промокнула рану чистым платком, собирая жидкий багрянец, струящийся по руке. — Может быть, это всё ещё последствия ритуала? — поделился Ренгоку одним из своих предположений, которым усердно пытался объяснить заживление мелких травм. Девушка подняла на собеседника тяжёлый взгляд. В фиолетовой глубине её глаз читалось сочувствие, от которого стало совсем не по себе. Вверх по позвоночнику поползли мурашки. Чужая жалость оказалась крайне неприятной на вкус. — Я бы хотела взглянуть на те свитки с описанием ритуала, — проговорила Шинобу, вручая Ренгоку платок и переключаясь на подготовку шприца. — Однако, на чём бы ни была основана та техника, отец передал тебе свою жизнь. Человеческую. Это закрыло твои смертельные раны, чтобы ты смог выжить. Не более. С тех пор прошёл почти месяц. То, что исцеляет тебя сейчас, боюсь, имеет демоническую природу. — А что, если… — Скальпель был смазан ядом глицинии, Кёджуро. Ренгоку смял в кулаке платок, которым только что начисто вытер кровь с предплечья, и коротко кивнул. Никаких больше «А что, если». Он действительно превращается. — Камадо-кун говорил, что Третья Высшая Луна уговаривал тебя стать демоном. А после вашего сражения он утащил тебя в лес, пытаясь забрать. Воспоминания слабо клубились, словно за старым мутным стеклом. Нарастающие голоса молодых истребителей. Чувство падения. Звериный рык, полный отчаяния и негодования. Почему?.. Почему? Я же убил тебя! Почему мне не кажется, что я победил?.. Язык во рту онемел, когда эхо воспоминаний вернуло ощущение раскалённой влаги, подозрительно напоминающей кровь. Так вот, что это было. Озарение не имело ничего общего с просветлением. Напротив, мир словно померк в одночасье, и Кёджуро окутала тьма. — Но с этим же можно что-то сделать? — тем не менее он не собирался сдаваться без боя, это было просто-напросто не в его характере. — Как-то остановить или избавиться. Что, если я весь день просижу под солнцем? Может, оно выжжет из меня эту заразу? Шинобу покачала головой. — Попробовать можно всё, что угодно, Кёджуро. Однако гарантированного способа я не знаю. Как убивать демонов ядами — это мне известно. Как исцелять — нет. Да и ты пока ещё не демон. Солнце не причиняет тебе серьёзного вреда, это прямое доказательство того, что человеческого в тебе больше. А вот как быстро ситуация будет меняться, я даже предположить не в состоянии. Может быть, всё остановится на твоём глазу. Может быть, демонической крови в твоём организме так мало, что со временем эффект, который она оказывает, сойдёт на нет. А может, наоборот, процесс будет продолжаться. Здесь остаётся только наблюдать. Наблюдать. Слово, которое было неразрывно связано с ожиданием. С бездействием. Нет, Ренгоку не мог позволить себе просто наблюдать. Время для него было на вес золота. И очень скоро выяснилось, что так считал не он один.