The Demon that Blackened the Sun

Юный Камадо сказал, что Тамаё-сан сама с ним свяжется. Как это произойдёт и когда, неизвестно, но мальчик был уверен, что демон-врач не заставит себя ждать. Ведь кровь медленно обращающегося человека не только могла представлять для неё интерес сама по себе, но и стать ещё одним подспорьем в разработке лекарства для Незуко. «Мы познакомились с ней в Асакуса, поэтому можете двигаться в сторону Токио», — поведал Танджиро после того, как возникший прямо из воздуха пятнистый кот испарился под звон колокольчика, забрав с собой механический шприц, наполненный кровью Столпа Пламени. — «Правда, в тот раз на нас напали демоны, которых подослал Кибуцуджи Мудзан, поэтому есть вероятность что Тамаё-сан перебралась в новое место. Но других идей, где она может скрываться, у меня нет, да и Токио для неё самое лучшее место…» Почему лучшее, Ренгоку тоже так и не довелось узнать. Молодой истребитель быстро осёкся, поймав себя на том, что слишком много болтает, и Кёджуро не стал задавать лишних вопросов. Он и без того был до глубины души признателен за уже оказанную помощь. Разговор этот состоялся два дня назад ещё в Поместье Бабочки, и теперь, когда Ренгоку держал путь в Токио, его не покидало тревожное ощущение, что «свяжутся» с ним в самое ближайшее время, в любой момент. Вот только он был не один… Что подумает Узуй, если узнает, что этот врач так хорошо осведомлён о демонах лишь потому, что сам является демоном? Что предпримет Тамаё-сан, если увидит рядом с ним ещё одного Столпа? Он то и дело поглядывал по сторонам и бросал на Узуя взгляды чуть чаще, чем следовало — вдруг товарищ заметит чужое присутствие раньше него. Приходилось каждый раз напоминать себе простую истину — при свете дня никакой демон к ним не явится. Именно поэтому Ренгоку и решил добрать недоспанные за прошедшую ночь часы до наступления вечера, пока вероятность появления Тамаё-сан была сведена к нулю. Они пообедали в какой-то забегаловке в небольшом городке, что попался им на пути. Ренгоку, борясь с обостряющимся день ото дня отвращением, влил в себя несколько тарелок сытного супа и заел это всё жареной рыбой, от которой хотя бы не так сильно несло тухлятиной, как от мяса. Узуй и бровью не повёл, как ни в чём не бывало уплетая свою порцию лапши. И только ближе к вечеру, когда Ренгоку проснулся — больше от голода, чем от того, что действительно выспался, — на лице друга читалось беспокойство. Ренгоку разговаривал во сне. — Что за Коюки? Мы к ней направляемся? — спросил Узуй, но по нему было видно, что он сам в это не верит. Не стал Ренгоку врать, однако, не поэтому. — Нет, не к ней, — вяло помотал он головой, заправляя футон, как всегда делал даже в рёканах. — Может, так звали кого-то, кому я однажды помог? Не помню. Он понятия не имел, кто такая Коюки. Однако почему-то это имя заставляло что-то на задворках сознания неуютно стыть. Наверное, потому, что одно из значений кандзи «юки» было «снег»? В рёкане они задерживаться не стали. Узуй, который к настоящему моменту не спал уже как минимум сутки, уверенно заявил, что сна у него ни в одном глазу, а потому они могут спокойно продолжить путь. И хотя Столп Звука действительно держался бодро — а иногда даже как-то слишком бодро, — Ренгоку подозревал, что он просто-напросто не хочет оказываться хоть сколько-нибудь беззащитен, пока темно. Как бы сильно Узуй ни поддерживал товарища и как бы в него ни верил, но осторожность в такой ситуации лишней быть не могла. Наверняка, думал Ренгоку, когда они пересекали рисовые поля и миновали сонные деревни, всеми этими разговорами, в которые Узуй его то и дело втягивал, Столп Звука прогонял собственную сонливость. Наверняка, думал он, с первыми лучами рассветного солнца Узуй предложит устроить привал и только тогда позволит себе отдохнуть. Так оно и произошло. Восход застал их на берегу мелководной реки с каменистым дном. Вокруг, куда ни глянь, высокими волнами поднимались склоны лесистых холмов, зелень крон вперемешку с золотисто-розовыми оттенками утренней дымки. Узуй устроился меж корней дерева, толстыми змеями выгибающимися из-под земли, растянулся на мягкой траве и закинул руки за голову. — Можешь съесть хоть всё, если прижмёт, — неприкрыто зевая, протянул он и кивнул в сторону тканевого узелка, в котором теснились паровые булочки и две коробки с бенто, купленные в дорогу накануне вечером. Ренгоку не стал обещать обратного, потому что дело было не в вежливости и даже не в том, что ему не хотелось обделять друга завтраком, пусть последнее тоже имело место. Просто он знал, что в ближайшие несколько часов опустошит обе коробки подчистую — и рисового зёрнышка не останется. И он боялся, что этого всё равно будет мало.

