The Demon that Blackened the Sun

— Здесь и думать нечего. Кочо, ты сама сказала, что у него глаз всего за сутки разросся в два раза! А мы своими и моргнуть не успеем, как он станет очередным отродьем Кибуцуджи! — Вот если станет, тогда за клинки и схватимся, — отрезал Узуй, единственный, кто был способен перекрыть своим голосом яростные возмущения Шинадзугавы. Столп Ветра ощетинился и зарычал, а Ренгоку мысленно поблагодарил друга за «если станет», а не «когда». Мелочь, но такая значимая. — Пока что Ренгоку — человек. Он стоит с нами под солнцем и… — Да ты посмотри на него! — Санеми выбросил указательный палец вперёд, тыча в Столпа Пламени, сидевшего в тени. — Он же до крови уже исчесался под этим твоим солнцем! Покидая сегодня Поместье Бабочки, Ренгоку наотрез отказался от защитных перчаток и плетёной шляпы, которые ему предложила Столп Насекомого. Говорят же, что всё гениальное просто. Так почему бы решению его проблемы тоже не быть очевидным? Покуда в его организме человеческое перевешивает демоническое, возможно, получилось бы избавиться от последнего с помощью убийственных для всех демонов лучей. Пожалел о своём решении Кёджуро уже через час, когда подверженные прямому свету участки тела так раскраснелись и раззуделись, что никакой выдержки не хватало, чтобы не чесаться. Шинобу настояла на привале. Им пришлось сделать ещё несколько, не считая спасительной поездки на поезде, прежде чем Ренгоку смог с облегчением вздохнуть под крышей веранды поместья Убуяшики. Мелко взбугрившаяся, воспалённая кожа пестрела красными и белыми пятнами. Беспорядочные ссадины, оставленные ногтями под подбородком, на руках и щеках, уже успели затянуться, но Ренгоку по-прежнему ощущал их покалывающее жжение. В нескольких метрах от него сидел Ояката-сама. Он внимательно слушал разгоревшийся среди Столпов спор и не спешил вмешиваться. Его супруга то и дело обращала свой немигающий взор на Ренгоку. Взгляды остальных собравшихся тоже так и липли к нему. Не нужно было смотреть в ответ, чтобы ощущать на себе вес их эмоций: тяжесть сочувствия, остроту непонимания, звенящее безмолвие шока и даже неумолимое отвращение. К тому моменту, как они с Шинобу с большим опозданием явились на Собрание, все уже всё успели друг с другом обсудить. Так что лаконичный отчёт Столпа Насекомого, не предоставивший никакой утешительной информации, скорее лишь укрепил убеждения некоторых из них. Ренгоку же и слова сказать не дали. Впервые у него не было права голоса и он невольно вспомнил, как ещё совсем недавно на этом самом дворе решалась судьба юного Камадо, яростно защищавшего сестру, спящую в коробе. Может быть, именно потому, что похожее потрясение не успело выветриться из памяти собравшихся, Столпа Пламени не опустили на колени и не попытались отсечь ему голову сразу. А может это всё потому, что он долгое время был их товарищем и ответственно исполнял свой долг. Впрочем, ни один из этих фактов не мешал Столпу Ветра рваться совершить именно то, что с Ренгоку ещё не сделали. — В нём течёт кровь демона! Процесс запустился, и это никак не остановить. Чем дольше мы канителимся, тем выше вероятность, что он снова сорвётся! Ты, — обвинительно выплюнул Санеми, обращаясь уже к Ренгоку, — должен был сразу положить этому конец! Но если у тебя и всех остальных кишка тонка, то это сделаю я, — он схватился за рукоять своей катаны, лезвие заскользило из ножен. — Ояката-сама, позвольте мне покончить с этим раз и навсегда. Ренгоку спешно поднялся на ноги, не собираясь покорно дожидаться, пока Столп Ветра подлетит к нему. Впрочем, не успел Кёджуро коснуться отцовского клинка, как Узуй перехватил Шинадзугаву за локоть, останавливая, а по двору расстелился негромкий голос Ояката-сама: — Мы учтём мнения всех, Санеми. Перечить главе Корпуса тот не посмел, не посмел даже недовольно фыркнуть. Лишь грубо выдернул руку из хватки Столпа Звука и демонстративно отошёл от того на несколько шагов. — Мне всё-таки не даёт покоя, почему обращение занимает так много времени, — задумчиво