The Demon that Blackened the Sun

Он ощутил себя словно взятым в кольцо. Угодившим в капкан. И пусть обращённые в его сторону клинки лишь угрожающе сияли в рассветной заре, а из Столпов никто не ринулся в атаку, внутри вихрем взвилась иррациональная тревога. Иррациональная, потому что он ведь был своим. Всё ещё служил истребителям: взял в плен Третью Высшую — не только ради себя одного; связался с Узуем, дождался его… А Узуй привёл с собой почти всех Столпов. И Ренгоку никак не получалось убедить себя в том, что общий сбор объявили из-за Третьей Высшей Луны. Оружие было направлено не на демона, а на Столпа Пламени. Инстинкт самосохранения жёг изнутри, подстрекал к тому, чтобы обнажить отцовский клинок, дать отпор, не дать себя схватить. Однако Кёджуро не выдвинул лезвие из ножен ни на миллиметр, потому что хватать его никто не торопился, несмотря на очевидный недоброжелательный настрой. Тишина затянулась. Будто каждая из сторон ожидала, что первый шаг совершит другая, и когда Ренгоку почти решился озвучить свой первый вопрос — бесхитростное «Что происходит?», обращённое к другу и скрывающее под собой намного больше… «Что происходит? Почему ты смотришь на меня с таким разочарованием? Почему привёл их с собой? Почему вы все стоите передо мной с катанами наготове?» …Когда Кёджуро почти решился, слово взял совсем не тот, на чьём хмуром лице он пытался отыскать хоть какие-то крохи ответов на незаданные вопросы. Вопреки всем ожиданиям, заговорил Томиока. — Как тебе удалось схватить демона Высших Лун? Ренгоку оторвался от Узуя и перевёл взгляд на Столпа Воды. Тот казался невозмутимым, однако его тёмно-синий клинок был точно так же высвобожден, как и у остальных. Видимо, на сей раз никаких разногласий между Столпами не возникло и они всё тщательно обсудили, прежде чем явиться сюда. Об этом свидетельствовало в частности то, что даже Санеми проявил удивительную сдержанность, когда присоединился к вопросу Гию: — Или скажешь, уговорил его добровольно сдаться? — со злой насмешкой фыркнул он, зыркая в сторону старых ставень, закрывающих окна. Столп Ветра, как и его товарищи, ощущал присутствие Высшей Луны, так что его сомнения, равно как и вопрос Томиоки, были вполне закономерными. Вот только когда Ренгоку отправлял с вороном письмо Узую, подобные вещи он готовился обсуждать исключительно с ним одним. Не потому, что больше никому не доверял, а потому, что сам был тем, кто лишился доверия большинства. В то мгновение, как о его обращении стало известно. — Нет, мне помогли, — у Ренгоку не осталось иного выбора, кроме как сказать правду. По крайней мере, ту её часть, которая никак не навредит ни Тамаё с Юширо, ни Танджиро с Незуко. — Врач, к которому я обратился за помощью, дал мне специальное средство. Во время нашего сражения я его использовал, и сейчас демон наглухо заперт в своём сознании. — О каком враче идёт речь? — вмешалась Шинобу, голос её был спокоен и не выдавал ни нотки недоверия или осуждения, но Ренгоку знал, что обманываться этим не стоит. — И почему мы ничего не услышали о нём на Собрании? Кёджуро бросил мимолётный взгляд на Узуя, который наверняка уже поведал все мельчайшие подробности их совместного путешествия в Токио другим Столпам, раз они пришли сюда вместе. — Потому что я не вправе раскрывать его личность, — вымолвил он, а затем со всей искренностью добавил. — Простите. Но… — Что значит не вправе?! — терпению Санеми настал преждевременный конец. — Это чужая тайна, и не мне её разглашать. Но вы можете передать мои слова Ояката-сама. Если он знает, о ком идёт речь, тогда я готов поговорить об этом с ним и всё ему рассказать. Санеми, стоявший с самого края ряда, резко развернулся