***

В чём в чём, а в упорстве Ренгоку никогда недостатка не знал. Упорство, в свою очередь, шло рука об руку с терпением. Когда-то юный мечник, оставленный один на один со стремлением стать истребителем и достичь совершенства в мастерстве владения дыханием Пламени, мог часами, днями, неделями напролёт отрабатывать одни и те же движения, зубрить свитки и медитировать, оттачивая полную концентрацию. И время всегда пролетало незаметно. Ведь он был занят делом. Сейчас время тянулось бесконечно долго. Ренгоку понимал, почему. Бездонная пропасть, в которую превратился его желудок, с каждым приёмом пищи словно всё больше ширилась и росла. Пустые коробки из-под бенто сиротливо лежали в траве, завёрнутые в переносную ткань, а сам Ренгоку сиротливо сидел в тени низко склонившегося над рекой дерева. Настолько далеко от спящего под другим деревом Узуя, насколько было возможно, чтобы Столп Звука, когда проснётся, сразу же его увидел. Не мигая, Ренгоку упрямо вглядывался в сверкающую в лучах солнца речную рябь — лишь бы не смотреть на уязвимого человека и не вспоминать о том, как всего пару ночей назад нависал в голодном приступе над другим спящим. Стараясь не дышать глубоко, Ренгоку сосредоточенно блуждал между запахами мокрого по кромке берега песка, густого леса и речной воды — лишь бы не думать о том, почему это он раньше не замечал, как вкусно пахнет Узуй. Он всеми силами старался различить среди птичьего гомона и редких порывов ветра текучую мелодию воды — лишь бы не слышать, как текуче играла мелодия крови под ровный ритм чужого сердца. Но время тянулось, и тянулось, и тянулось, и не было этому конца и края. Он прекрасно понимал, почему. Но всё никак не мог выкинуть из головы лихо скачущего вокруг него демона, что раз за разом, удар за ударом, улыбка за улыбкой неустанно повторял, предлагал, уговаривал. Стать демоном. Чтобы мы могли сражаться вечно. Замедлившееся течение времени тяготило его уже сейчас. Страшно было вообразить, какой кошмар представляла из себя вечность. Даже если бы это была вечность человеком, а не демоном. Раздавшийся где-то позади шорох вынудил его обернуться и бросить взгляд через плечо. Увы, надежда на то, что томительное ожидание подошло к концу, не оправдалась — Узуй всё так же мирно спал, разве что рука его теперь покоилась на рукояти одного из клинков, лежащих рядом. А нарушителем спокойствия стал небольшой коричневый зверёк, сунувший нос в узелок с пустыми коробками. Короткие когтистые лапы и хвост были куда темнее туловища, и, когда любопытное животное, словно почувствовав на себе чужой взгляд, вынырнуло из-под складок ткани, Ренгоку убедился в своей правоте — это был барсук. Чёрные блестящие глаза оценивающе уставились на сидевшего в нескольких метрах человека, после чего зверёк принялся пятиться назад, поочередно переставляя лапы. Ещё несколько таких осторожных шажков, и он наверняка круто развернётся и бросится наутёк. Лесное зверье не привыкло к человеку. А то, что этот барсук не испугался целых двух, говорило лишь о том, что он был либо чрезмерно любопытен, либо голоден. А может, и то, и другое, потому что зверь моментально замер, стоило Ренгоку поднять перед собой руку, привлекая внимание булочкой. Вернее, тем, что от неё осталось. Ренгоку намеренно не спешил её доедать, вместо этого отщипывая понемногу в попытке обмануть завывающий в животе голод. Получалось плохо — прежде всего потому, что, как оказалось, съедать всё в один присест было не так противно, как мусолить во рту пусть крошечные, но от того не менее тошнотворные кусочки. Однако барсуку человеческая пища пришлась по вкусу. Поначалу недоверчиво и осторожно, зверёк подобрался к брошенному в его сторону ломтику теста, в котором пряталась мясная начинка, но с каждым