The Demon that Blackened the Sun

Дождь молотил по крыше склада, однако раскаты грома больше не раздавались над головой — каждый новый звучал всё слабее и тише. Гроза двинулась дальше. Нужно было двигаться дальше и Ренгоку. Минутами ранее Чачамару принёс ему пустой механический шприц взамен тому, который Кёджуро наполнил кровью Третьей Высшей. Помимо этого, Тамаё-сан передала записку, в которой просила прислать новый образец через три дня, когда старый придёт в негодность. Ренгоку прочитал послание, закрыв дурной глаз, но затем любопытство взяло верх и он посмотрел обоими. Написанное двоилось. Будто бы кто-то свёл воедино несколько разных текстов на прозрачной бумаге. Когда же он заслонил ладонью свой нормальный глаз и попытался прочитать уже известную информацию вновь, слова принялись искажаться и ускользать от его сосредоточенного внимания. Не отнимая руку от лица, Кёджуро медленно огляделся, проходясь взглядом по громоздким ящикам и коробкам, по цепям, свисающим с потолка, по подпирающим конструкцию склада балкам, по трещинам и щелям, которые неизменно встречались на пути. Всё было как обычно, никаких отклонений. Очертания окружающего мира были отчётливыми как никогда. Впрочем, стоило в поле зрения угодить надписям, которые тянулись по бокам некоторых ящиков, как Ренгоку тут же стопорился и на рефлексе щурился, силясь разглядеть написанное. Страдал ли от того же Аказа? Насколько слово «страдал» вызывало диссонанс, настолько же очевиден был ответ на этот вопрос. Да, страдал. Чужое воспоминание, атаковавшее его в разгар сражения, возникало в сознании так же ярко, как собственные. По первому зову. И Кёджуро раз за разом падал в него с головой, пытаясь найти ответы на вопросы, которые не должны были его сейчас интересовать. Кем был тот безымянный мужчина-наставник? Что с ним стало после того, как Аказа превратился в демона? Пал ли он жертвой голодного чудовища? И Коюки… Имя, которое обрело чуть больше смысла, но по-прежнему оставалось для Кёджуро безликой загадкой. Об этом и многом другом он думал, пока обходил склад в надежде отыскать что-нибудь, подходящее для перевозки демона. Об этом и многом другом он думал, когда, не найдя ничего пригодного, опустился на корточки перед обезглавленным телом. И Кёджуро корил себя за то, что вместо того, чтобы как можно скорее решить проблему с транспортировкой, он пытался рассмотреть в этом обрывке из далёкого прошлого нечто… важное? Особенное? Нечто, что позволило бы ему узнать, что у Аказы за душой? Ренгоку взял демона за запястье, приподнял его безвольную руку над полом и перевернул так, чтобы раскрытая ладонь смотрела вверх. Никаких мозолей, никаких ссадин, никаких шрамов. Только налипшие на кожу песчинки. Кёджуро провёл вдоль рисунка линий, очертил взгорок под большим пальцем и задержался на межкостном суставе. Сколько жизней Аказа оборвал этой рукой? Сколько смертельных ударов нанёс? Вот, что было на самом деле важно. И это единственное, что должно было Ренгоку волновать. Все демоны когда-то были людьми. У всех были семьи, близкие или друзья. Но это осталось в прошлом. Люди, которыми они были, уже давно перестали существовать. Сгинули. Тот, чью руку Столп Пламени сейчас держал, был совсем не тем мальчишкой, который помогал своему сенсею нести корзины с рынка. Он был кем-то совершенно иным. И за душой у него ничего быть не могло. Ренгоку приподнял полосатую конечность выше. Если оторвать, разорвать всё тело на части, то получится утрамбовать в один из небольших ящиков, которые пустовали в дальнем углу склада. Воображение оживило эту картину в ярчайших подробностях. По спине, к которой неприятно льнула промокшая под дождём рубашка, прокатился холодок, и Кёджуро отбросил эту затею. Как и ту, которая предполагала вместо расчленения переломать в теле кости. Он не боялся открытых ран, не страшился вида рук и ног, отделённых от тела. В конце