произнесла Шинобу то ли в ответ на агрессивные замечания Санеми, то ли, наоборот, напрочь проигнорировав его пылкую речь. — Потому что он борется! — Мицури, прижав кулаки к груди, зажмурилась и помотала головой, словно не верила, что они всерьёз обсуждают, как распорядиться жизнью её бывшего наставника. — Вдруг у него получится это подавить. Нельзя же так сразу человека убивать, не попытавшись ему помочь! Вы же стараетесь не поддаваться, стараетесь держаться, Ренгоку-сенсей? — Конечно! — Кёджуро незамедлительно воспользовался возможностью взять слово. — Я ни в коем случае не допущу, чтобы по моей вине кто-либо пострадал! — Ты не можешь быть уверен, в какой момент перестанешь себя контролировать, — заметил Обанай, белочешуйная змея на его плече буравила Столпа Пламени своими красными глазами-бусинками. — Понимаю, но пока я в своём рассудке, пока отдаю ясный отчёт в своих действиях, я должен хотя бы попробовать отыскать способ избавиться от этой заразы, — твёрдо сказал Кёджуро. Он не мог сказать, что, благодаря Камадо-куну, у него появился ещё один шанс. Но он мог дать товарищам понять, что не сдастся так просто, не поддастся коснувшейся его тьме. — Отец пожертвовал собой, чтобы я жил и продолжал защищать человечество от зла. Это мой долг — сберечь его дар, служа Корпусу и дальше. — Да в той жертве даже смысла не было! — выплюнул Санеми, взмахнув рукой. — Тебя кровь демона спасла. Ей ты обязан чудесным исцелением. Ренгоку замер, уставившись на того, чьи слова незатухающим эхом зазвенели в голове, перекрывая возобновившийся среди Столпов спор. Кажется, Мицури назвала Санеми бесчувственным грубияном. Кажется, Шинобу настаивала на том, что необходимо изучить столь необычный случай, если в будущем подобное повторится с кем-то ещё. Кажется, мир Ренгоку только что перестал существовать. Всё, на чём он пытался держаться последний месяц, в одночасье рухнуло, подняв в воздух столб удушающей пыли. Дыхание сбилось, а грудь придавило тяжёлой плитой. Кровь демона спасла. Ей ты обязан. В жертве не было смысла. Что, если отец в самом деле отдал свою жизнь зря? Ренгоку всё равно бы выжил, потому что сработавшая регенерация стала латать его раны. Так он и дотянул до фамильного поместья. Так он и подал отцу надежду на то, что ещё не всё потеряно. Когда вместо бездыханного тела Ренгоку Шинджуро получил сына, в котором еле-еле теплилась жизнь, он решил, что ни в коем случае не должен дать ей угаснуть. Он не мог знать, что жизнь в Кёджуро, наоборот, разгоралась. Разгоралась заново. Дрожь сковала руки, и Ренгоку стиснул кулаки, чтобы её унять. Хотелось сесть. Нет, хотелось осесть на пол, лечь, скрыться где-нибудь в тёмном углу, где на него не были бы устремлены все эти взгляды, и предаться охватившим его отчаянию и бессилию. Но он не мог. Не мог себе позволить даже припасть к одной из вертикальных балок, поддерживающих крышу веранды. В конце концов, сейчас решалась его судьба. Слабости здесь не место. Если он не в состоянии совладать со своими эмоциями, о каком противостоянии внутреннему демону тогда речь? Так могли подумать Столпы. Поэтому Ренгоку пришлось взять всю свою волю в кулак и с достоинством выслушать товарищей по клинку. — Любую проблему нужно решать сразу, пока не стало поздно, — отрешённо произнёс Токито-кун, глядя куда-то в неизвестность над собой. — Кочо-сан права, — подал голос стоявший рядом Томиока. — За последнее время это уже второй неординарный случай. Его нужно изучить. Если помочь Ренгоку так и не удастся, у нас хотя бы будет представление о том, чего ожидать, если подобное произойдёт с кем-то ещё. Я против кровопролития, но и полная свобода может быть чревата. — Чушь это всё и не стоит никаких рисков, — фыркнул Санеми. — Казнить — и дело с концом. Узуй скрестил руки на груди, выражение его лица и вся его поза выдавали непреклонное упрямство. — Какая казнь, какое заточение? У вас у всех рассудок помутился от страха. И, кажется, вы напрочь позабыли о том, на что способны новообращённые демоны. Вернее, на