и уставился на товарищей с выражением кричащего возмущения. Никто, впрочем, его буйного настроя не перенял. Даже наоборот. — Хорошо, мы вас услышали, Ренгоку-сан, — ровный голос Шинобу вновь разрядил напряжённую тишину раннего утра. — Значит, вы схватили Третью Высшую, чтобы передать в плен Корпусу, верно? — Да, всё именно так. Я решил, что он станет ценным пленником и важным донором для ваших исследований. — Что ж, в таком случае, нам нужно подумать над тем, как переместить его в один из карцеров. Каким бы сильным ни было то средство, которое вы применили, у всего есть срок действия. Будет лучше, если к тому моменту, как он иссякнет, демон окажется надёжно заперт. Томиока молча кивнул и первым опустил клинок. Следом за ним точно так же поступили Обанай и Шинобу. Санеми, выплеснув бьющее через край негодование в смачном ругательстве, так резко саданул катаной вниз, что вспорол острием земляной ковёр. Узуй был единственным, кто не спешил. Ещё несколько мгновений он буравил Ренгоку взглядом, от которого всё внутри сжималось, но затем всё-таки поддался всеобщему решению. У Кёджуро от сердца отлегло. Но сильно не полегчало. И не полегчает, понял он, пока не удастся поговорить с другом и выяснить, что же стояло за его внезапным исчезновением и появлением в сопровождении целого отряда Столпов. К сожалению, разговор этот пришлось отложить на неизвестный срок. Когда Столп Пламени вернулся в хижину, чтобы проводить товарищей к пленнику, а заодно продемонстрировать, что тот действительно пока что не представляет опасности, он вдруг ощутил, как ему в шею, минуя пряди волос, остро впивается что-то обжигающе едкое. В глазах замельтешили тёмные пятна. Он всего-то и успел, что поднять руку, задевая ладонью тонкую трубочку из холодного металла, запутавшуюся в волосах, и ощутить, как его, теряющего равновесие, подхватывают чужие руки. Закружился калейдоскоп разноцветных глаз, принадлежащих склонившимся над ним Столпам. Веки, как и всё тело, налились мелко покалывающим свинцом и онемели. Последнее, что запомнил Ренгоку, прежде чем провалиться в чёрную бездну, это свои тщетные попытки схватиться за катану. И гнев, рождённый запоздалым пониманием, что происходит. Они задумали обезвредить его и убить Третью Высшую Луну, пока тот слаб и беззащитен.

***

Ему казалось, что всё начинает налаживаться. Боль, глубоко проникшая в сердце вместе с роковым выбором отца, всё ещё давала о себе знать, особенно когда он навещал могилу. Однако глаза больше не резало слезами, лишь тихо ныла старая зарубцевавшаяся рана. Время залечило, загладило, успокоило. Но не стёрло и не дало забыть. И ему казалось, что он… у него действительно получилось стать тем, кем отец так хотел его видеть. Честным человеком, начавшим жизнь с чистого листа. Он даже сумел обуздать свою агрессию и не затыкал пасти этим потявкивающим псам из соседнего додзё. Хотя поначалу очень хотелось и он рвался начистить рожи этим надменным мечникам, но Кейзо-сенсей с улыбкой останавливал его. Говорил, что те, кто громко лают, никогда не кусают. Сенсей оказался прав — лающие псы так и не совершили ни одного укуса. Они учинили нечто в разы страшнее. Поэтому ему стоило слушать не голос слишком благородного наставника, а свой внутренний. Ему стоило разобраться с этими ублюдками раньше. Самостоятельно. И пускай бы его потом судили, клеймили или казнили. Так он хотя бы распорядился своей жизнью как подобает — отдал бы её, никчёмную, взамен жизней любимых. Ведь правда была в том, что ни черта не наладилось. Он самолично не позволил этому случиться. Выпустил свою судьбу из рук и пустил на самотёк. И это привело к тому, что он лишился всего, не сдержал ни