концов, он столько раз рубил демонов в бою — не счесть. Однако то, что приходило на ум сейчас, повергало в ужас. И как будто бы ещё сильнее отдаляло его от человечности, и так от него ускользающей. Ренгоку выпустил руку демона и посмотрел на покоящуюся у стены, завёрнутую в пиджак голову. Можно было забрать с собой только её, а тело спрятать где-нибудь в надёжном месте. Зарыть в лесу, например, чтобы никто случайно его не обнаружил и чтобы солнце не сожгло раньше времени. Но Ренгоку не знал, как поведёт себя организм демона в таком случае. Вдруг оставленное без присмотра тело отрастит себе новую голову, когда прежняя совсем обескровится? Пиджак уже насквозь промок, и, судя по растущей на полу луже, процесс не прекращался. Нет, если до этого дойдёт, демон окажется на свободе, а Ренгоку — с пустыми руками. А что, если просто подождать Узуя ещё день-другой? Ренгоку окинул оценивающим взглядом помещение и остановился на широких дверях, ведущих наружу. Нет, оставаться на складе, куда могут в любой момент нагрянуть рабочие или сторож, тоже было нельзя. Если же он выберет другое укрытие, Тенген его попросту не найдёт. Приблизившись к кровавой луже, Ренгоку развернул плотную ткань и, марая руки в багряном тепле, извлёк голову. Короткие розовые пряди слиплись, поверх тянущихся по серой коже полос сохли разводы песчаной пыли. Веки были полуприкрыты, и Кёджуро, наблюдая за слабо горящими жёлтыми огоньками, видневшимися из-под густых ресниц, не мог понять, чего ему хотелось больше — опустить эти веки до конца, чтобы ничего не видеть, или, напротив, раскрыть шире, чтобы увидеть всё. Говорят же, что глаза — зеркало души. Души, за которой у Аказы не могло ничего быть. Однако Ренгоку почему-то хотелось в этом убедиться. Внезапно ресницы демона затрепетали вверх, а бледные губы слабо зашевелились: — Кё… Остаток имени прозвучал бесформенной кашей и растворился в мерном постукивании дождя. Печать Юширо хорошо подавляла любые проблески связи с реальностью. Впрочем, этот стал для Кёджуро отрезвляющей оплеухой. Пора перестать терять время, особенно на пустые размышления. Впереди было ещё больше половины ночи, но с такими темпами Ренгоку рисковал и до утра склад не покинуть. Нужно было как можно скорее добраться до перевалочного пункта и связаться с Узуем. Сообща, они доставят демона на одну из баз, оборудованных специально для подготовки демонов к заточению на Фуджикасане. Если Ренгоку приведёт Корпусу такого пленника, то не только докажет, что всё ещё стоит на стороне добра и на страже человечества, но и поможет подобраться к Кибуцуджи на несколько шагов ближе. Конечно, скорее всего Аказа будет долго хранить молчание, испепеляя всех ненавидящим взглядом, или же, напротив, будет пытаться забалтывать, однако рано или поздно найдётся способ вытащить из него полезные сведения. Рано или поздно он оступится, как это произошло сегодня, под конец их сражения. Почему-то Ренгоку почти не сомневался, что Аказа был не из тех, кто добровольно выберет смерть, когда поймёт, что угодил в лапы врага. Слишком велик был в нём азарт к сражениям, слишком эгоистичным он казался. Аказа слишком любил свою демоническую жизнь и свою силу, чтобы отказываться от неё, даже будучи загнанным в угол. Или же Ренгоку слишком недооценивал степень ужаса, который внушал своим приспешникам Кибуцуджи Мудзан. В любом случае, Корпусу такой пленник будет безусловно полезен. А Ренгоку, очистив своё имя в глазах товарищей, сможет продолжать использовать демона в качестве донора. Более того, можно было попробовать подать идею о создании лекарства и Шинобу. Вдруг ей удастся сделать его гораздо быстрее Тамаё-сан? Ренгоку вновь опустился перед телом, тряпичной куклой привалившимся к ящику, и аккуратно устроил голову демона на его разорванной шее. Незачем было мудрить. Сейчас регенерация сделает своё дело, и он понесёт Аказу на себе, как какуши носили