что они не способны. С ними справятся даже те, кто только-только с Фуджикасане спустился! Допустим, Ренгоку и правда в одну секунду перемкнёт, в чём я очень сильно сомневаюсь. Обезвредить и устранить его не составит никакого труда. Столп Звука свысока оглядел товарищей, ненадолго задержался на поддакнувшей ему Мицури, после чего продолжил: — Он не обратился за месяц. Это о многом говорит. Это говорит о том, что он блестяще справляется! И я готов лично проследить, чтобы так оно и оставалось дальше. Ояката-сама, прошу, назначьте нас напарниками. Если ситуация будет ухудшаться, я предприму соответствующие меры, а пока не вижу в лишении свободы никакого смысла. Кочо может проводить свои исследования и без того, чтобы держать Ренгоку взаперти, как дикого зверя. А казнь — это и вовсе варварское решение трусливых слабаков. — Я вас всех услышал, — произнёс господин Убуяшики, на доли секунды опередив желающего возразить Санеми. — Кёджуро, у тебя есть, что добавить? Ренгоку вяло мотнул головой, всё ещё оглушённый недавним открытием, которое, стоило о нём лишь задуматься, казалось теперь таким очевидным. — Нет, Ояката-сама, — выдавил он из себя. — Ничего, кроме того, что я уже сказал. Пока моё сердце бьётся, я буду стоять за свою человечность и исполнять свой долг. Даже если Шинадзугава был прав и отцовская жертва оказалась напрасной, прошлого не изменить, и теперь перед Ренгоку стояла новая задача. Наполнить эту пустую жертву смыслом. Избавиться от демонического влияния, очиститься от него и прожить отведённый срок достойно, защищая слабых, защищая этот мир, как делала его семья из поколения в поколение. Он обязан был одержать победу над злом, пустившим в нём корни и крепнущим с каждым днём. — Ситуация сложная, — глава Корпуса заговорил не сразу, однако никто и слова обронить не осмелился, пока он хранил молчание. — Мне, к глубочайшему сожалению, не видится однозначно верного выхода. Каждый из вас по-своему прав. В каждом из вариантов есть серьёзные изъяны. Это был тяжёлый день для всех нас, а решение, которое предстоит принять, в крайней степени серьёзное. Тьма ночи рассеивается с наступлением рассвета. Мы встретимся утром, и я оглашу своё решение. А пока мои дочери проводят вас в гостевые комнаты. Желаю всем хорошего вечера и надеюсь на ваше благоразумие.

***

Незамедлительная казнь. Заточение ради безопасности окружающих. Или относительная свобода за счёт совместной службы с другим Столпом. Утешало то, что большинство проголосовало за второй вариант, да и в колебаниях господина Убуяшики хотелось видеть добрый знак. От него не спешат избавляться, как от безнадёжно сломанного клинка. Однако в этих же колебаниях просматривалась и высокая вероятность того, что с завтрашнего утра свободы Ренгоку будет не видать. Служба с Узуем или кем угодно другим ему вряд ли светит. Потому что Ояката-сама никоим образом не дал понять, что знает о существовании демона-врача по имени Тамаё. Потому что во время Собрания он не рассматривал иных вариантов, кроме предложенных. И потому что после — не вызвал Ренгоку на личный разговор, во время которого поделился бы тем, о чём в силу секретности не мог говорить прилюдно. В любой другой ситуации Ренгоку бы сам попросил о встрече с главой Корпуса, чтобы вдали от посторонних ушей поведать, что у него есть план, он знает, что делать дальше. Он не зашёл в тупик. Увы, рисковать своей пока что единственной надеждой на спасение он не мог. Как и не мог ждать до утра, потому что вероятность остаться на свободе была даже не один к трём. Под весом таких факторов, как мнение большинства и обычные людские страхи, она едва ли не таяла. Если его посадят под замок, он ничего не сможет сделать, лишится власти над собственной судьбой и будет обречён. Не говоря о том, что глава Корпуса всё ещё мог дать добро на казнь, пусть Ренгоку и слабо в это верилось. Двери, ведущие из комнаты на улицу, были плотно закрыты, но это никак не мешало монотонной песне несмолкающих сверчков проникать в комнату. Ночью