единого обещания. Все они оказались просто словами, брошенными на ветер. Написанными на оборотной стороне предсмертной записки отца. Вот, каким был чистый лист, с которого он пытался начать новую жизнь. Ренгоку сжал кулаки, чтобы не дать заполонившему его отчаянию выплеснуться наружу и свести себя с ума. Оно ещё пригодится, когда он обрушит весь свой гнев на трусливых мразей, что отравили колодец. Рычание мелкой вибрацией просочилось сквозь плотно стиснутые зубы. Он приоткрыл тяжелые опухшие веки, и окружающий мир принялся окутывать его своими грубыми красками. Землистый цвет прохладной тверди, в которую упиралась щека; растёкшиеся по полу грязно-оранжевые пятна света, в котором медленно плавали тени мелких листьев, покачивающихся где-то снаружи; вечерний полумрак, упирающийся в толстые прутья решётки, тянущиеся прямо к потолку. И никаких колодцев, никаких безвольных тел, которые он, роняя слёзы бессилия, прижимал к себе, не желая отпускать, никаких окровавленных трупов, усеявших коридоры. Только вонь. Едкая, вгрызающаяся в слизистые оболочки вонь, источник которой было совершенно невозможно определить, потому что её источало всё вокруг: земля, стены, потолок и даже решетка, за которой прямо на полу сидела, скрестив ноги, фигура. Едва открыв глаза, Ренгоку тут же сощурился, поморщился, спрятал лицо в согнутом локте. Но это мало спасало. — Вы поместили меня в карцер, — прохрипел он. Язык, который вслед за веками тоже как будто опух, ощущался во рту инородным. А ещё ему хотелось использовать совсем другое слово. Не поместили, а бросили. Швырнули. Однако он сдержался. Нельзя было позволять чужой ярости, проникшей в мысли с очередным витком воспоминаний демона, взять над собой верх. Это лишь усугубит его и так шаткое положение. Хотя куда уж шатче… Воспоминания — но уже собственные — становились всё явственнее. Последние воспоминания после того, как бывшие товарищи напали со спины. В тех воспоминаниях к лежащему у стены хижины демону осторожно, держа перед собой клинки, приближались Столпы Воды и Ветра. — И вы… убили Аказу? В этом омерзительном состоянии, когда организм то ли отходил от воздействия вещества, которым его накачали, то ли уже начал страдать от окутавших его испарений глициниевой рощи, в сердце которых обычно размещались карцеры, произнести имя демона оказалось куда проще, чем выговаривать его ранг. К сожалению, этим он забил ещё один гвоздь в крышку гроба доверия Столпов к нему. — Значит, это твой первый вопрос? — голос Узуя прозвучал незнакомо, вынуждая невольно поёжиться. — О Третьей Высшей Луне? — Да, — Кёджуро упёрся ладонями в землю и приподнялся, чтобы сесть. — Потому что он — мой единственный обратный путь к тому, чтобы стать человеком. Причём, путь не его одного, но ещё и Незуко, для которой госпожа Тамаё готовила лекарство в первую очередь. Однако об этом Ренгоку заикаться не стал. Он и так ополчил против себя всех, кого только можно. Приплетать сюда ещё и юных Камадо ему не позволяла совесть. — А тебе действительно этот путь нужен? — холодно поинтересовался Столп Звука. Ренгоку пересилил себя и вновь открыл глаза, которые тут же начало щипать. Узуй наполовину находился в тени. Слабые лучи закатного солнца, что проникали в помещение сквозь небольшое прямоугольное окно под потолком, падали на Столпа Звука, но лица не достигали. Кёджуро, впрочем, и так хорошо его видел. Очередное отвратительное напоминание о том, в кого он превращался. Тенген, правда, ни в каких напоминаниях не нуждался. Судя по тому, что он говорил и каким тоном, друг всё уже для себя решил. — Что? — тем не менее переспросил Кёджуро, до последнего надеясь, что ему это всё чудится, а каменное