раненых истребителей. Поглощённая недавно плоть врага всё ещё питала его силы, голод — впервые за всё время — отступил бесследно. Почти что забытое чувство сытости. Ренгоку не сомневался, что успеет преодолеть нужный отрезок пути и без использования предельной скорости. А если вдруг он почует неладное, если демон начнёт приходить в себя, то можно будет просто воспользоваться другой печатью. Юширо снабдил его второй про запас. На случай, если для такого демона силы действия одной окажется недостаточно. План казался вполне приемлемым — особенно в сравнении с теми зверствами, о которых он думал ранее. Вот только регенерация всё никак не запускалась. Как Ренгоку ни крутил розововолосую голову, сколько ни ждал, ничего не происходило. Кровь продолжала медленно сочиться из открытых ран. Организм — следом за сознанием — пребывал в состоянии глубокой летаргии, и Ренгоку приходил на ум лишь один способ его оттуда вызволить, не прибегая к снятию печати. Придерживая голову левой рукой, правой Столп извлёк из ножен отцовский клинок и сделал небольшой надрез на плече Третьей Высшей, рассчитывая, что свежая рана, нанесённая губительной для всех демонов сталью, разбередит инстинкт самосохранения. Густые ресницы снова дрогнули, когда лезвие лизнуло серую кожу, но Аказа не пришёл в себя. Зато вскрытые ткани мгновенно начали срастаться обратно. Не так быстро, как это происходило, когда демон пребывал в ясном сознании и мог полностью контролировать процесс самоисцеления, однако не прошло и минуты, как Ренгоку отстранился. От ран не осталось ни следа. Можно было наконец выдвигаться в путь, но перед этим стоило позаботиться о том, чтобы печать не сорвал ни злостный ветер, ни коварный дождь. Скрутив пиджак по рукавам, Ренгоку плотно обвязал его вокруг лба Третьей Высшей и только после этого взвалил демона себе на спину.

***

— Демон! Демон! Чёрная птица взметнулась с одной из крупных ветвей, что тянулись от широкого ствола в самом центре дома и расходились в разные стороны, пронизывая стены насквозь. — Постой! — Ренгоку, едва переступивший порог, поспешил закрыть за собой дверь, чтобы не дать устремившейся к нему птице вырваться наружу. Над головой захлопали крылья, когда ворон затормозил на лету, чтобы сменить траекторию. — Мне нужно связаться со Столпом Звука! Мы работаем вместе! Облетев круглое помещение, ворон приземлился на самой высокой и самой дальней из ветвей и принялся нервно расхаживать туда-сюда, словно опасаясь, что в любой момент на него набросятся. Впрочем, спастись через одно из отверстий в стенах он не пытался, что уже радовало. — Мой ворон сейчас занят. Прошу, помоги передать письмо Узую Тенгену. Это очень важно. — Столп Пламени Ренгоку Кёджуро — демон! — Нет! Ещё пока нет, и… Ояката-сама знает об этой проблеме. Остальные Столпы — тоже! Ренгоку молился, чтобы ворон не принялся копать глубже, но тот больше ни слова не проронил, лишь буравил его взглядом да переминался с лапы на лапу. Кёджуро воспринял это за добрый знак. А вот то, что птица с ходу распознала в нём нечеловеческое, ничего хорошего не сулило. Было глупо полагать, что ворон отреагировал не на Ренгоку, а на тянущийся за ним шлейф ауры Третьей Высшей, которого истребитель оставил в небольшой хижине неподалёку отсюда. Единственное, на что Кёджуро надеялся, так это на чересчур острое воронье чутьё. Думать о том, что во всём повинен недавний акт поедания демонической плоти, который мог ускорить процесс превращения, не хотелось. И всё же эта мысль плотно вгрызлась в сознание. Пользуясь очень хрупким доверием ворона, Столп Пламени взял левее и сел за стол. В единственном его ящике находились все необходимые письменные принадлежности и свечи, в которых он со своим обострившимся зрением не нуждался, однако одну всё равно зажёг. Не хотелось давать следящему за ним ворону лишнее подтверждение тому, о чём и так трубили его животные