природа не замирала — лишь по-новому оживала совсем другими звуками. Своя особенная тишина царила и в стенах поместья. Кашель, доносившийся из самого дальнего крыла, где располагались хозяйские покои, редкое шуршание постели, мерный ритм дыхания, которое Столпы выдерживали и в состоянии глубокого сна. Сегодня, впрочем, спали не все. Усердно прислушивающийся к любым подозрительным шорохам, Ренгоку неоднократно улавливал тихие шаги в коридоре. Он готов был поклясться, что это Санеми никак не успокоится в своих подозрениях, однако затем вдруг услышал постукивание бусин на чётках. И стало ясно — недоверие к обращающемуся в демона Столпу было велико также и среди тех, кто не выступил за казнь. Наверное, именно поэтому господин Убуяшики распорядился, чтобы одну из гостевых комнат вместе с Ренгоку, помимо Томиоки, делил ещё и Узуй. Что бы ни творилось на уме у всех остальных, Столп Звука совершенно точно не попытается вершить самосуд и не даст совершить его другим. Оттого совесть только сильнее грызла Ренгоку. Сколько раз за эту ночь его голову захватывали преисполненные наивных надежд мысли. Тихонько растолкать Тенгена, выйти с ним на улицу и честно признаться в том, что собирается уйти. Или же эти мысли на самом деле были рождены обычным эгоизмом? Откровенный разговор успокоил бы его совесть, избавил бы от неуютно ворочающегося за рёбрами стыда. И скомпрометировал бы друга. Поставить Узуя в известность о своих планах означало вынудить его принять непростое решение: либо попытаться остановить беглеца и, возможно, вступить с ним в схватку, либо же отпустить и объясняться потом перед Ояката-сама и товарищами. На такое Ренгоку не хотел его обрекать. Позже, как только он доберётся до Тамаё-сан и во всём разберётся, он отправит ворона господину Убуяшики с извинениями и объяснениями, а пока… Ренгоку аккуратно выскользнул из-под одеяла. Почти не дыша и ни на мгновение не переставая вслушиваться. Во второй половине ночи тишину поместья почти ничто больше не тревожило. Самые бдительные если не успокоились окончательно, то перестали сторожить в коридорах. А близившееся утро, знаменующее ночь без происшествий, и вовсе позволило самым упрямым вздохнуть чуть свободнее и сдаться во власть короткого отдыха перед грядущим собранием. Подняв сложенную у футона форму, Ренгоку прошёл мимо спящего Томиоки. Тот не шелохнулся, его замедленный сердечный ритм никак не изменился. Отцовская катана в ножнах стояла в углу прямо за спальным местом Узуя, и Ренгоку, в чьей груди сердце никак не хотело подчиняться разуму и бешено качало разгорячённую от волнения кровь, опасался, что слух Столпа Звука на деле окажется не менее чутким, чем демонический. Но нет, друг как лежал на животе, зарывшись обеими руками под подушку и вжимаясь в неё щекой, так и продолжал лежать. Когда Ренгоку потянулся к своему оружию, на спокойное и расслабленное лицо Узуя упала слабая тень, однако ни один его мускул не дёрнулся, не дрогнули и сомкнутые чёрные ресницы. Бросив на товарищей по последнему виноватому взгляду, Ренгоку, всё так же еле дыша, прокрался к дверям, осторожно отодвинул одну из них в сторону и вышел навстречу сизым сумеркам. Прерывистое дыхание полусонного ветра тут же прошлось по лодыжкам. Лёгкие наполнила предутренняя свежесть. Трава, по которой Ренгоку бесшумно ступал, уже успела покрыться росой — её льнущая к коже влажная прохлада остужала волнение. А постепенно светлеющее в вышине небо как будто бы разгоняло не только мрак ночи, но и свинцовые тучи сомнений и тревог в голове Кёджуро. Каждый новый шаг отдалял его от теряющего за деревьями дома — каждый новый шаг становился всё увереннее и торопливее. Никто не устремился за ним в погоню. Суматоха не взвилась над оставшимся за спиной поместьем. Ренгоку покинул владения Убуяшики с тяжёлым сердцем, но также с верой в то, что поступает правильно. А мысль о том, что побег дался ему как-то слишком легко, пришла к нему позже. Когда он, остановившись у лесного ручья, менял юкату, выданную дочерьми