выражение лица друга было лишь маской, возникшей из-за неудачной игры тени. — Что слышал, — обрубил последнюю нить Узуй. — Скажи мне, что такого ты обрёл на вражеской стороне, отчего, находясь при своей памяти, при живом брате и при жертве отца, решил предать Корпус? И меня. Ренгоку было настолько дико слышать подобные обвинения, что на ум не приходило ни одного вразумительного ответа. Он только и мог, что сидеть с приоткрытым ртом и бестолково моргать, глядя на Узуя. На того, кто самолично проводил его в Токио, а затем отпустил. Да, не без толики сомнений, но отпустил ведь. Значит, что-то стряслось потом, после того, как они расстались. Значит, перевернула всё с ног на голову именно та ночь, которую он провёл у Тамаё-сан. — Где ты был на самом деле, Ренгоку? — Узуй опередил вопрос, который начал зарождаться на языке Столпа Пламени. — Я тебя не обманывал, — со всей серьёзностью произнёс тот, после чего поднялся на ноги и приблизился к решётке. — Я встретился с врачом, но провёл в его укрытии больше времени, чем рассчитывал. В условленное место я прибыл к полудню, но тебя там не нашёл. Неужели всё дело было в том, что Узуй его не дождался? Неужели его доверие к другу измéрилось несколькими часами ожидания при свете дня? Узуй тоже встал со своего места, однако шага навстречу не сделал. Просто не желал смотреть снизу вверх на собеседника. На того, в ком разуверился. На предателя. — На меня напал демон, — заявил он. — Вскоре после того, как мы попрощались, и прямо у портового склада, о котором я тебе сказал. Ошеломлённый, Кёджуро задумчиво нахмурился и взялся за один из вертикальных прутьев. Кожу начало въедливо жечь, и он тут же отнял руку. По внутренней части ладони вздулись уродливые волдыри. — Возможно, — Ренгоку перевёл взгляд на друга, делясь с ним единственным логичным объяснением произошедшему, — он искал в Токио того, к кому я обратился. Врач и его помощник, они в бегах, скрываются от… — он осёкся, опасаясь произносить роковое имя. — От других демонов. Тенген не выглядел убеждённым. Более того, чем дольше длилась эта беседа, тем больше крепло впечатление, что весь этот разговор был затеян не ради устранения недопонимания. Столп Звука словно искал всё новые и новые подтверждения своей версии о предательстве: — Этот демон знал каждую из моих техник. Все мои приёмы. Ренгоку на мгновение и правда усомнился в собственной здравости и принялся копаться в памяти. А вдруг он что-то упустил? Вдруг им просто воспользовались? Или он, сам того не осознавая, стал чьей-то марионеткой? Но нет. Никаких провалов в памяти, кроме того единственного, который навлекли на него Столпы, вырвав из его жизни почти целый день. Даже когда он пытался упасть в объятия сна в доме госпожи Тамаё, у него ничего не получилось, следовательно, ни её, ни Юширо обвинить было не в чем. — Я никому не рассказывал, — уверенно тряхнул головой Ренгоку, отгоняя прочь чувство вины, чей укол невольно испытал при мысли, что на самом деле это из-за него друг подвергся смертельной опасности. — Ни о тебе, ни о твоём стиле боя. Он прекрасно понимал — и прекрасно видел, — что его слова ничего не меняют. От этого было горько. До сегодняшнего дня Ренгоку старался не обращать внимание на перемены в отношении к нему со стороны товарищей по Корпусу, тем более что далеко не у всех эти перемены наступили резко. Аой, например, ограничилась лишь косыми взглядами и осторожностью в поведении. Шинобу проявила безэмоциональный интерес учёного. Убуяшики встретили его с хладнокровным спокойствием. А Узуй, Мицури и Сенджуро и вовсе его поддержали. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Доверие Узуя не выдержало испытания первым же неудачным совпадением. Рухнуло ли следом за ним доверие Мицури? А Сенджуро?.. Внутренности сковало льдом при мысли о том, что мог подумать младший брат, если ему сообщили о предательстве старшего. Но страх был не единственным чувством — рядом с ним активно разворачивало свои склизкие кольца кое-что ещё. Злость. Впрочем, её Ренгоку всё ещё старался подавлять, потому что она принадлежала не ему. Не могла ему принадлежать. Ему принадлежало другое — понимание, что ничего из этого могло и не случиться, расскажи он о Тамаё-сан сразу. Вот только никакой гарантии, что альтернативный путь привёл бы к лучшему исходу, не существовало. Всё-таки, демоны из Токио не искали встречи с Корпусом не из вредности. Кроме того, стоило лишь вспомнить, с каким трудом Столпы поверили в то, что Незуко не подчиняется Мудзану и способна преодолеть жажду крови. Нет, они не поверили — просто повиновались воле господина Убуяшики. Того самого, который, когда дело коснулось Ренгоку, не выразил ему той же поддержки, не поспешил давать добро на совместную службу с другим Столпом. Оно и понятно, Незуко за два года никого не тронула, а Ренгоку, чьё обращение ещё не завершилось, чуть родного брата не загрыз… — Никому не рассказывал, — эхом повторил Узуй, а затем хмыкнул, ни капли не стараясь скрыть предвзятости, в которой искрилось разочарование. — Тогда, может, расскажешь мне, как это ты так быстро вышел на Высшую Луну? Или, хочешь сказать, столкнулся с ним в Токио так же случайно, как и я с тем демоном? — Нет, — Ренгоку проигнорировал злую остроту, — наша встреча произошла не случайно. Демон почувствовал, что я жив, и пришёл сам. — Как удачно совпало. Именно в ночь, когда ты отправился к своему «врачу», а на меня напали. — Никакие мои слова не изменят твоих подозрений, — наконец, произнёс Ренгоку вслух то, о чём уже неоднократно успел сегодня подумать. — Но раз ты убеждён в своей правоте, ответь, зачем бы я тогда пытался связаться с тобой? Зачем бы пришёл прямо на один из перевалочных пунктов Корпуса? Да ещё и с демоном Высших Лун, который за себя постоять не в состоянии. — А вот на этот вопрос лучше ответь мне ты. В чём состоял план? — Узуй шагнул вперёд, опустил ладонь на одну из металлических перекладин и стиснул, подчёркивая разницу между собой и пленником. Яд глицинии, которым была обработана решётка, не причинял ему никакого вреда. — Зачем было врать про врача и устраивать спектакль с якобы поимкой Высшей Луны? Печать, которая его сдерживала, была создана демонической техникой. Кёджуро застыл. Рука почти дёрнулась к карману штанов, но и без проверки было понятно, что тот пуст, поэтому Столп Пламени не шелохнулся. — И в Токио ты встречался с демоном, Ренгоку, — между тем процедил Узуй, склоняясь ближе. — Да, — отрицать было бесполезно. — Но этот демон действительно врач. И он действительно в бегах. Узуй тяжело вздохнул и устало потёр свободной рукой переносицу. — Есть ещё что-нибудь, о чём ты не сообщил? — Я уже сказал — это не моя тайна, но я готов обсудить её с Ояката-сама, если он в неё посвящён. — А если нет, то будешь ждать, пока опять случится какое-нибудь дерьмо? Ренгоку промолчал. Насколько сильно ему хотелось поговорить с Узуем и остальными по душам и обсудить все подробности, настолько же велико было опасение, что его просто не поймут. «То, что мы не на стороне Кибуцуджи, не означает, что мы должны брататься с истребителями». Вот, что ответил Юширо, когда Столп Пламени поинтересовался у него, почему они, отвернувшись от прародителя, никогда не пытались связаться с Корпусом. Наверняка другие Столпы задались бы таким же вопросом. И наверняка подобный ответ не пришёлся бы им по душе, не добавил бы