новым прилетающим ему угощением всё больше смелел, послушно подходя ближе. А Ренгоку, между тем, всё старательнее убеждал себя в том, что ничего плохого не делает. Ведь, если призадуматься, это почти ничем не отличалось от того, как если бы он выловил из реки рыбу или достал из силков зайца. Он и другие истребители постоянно так делали, если миссия затягивалась, а они оказывались вдали от цивилизации. Так что сейчас будет почти то же самое. Почти. Барсучья шерсть была колючей и грубой. Животное успело испуганно застрекотать и полоснуть Ренгоку когтями по руке, прежде чем хрустнули шейные позвонки и лесная тишина вновь поглотила всё вокруг. Сердце Ренгоку грохотало так, словно разрослось до размеров целой грудной клетки. Всё ещё стискивая обмякшее и потяжелевшее тельце, он широко уставился на Узуя, проверяя, не разбудил ли того своей вознёй. И одновременно с этим опасаясь наткнуться на взгляд, полный неприязни и шока. Полный непонимания и осуждения. Полный всего того, что теснилось в этот самый момент и в его собственных… даже не мыслях, а в душе. На эмоциональном уровне Ренгоку было мерзко от того, что он только что сотворил, потому что нет, это не то же самое, что просто вытащить зайца из силков или рыбу из реки. Чтобы заполучить свою добычу, ему пришлось приманить её, завоевать доверие, заставить поверить, что не представляет угрозы. Холодный разум, однако, диктовал совсем другое: с неутолимым аппетитом нужно что-то делать. Человеческая еда не насыщала, о демонической и речи не шло. Вдруг растущее чувство голода удастся обмануть так? Вдруг это его перебьёт? Что есть один барсук в сравнении с попыткой наброситься на брата? А в сравнении с будоражащими органы чувств запахами, исходящими от пышущего здоровьем и силой тела, которое лежало сейчас под тем деревом? Уж в нём-то мышц, органов и мяса наверняка хватит, чтобы заглушить эту гулкую пустоту внутри раз и навсегда… Ренгоку в ужасе отвернулся обратно к реке, с чувством глубокого стыда сглатывая скопившуюся во рту слюну. Устроив барсука перед собой, он перевернул его на бок и взялся за катану, стараясь при этом как можно больше отгородиться от всех ненужных мыслей и сомнений. В конце концов, он просто попробует. Не получится — значит, не получится. Острием клинка он надрезал переднюю лапу снизу и короткими рывками повёл лезвие вверх, раздвигая шкуру и обнажая всё больше туши, опутанной слоем белого жира. Когда ближе к самому туловищу показалась первая более или менее крупная мышечная часть, Ренгоку прекратил свежевание и вырезал небольшой кусочек, придерживая лапу так, чтобы брызги крови, пусть и незначительные, не попали ему на одежду. Он думал, что от вида свежего мяса, которое он собирался попробовать сырым, его скрутит и вывернет наизнанку, но, как ни странно, брезгливость гнездилась лишь в его голове. Это только головой он понимал, что должен испытывать отвращение, однако впервые за долгое время то, что он собирался съесть, не имело отталкивающего душка. Хранящий жар ещё тёплого тела, влажный, в ошмётках густого жира, упругий кусочек тёмно-красного цвета в его руке не казался аппетитным от слова «совсем». В животе не начинало сосать, а под языком не набиралась слюна, когда Ренгоку разглядывал его, прежде чем поднести к губам и слизать на пробу несколько капель жидкой крови. Но ничто, кроме внешнего вида, — ни запах, ни вкус, ни текстура — не вызывало рвотного рефлекса. Ренгоку зажмурился, одним махом пальцев отправляя в рот барсучье мясо, и принялся жевать. Выжимать из этого маленького кусочка все соки. Это было странно. Не лучше того, чем он питался с тех пор, как очнулся, но и определённо не хуже. И это могло бы его напугать, должно было его напугать — разве он не совершил прямо сейчас ещё один шаг