Ояката-сама, на свою привычную одежду. Мысль эту принёс с собой человек, чьё приближение Ренгоку различил, лишь когда ему позволили это сделать — за считанные мгновения до того, как из тени деревьев появилась высокая фигура. Не зря говорят, что бывших шиноби не бывает. — Ты всегда был жаворонком, но сегодня как-то совсем рано прогуляться решил, — Узуй сложил руки на груди и прислонился плечом к шершавому стволу векового дерева. Столп Звука был при полном истребительском параде. За спиной виднелись рукояти клинков, которые мужчина мог высвободить в любой момент, но пока этого не делал. — Да ещё и так далеко, — добавил он, прищурившись. — Как по мне, сад Ояката-сама в великолепии своём не уступает лесу. Сердце Ренгоку уже давно успело ёкнуть, поэтому сейчас он спокойно продолжил одеваться. А что ещё оставалось? Белый ремень змеёй пополз сквозь петли брюк. — Шинобу не знает, что делать, — Кёджуро не предпринял даже слабой попытки ухватиться за любезно поданную Узуем идею о прогулке. Одно дело — молча уйти, совсем другое — врать. Врать он никому не собирался. Подхватив с камня пиджак, он засунул руки в рукава и поднял взгляд на друга, который так и не сдвинулся с места. Поза его не казалась напряжённой, а на губах всё ещё играла беззаботная полуулыбка, однако Столп Звука смотрел на него пристально, колко, с готовностью. Непривычно. Но Ренгоку проглотил это горькое, неприятное чувство, потому что прекрасно понимал, как его действия выглядели со стороны. — Никто в Корпусе не знает, — продолжил он всё так же спокойно. — Я готов бороться с растущим во мне злом и я борюсь. Но я только время потеряю, сидя взаперти, в ожидании, пока кому-нибудь повезёт придумать, что с этим делать. — То есть разгуливать среди обычных людей без присмотра, когда ты уже пытался напасть на человека, это, по-твоему, лучший выход? — Узуй изогнул бровь. — Или ты собрался забиться в какую-нибудь глушь и вести свою борьбу там? Думаешь, уединение и медитации тебе помогут? Расправившись с последней пуговицей пиджака, Ренгоку затянул ремень, закрепил на нём катану и только после этого ответил: — Мне есть, к кому ещё обратиться за помощью. Поэтому я не мог ждать до утра. Не думаю, что меня бы казнили, но и работать вместе с тобой тоже бы не дали. Большинство проголосовало за заточение. А это равносильно смерти для меня, потому что я потеряю свой, возможно, последний шанс на спасение. — Почему ты не рассказал об этом на Собрании? Чёрт возьми, Ренгоку! — изменившийся в лице Узуй оттолкнулся от дерева, а затем стукнул по стволу широкой ладонью. — Это ведь могло всё кардинально изменить! — Потому что я дал слово сохранить личность того, к кому мне посоветовали обратиться, в тайне, — невозмутимо объяснил Ренгоку, а затем, чуть поколебавшись, добавил уже совсем другим голосом, мягким, заверяющим и почти молящим. — Но это врач. И он… знает о демонах очень много. Узуй смерил его непонятным прищуром, а затем вдруг решительно двинулся вперёд. Ренгоку на долю секунды насторожился, готовясь… он сам не понимал, к чему именно. Однако Узуй и не думал хвататься за оружие. Вместо этого он потянулся к хаори, который Ренгоку ещё не успел забрать с камня, и буквально выдернул его из-под ладоней друга. — Я пойду с тобой, — безапелляционно заявил Столп Звука. — Всё может сорваться, если я приду не один, — попытался возразить Ренгоку. — Не зря ведь… — Значит, — с нажимом перебил его Узуй, перекидывая хаори через своё плечо, как полотенце, — я сопровожу тебя до нужного города или где там твой врач обитает. Ты сходишь к нему один, затем вернёшься и мы вместе отправимся назад. Я же сказал, что лично прослежу, чтобы ты и дальше блестяще справлялся. И, не дожидаясь, пока Ренгоку отыщет в закромах своего смятённого сознания ответ или новую причину для отказа, Узуй зашагал вдоль ручья, крепко стискивая семейную реликвию Столпов Пламени. — Чего там застыл? — обернулся он, сверкнув в Ренгоку насмешливым взглядом. — Это вроде как ты время терять впустую не хочешь. Шевелись давай.