причин доверять незнакомым демонам. Прежнему Ренгоку Кёджуро такие слова тоже показались бы странными, потому что в его картине мира борьба с прародителем демонов была первостепенной. Нейтральной позиции в ней не существовало. Сейчас, однако, эта картина поплыла, а его самого выбросило куда-то за грань. Он словно начал понимать чуть больше. Видеть чуть шире. Видеть со стороны. С этой стороны открывался, увы, один-единственный вид — истребители как были, так и остались не готовы видеть в демонах союзников. С Незуко это было вынужденное принятие. С Ренгоку — почти что единогласное отсутствие веры в его способность себя контролировать, не говоря о шансе на спасение. Тамаё и Юширо не стали бы исключением. А подвергать опасности тех, кто всё ещё мог спасти его человечность, он не собирался. Как не собирался навлекать на Танджиро и его сестру лишних подозрений и добавлять им проблем. Узуй тоже молчал, и молчал он так долго, что последние угасающие краски заката растворились в наступивших сумерках, а на смену вечерним птицам пришли сверчки. — Знаешь, — произнёс Столп Звука, так и не дождавшись ответа, — я ведь до последнего хотел тебе верить. Игнорировал все странности, искал оправдания. Видимо, зря, но это на моей совести. А на твоей... чем бы всё ни закончилось, на твоей пусть навсегда останется та девушка по имени Коюки. Ренгоку вновь не нашёлся с ответом. Не признаваться же, что Коюки погибла задолго до его рождения и что узнал он об этом из воспоминаний, пробудившихся в нём вместе с демонической кровью. Нет, это навсегда отрежет ему путь из этой клетки. — Помойся, — бросил Узуй уже на полпути к выходу. — Чтобы хоть внешне на человека походить. В углу, где решётка сливалась с деревянной стеной, стояло ведро с водой. На самом краю лежало свёрнутое полотенце. Добрый жест, уж больно напоминавший последнюю трапезу смертника. Дверь, ведущая в длинный коридор полуподземных темниц, закрылась, и оставленный наедине с терзающими его мыслями Ренгоку приблизился к ведру. Сделано оно было из самого обычного дерева, в отличие от окружающих стен, и вода в нём, кажется, тоже была совершенно чистой, без каких-либо ядовитых примесей. Кёджуро опустился на корточки, сложил ладони, зачерпнул немного жидкой прохлады и поднёс к губам, желая сделать небольшой глоток. Во рту пересохло, в желудке было пусто, как в заброшенном колодце… Перед внутренним взором вспыхнул образ — тонкие струйки крови, тянущиеся из приоткрытого рта совсем ещё юной девушки; вспухшие, налитые фиолетовым вены на шее мужчины, что приходился ей отцом. Так и не коснувшись губ Ренгоку, вода тяжёлыми каплями полетела обратно в ведро. Кёджуро подурнело, и он плеснул несчастные остатки себе на лицо, принявшись растирать ладонями. Выходит, Тамаё-сан ошиблась. Смерть Третьей Высшей Луны не остановила кошмарный процесс и не обратила его вспять. Он всё ещё превращался в демона, а воспоминания того, кто поделился с ним своей кровью, по-прежнему одолевали его ничем не защищённый разум. Даже теперь, когда Аказа был мёртв, его память осталась с ним. Какая жалкая, смехотворная, нелепая история. — Какая душераздирающая история, — раздалось позади. Сердце подскочило от совершенно неправильной, противоестественной и чудовищной радости. Ренгоку отнял руки от лица и резко обернулся, словно рассчитывал, что хозяин этого голоса находится прямо за его спиной, а не за противоположной стеной, откуда слышался голос, сопровождаемый позвякиванием лениво ползущих по полу цепей. — Даже жалко этого добряка стало. До последнего верить тебе хотел. Я его, знаешь, в чём-то понимаю. Разница лишь в том, что обиды не держу. Из тебя получился прекрасный демон, Кёджуро.