инстинкты. Демонический глаз вновь был скрыт повязкой, а потому никаких трудностей в составлении письма Ренгоку не испытывал. «Схватил Третью Высшую Луну. С помощью его крови врач попробует сделать лекарство, а пока Корпус может добыть у пленника ценные сведения о верховном демоне и других Лунах. Жду тебя в заброшенной хижине у западного перевалочного пункта. Сообщи, если не сможешь прийти. Ренгоку». Послание получилось коротким. Отчасти потому, что Кёджуро очень торопился закончить письмо, пока ворон не передумал; отчасти потому, что опасался оставлять Аказу одного надолго. Брать его с собой он не стал, чтобы избежать переполоха. Какой шум бы здесь поднялся, притащи он на своих плечах демона Высших Лун! Правда, Ренгоку никак не ожидал, что в воронятне будет всего одна птица. Обычно их в таких местах полным-полно и каждая норовит услужить. Догадка, почему дом пустовал, закралась в мысли ещё в самом начале. Вероятно, несмотря на то, что Узуй отправил Ояката-сама весточку, глава Корпуса всё-таки организовал масштабные поиски. И всё же Столп Пламени не был в этом уверен — не так часто он бывал именно в этом перевалочном пункте, чтобы судить о его будничной заполненности. — Где твои товарищи? — тем не менее поинтересовался он, сворачивая письмо в трубочку и снимая с крючка над столом один из миниатюрных тубусов, которые были предназначены для защиты писем от непогоды. — Почему ты здесь один? — Долг, — проскрежетал ворон. — Дом не должен пустовать. Рассеять завесу тайны это никак не помогло, и Ренгоку решил не наседать, чтобы не навлечь на себя ещё больше подозрений. Лишь уточнил: — У тебя ведь не будет проблем из-за того, что ты сейчас улетишь? — Долг, — вновь повторил ворон, а затем взъерошил перья на шее и добавил. — Служить истребителям. Ренгоку на секунду замер и улыбнулся. Тяжёлый узел в груди заметно ослаб. Может быть, он ошибся в своих догадках насчёт действий Ояката-сама. Если бы местные вороны были отправлены патрулировать территории или оповещать других истребителей, этот ворон точно бы знал причину такого приказа. Однако он, несмотря на то, что почуял в Ренгоку демона, по-прежнему причислял его к истребителям. Это обнадёживало. Преисполненный благодарности, Ренгоку оставил письмо на столе, чтобы крылатый гонец мог спокойно и без опаски его взять, когда останется один. — Благодарю тебя за помощь, — поклонился Столп Пламени на прощание.

***

Добравшись до хижины и убедившись, что Аказа лежал ровно там же, где он его оставил — на прогнившем за годы без человеческого внимания татами, — Столп снял с себя рубашку и вывесил её вместе с пиджаком и хаори сушиться на ветвях ближайшего дерева. Дождь уже закончился, близился рассвет. С наступлением полноценного утра можно будет сходить к ручью, чтобы смыть с себя грязь прошедшей ночи, а пока Ренгоку позволил усталости взять над собой верх. Отцепив катану от ремня и устроив её рядом, Столп повалился на спину и уставился в тёмный тупик потолка, сложив руки на груди. Скоро всё это закончится. Скоро он снова вернётся домой. Вновь будет отправляться на миссии, как раньше. Будет защищать слабых, будет заботиться о том, чтобы Сенджуро больше не знал горя, чтобы у брата было хорошее и спокойное будущее. Скоро он вернётся домой. Как честный человек. Как достойный сын своего отца, который сумел оправдать ожидания, возложенные на него родителем. С чистыми сердцем и совестью он придёт на отцовскую могилу, чтобы рассказать о том, как удалось победить зло внутри себя, и поблагодарить за дарованное пламя, которое уберегло его от демонической чумы. И пообещать. Пообещать, что пронесёт это пламя до конца своей жизни, до последнего вздоха защищая нуждающихся. Защищая товарищей. Защищая брата. Защищая невесту и свою новую жизнь, о которой даже мечтать не мог. — Я стану сильнее, — он коснулся холодного камня, под которым уже как несколько лет лежал отец. В тени