прочь от привычной и обычной человеческой жизни? Но, учитывая обстоятельства, крепнущая надежда на то, что животное мясо могло оказаться жизнеспособным вариантом, скорее радовала. Ренгоку продолжал постепенно снимать шкуру, вырезая более мясистые участки туши катаной, облизывая запачканные кровью пальцы после каждой новой порции и испытывая противоречивое облегчение от того, что сырое мясо — тугое, податливое, сочное — не сносит ему крышу и не застилает глаза кровожадной пеленой. Разум его оставался яснее прозрачного стёклышка. И, наверное, именно поэтому кратковременное воодушевление резко сменилось неловкостью, когда под знакомый звон колокольчика в считанных сантиметрах от разделанного барсука возник пятнистый кот с бумажным талисманом под мордочкой. Два жёлтых огонька скользнули по окровавленной туше и вперились в замершего Столпа. Медленно размахивая кончиком хвоста из стороны в сторону, кот, переступая через лужицы крови и комья жира, подошёл к Ренгоку и повернулся к нему боком. Взгляда от него он при этом не отводил, и мужчина ощутил укол совести при мысли, что животное опасается той же участи, что постигла барсука. — Я… — забрав привязанную к кошачьей спине записку, вымолвил он, желая как-то объясниться, оправдаться. Перед котом или Тамаё-сан, если та могла видеть глазами своего посланца? Он и сам толком не до конца понимал. Однако, прежде чем он успел что-то добавить, животное ловко отпрыгнуло в сторону и растворилось в воздухе всё с тем же лёгким перезвоном невесомых колокольчиков. Ренгоку разворачивал записку, когда в канву лесной тишины вплелись новые звуки: изменившийся сердечный ритм пробудившегося Столпа и звякнувшие украшения, когда он резко подорвался с места, не обнаружив рядом друга. Впрочем, уже в следующую секунду Узуй облегчённо выдохнул, а в его движения вернулась обычная плавность. — Что это было? — в голосе его, однако, прослеживалась настороженность. — Я слышал странный звук. Как будто колокольчики. — Я не слышал, — соврал Ренгоку, спрятав записку в нагрудный карман пиджака. Оглянуться на Узуя он не осмелился. Стыд, охвативший его под пристальным взором кота, ещё не успел спасть. Напротив, лишь сильнее сомкнул свои лапы теперь, когда друг вот-вот застанет его за занятием, которое не должно было быть присуще никакому человеку. Шаги по мягкой траве резко стихли, а Ренгоку на секунду померещилось, что повисшее в воздухе напряжение давит ему на спину. — Помогло? — спросил Узуй, и это всё-таки вынудило Кёджуро обернуться. Не сам вопрос, а то, каким тоном он был задан. В меру заинтересованным и даже, вопреки самым худшим ожиданиям, спокойным. Ни одним мускулом лица Тенген не выдал неприятия, но и не пытался играть в беззаботность. Не вёл себя так, словно всё в порядке вещей. Потому что ничего не было в порядке. Но, в то время как Ренгоку старался этот порядок восстановить, Узуй был готов его в этом поддержать. И признательность, которую Кёджуро испытал в этот момент к другу, была прямо пропорциональна тому, с какой силой обжигала его кожу записка сквозь ткань пиджака и рубашки. — Вроде да, — кивнул он, а затем виновато добавил. — Прости, я всё-таки съел всё, что у нас было. — У тебя было моё официальное разрешение, так что не за что извиняться, — усмехнулся Узуй, а затем хитро ему подмигнул. — Заплатишь за мой ужин сегодня. Кёджуро ответил широкой улыбкой, но быстро её спрятал — его окровавленные зубы вряд ли представляли собой приятное зрелище. Нужно было поскорее заканчивать с этой дикой трапезой, а потому он вернул всё своё внимание барсуку. Внимательный прищур, с которым Узуй ещё какое-то время осматривал округу, от него укрылся. Как осталось невдомёк и то, с какой на самом деле целью Столп Звука отправился исследовать берег реки.