деревьев и сырости болот, что раскинулись неподалёку, зелёный мох совсем расползся по грубой поверхности. Олицетворение времени, неумолимо движущегося вперёд. Только если раньше ему казалось, что время это несло его по порогам несправедливости, прямо к обрыву, за которым не ждало ничего, кроме болезненного столкновения с очередными невзгодами, то сейчас течение этой реки напоминало умиротворяющую колыбель. Уверенность в завтрашнем дне наполняла верой в себя, и ему казалось, что он находится на вершине мира, что теперь ему всё было по плечу. — Стану сильнее, чем кто бы то ни было, — заверил он, сжимая еле тёплые ладони, доверчиво покоящиеся в его руках. По бледной коже плясали разноцветные пятна фейерверков, грохочущих со всех сторон. Небесные огни расчерчивали ночь, прогоняя последние волнения. Черноволосая девушка напротив него счастливо улыбалась, на её ресницах дрожали выступившие слёзы. — …сильнее всех, Кёджуро, — произнесла она голосом далеко не девичьим. Ренгоку вздрогнул и часто заморгал. Чернота над головой уже успела рассеяться, но вместо праздничных красочных всполохов по потолку широкой полосой тянулась серость хмурого утра. Или уже дня… Как он умудрился заснуть и даже этого не заметить? Бросив быстрый взгляд в сторону тёмного угла, где лежал и мямлил себе что-то под нос Аказа, Ренгоку подорвался со своего места и поспешил наружу, чтобы спасти свои вещи от вновь зарядившего дождя. Было поздно. Всё промокло до нитки. Вернувшись под крышу, Кёджуро выжал сырую одежду, после чего зашёл в хижину и потерянно застыл у порога. От воодушевления, с которым он строил планы на грядущий день и ближайшее будущее, почти ничего не осталось. Мокрый, грязный, не имеющий ни малейшего понятия, как скоро Узуй получит от него письмо и получится ли у него прийти на подмогу, Ренгоку чувствовал себя одиноко. А запертый в собственном сознании демон больше не казался ему трофеем. Более того, Ренгоку сам ощущал себя замурованным. Сон, оставивший после себя горький осадок, отказывался выветриваться. Пусть он и представлял собой череду бессвязных образов, не нужно было глубоко копать, чтобы проникнуться чужой жизнью. Человеческие воспоминания демона неприятно въедались в подкорку, и Кёджуро это не нравилось. Потому что это пробуждало в нём то, чего Аказа был недостоин. Сострадание. И доносившееся из угла бормотание никак не помогало от этого сбежать. Ренгоку не мог забиться в другой угол — хижина была слишком маленькой, а его слух слишком острым, чтобы различать тихие слова даже за шумом дождя. Не мог он и закрыть уши — он должен был оставаться начеку. Тот факт, что Аказа в таком состоянии начал разговаривать, мог служить признаком того, что печать Юширо постепенно слабела. Пересилив себя, Ренгоку пересёк пространство, разделяющее его и Третью Высшую, после чего сел на пол, опустил руки на колени и прислушался, стараясь уловить, о чём именно тот говорит. Может быть, удастся разузнать что-нибудь важное? Увы. События, которые рисовало сейчас воображение демона, касались далеко не того, что могло бы представлять интерес для Корпуса. Судя по всему, Аказа серьёзно увяз в плену иллюзии о том, как ему удалось победить Ренгоку, и теперь упивался полученной властью. Властью безостановочно болтать. О том, как быстро Кёджуро войдёт во вкус силы и свободы. О том, какое будущее его ждёт с таким потенциалом. О том, как он сам потом будет благодарить Аказу за то, что тот протянул ему руку и помог подняться так высоко — над этим миром, кишащим слабаками, и над самой смертью. — Сражаясь вечно… только подумай… у нас не будет предела… становиться сильнее… — Аказа, — осторожно позвал Ренгоку, стараясь сохранять самообладание, однако внутри всё клокотало от негодования. И, будто этого было мало, сквозь треклятую червоточину медленно, но верно сочилась жалость к человеку, которым когда-то владели желания, столь знакомые