***

Барсучье мясо надолго в нём не задержалось, поэтому вечером, когда они добрались до Токио, Ренгоку пришлось брать ужин на двоих. И, сидя в тускло освещённой раменной, которой заправляла приветливая пожилая пара, он молился всем богам, чтобы ему не стало плохо прямо здесь, за столом. Обычная еда обрела ещё более гадкий вкус. Он пытался обмануть свой организм заменой человеческому мясу, но в итоге оказался обманут сам. Потому что его организм только убедился, что существовали иные варианты. Распробовал их на вкус. Отринул предложенное. И теперь настойчиво требовал другое. Было больно и обидно до слёз, которые выступили на глазах, пока он, держась за дерево в лесу, содрогался от спазмов, выталкивающих бесполезное мясо обратно. Было обидно и больно от осознания собственной наивности и глупости. Стоило оставить всё, как есть, и не экспериментировать, пока Тамаё-сан его не осмотрит. Стоило оставить Узуя, пока тот спал. Тогда бы тому не пришлось сомневаться сейчас, отпуская Ренгоку в охваченный огнями город. Стоило сбежать от него ещё в то утро, когда друг нагнал его после Собрания и заявил, что отправится с ним. Тогда бы тому не пришлось долго думать и он смог бы с чистой совестью сообщить Корпусу о том, что Ренгоку сбежал. И тогда бы Ренгоку куда быстрее добрался до Токио. Наверное. — Встретимся утром на этом же месте? — уточнил Узуй, когда они вышли из раменной и оказались в объятиях вечерней прохлады. Со стороны железнодорожной станции неподалёку послышался свист готовящегося к отправке поезда. Мимо пронеслись опаздывающие пассажиры. — А если я раньше освобожусь? Где тебя найти? Узуй покрутил головой, проходясь взглядом по немногочисленным вывескам, но, увы, ничего вокруг не указывало на то, что поблизости мог находиться гостевой дом. Не встретились они им и по пути сюда. — Помнишь, мы портовую пристань проходили недавно? — немного подумав, сказал Узуй. — Переночую там. Ренгоку кивнул. Это был неплохой вариант. Тихое и безлюдное место, особенно ночью. А ещё там имелся какой-то склад, так что, даже если погода за ночь испортится, то проблемой это не станет. На том и порешили. По крайней мере, так Кёджуро подумал в самом начале, когда они попрощались. Однако очень скоро стало ясно — решение Узуя было каким-то другим. За последние двое суток он провёл бок о бок со Столпом Звука слишком много времени, а потому его уникальный запах отпечатался в обонянии Ренгоку очень чётко. Раненое хвойное дерево, истекающее смолой. Этот запах преследовал его до тех пор, пока он не миновал оживлённый квартал на пути к месту встречи, обозначенному в записке. Только тогда Узуй, должно быть, убедившись, что Кёджуро в состоянии себя контролировать в окружении людей, перестал тенью следовать за ним и отступил. Сделал шаг назад, за тонкую грань, разделяющую недоверие и доверие. Доверился ему. И Кёджуро тоже — доверился другу и не стал совершать лишний круг, чтобы удостовериться, что за ним больше нет хвоста.