Ренгоку. Защищать родных. Оправдать возложенные надежды. Быть достойным. Столп Пламени стиснул кулаки на коленях и в который раз одёрнул себя. Тот человек мёртв. Перед ним — демон, убийца, монстр. Аказа среагировал моментально. На несколько мгновений смолк, словно прислушиваясь, а затем растянул свои тонкие губы в улыбке. Ренгоку помрачнел, поняв, что Третьей Высшей нравилось слышать своё имя. Но слово — не воробей. Зато теперь было ясно, что контакт есть. Значит, можно было попробовать разговорить пленника. А там, гляди, к тому моменту, как появится Узуй, у Ренгоку уже будут на руках ценные сведения. — Ты… ты поведёшь меня к своему хозяину? Он не рискнул произносить имя Кибуцуджи вслух. Прежде всего, чтобы не насторожить Аказу, но ещё и по той причине, что теперь Ренгоку и самому следовало быть осторожным. Неизвестно, когда проклятие, которому были подвержены все демоны, вступит в силу и распространится на него тоже. — Ммм, не так быстро, — Третья Высшая выговаривал слова с трудом. — Всему… своё время. Теперь и твой… хозяин. Запомни. — Куда мы тогда сейчас пойдём? — предпринял Ренгоку попытку выяснить, есть ли у Аказы какое-нибудь убежище. Вдруг оно могло вывести и на других Высших Лун. Розовые брови чуть дёрнулись в непонятном мимическом жесте. Аказа не торопился с ответом, и через несколько мгновений Ренгоку понял, почему. Кажется, все свои силы демон бросил на то, чтобы привести в движение руку. И это ему удалось — пальцы правой вдруг слабо зашевелились, плечевые мышцы под серой кожей сократились раз-другой, и конечность переместилась по полу. Всего на несколько сантиметров, правда. — Ты мне… скажи. Позабыв о повязке, Ренгоку широко распахнул глаза, попятился и перевёл взгляд на полосатое лицо, чтобы удостовериться, что демон по-прежнему не пришёл в себя. Вплоть до этого момента Столп Пламени был убеждён, что Аказа полностью находится во власти иллюзии и считает, что общается с тем Ренгоку Кёджуро, который существовал исключительно в его воображении. Однако сейчас вера в это пошатнулась. Это была плохая затея. Не стоило к нему лезть — вдруг так он лишь помог демону начать вырываться из-под печати? Поднявшись на ноги, Ренгоку молча отошёл подальше, дав себе слово игнорировать любые провокации. Что бы Третья Высшая отныне ни сказал, Кёджуро будет только слушать и запоминать. На коленях Ренгоку устроил катану — одна рука сжимала ножны, другая стискивала рукоять. Рубить демону голову, если станет ясно, что ситуация принимает опасный поворот, он не собирался. В кармане брюк всё ещё хранилась вторая печать. Отцовский же клинок в руках просто служил спасительным прутиком его спокойствия. Служил напоминанием, почему в сердце истребителя не было места для жалости к демону. Служил символом того, за что ещё, помимо своего истребительского долга, Ренгоку теперь сражается. За отца и его жертву, которая не должна стать напрасной. Дождливая погода продержалась весь день. Весь день Аказа продолжал периодически бормотать что-то невразумительное. Лишь к вечеру красно-розовый закат пробился сквозь колодца расступившихся туч, обещая хорошую погоду следующим днём. Увы, на этом хорошее заканчивалось. И дело было не только в том, что к утру голод вновь начал просыпаться. Когда поднявшееся солнце добралось до их хижины и Столп собрался вынести свою многострадальную одежду досушиваться, из глубины лесной чащи послышались звуки, отличные от пения ранних птиц и шелеста ветра меж крон деревьев. Волосы на загривке и руках поднялись дыбом, в желудке засосало. Ощущение, очень похожее на то, что он испытывал всякий раз, когда поблизости оказывался агрессивно настроенный демон. Вот только при свете дня никаких демонов быть не могло. Пальцы инстинктивно сомкнулись вокруг рукояти катаны, но разум ещё не успел сложить два и два. Или попросту отказывался это делать. Ведь его друг всё-таки пришёл. Но пришёл он не один.