The Demon that Blackened the Sun

— Что, теперь собираешься меня игнорировать? Демон в соседней камере передвигался абсолютно бесшумно, лишь тянущиеся за ним цепи выдавали его перемещения. — Мы же теперь на одной стороне. Смотри, оба за решёткой. А ты всё цепляешься за человеческие принципы. Ладно бы ещё за какие-то хорошие, так нет же, за грубость. Очень некрасиво, Кёджуро, очень. Аказа говорил медленно, с выразительным упором на слова, нацеленные задеть собеседника за живое и подтолкнуть к ответу. Могло показаться, что тон его серьёзен, но было слышно, как демон улыбается. Как издевается. Веселится. Хотя, казалось бы, ему в первую очередь должно было быть не до шуток. Карцеры Корпуса только со стороны казались ничем не примечательными сооружениями. Одноэтажные постройки с улицы выглядели как обыкновенные дома. Деревянные стены уходили на пол-этажа под землю, а на подвальном уровне даже имелись небольшие окошки — в каждой камере под потолком. Однако днём сквозь них проникал белый свет, не давая пленникам ни минуты покоя; стены были сделаны из глицинии, а её концентрированным ядом регулярно смазывали решётки так, что не прикоснуться без боли. Кандалы, в которые заковали Аказу, тоже были такими, и Ренгоку страшно было представить, каково было демону сейчас делать вид, что яд не вплавляется в кожу, не причиняет вреда и не ослабляет. Но и это ещё не всё. Под земляным полом, в котором, на первый взгляд, можно было безо всякого труда вырыть тоннель, протянулась целая корневая паутина глициниевой рощи, которая и окружала карцер. Выбраться отсюда было невозможно. Даже демонам, в чьих жилах текло больше всего крови Кибуцуджи. Хотя, может, именно в этом и было дело — чем теснее демон связан с прародителем, тем острее реакция на глицинию? Теория, которую пока что не удалось никому доказать наверняка, потому что история знала лишь один случай, когда в стены карцера попала Луна. Низшая, правда. Случилось это давно, ещё во времена, когда Столпом Пламени был дед Ренгоку. Тому демону выбраться так и не удалось, однако на Фуджикасане его переправлять не стали, решив, что новичкам он будет не по зубам. Демона уничтожили. Такая же участь ожидала и Аказу, когда Корпус получит от него всё, что нужно. Или если ничего получить так и не удастся. Мысль об этом вызывала не совсем те эмоции, которые Кёджуро, истребитель до мозга костей, должен был испытывать. И это было совершенно не то, что он планировал для Аказы, беря его в заложники. Впрочем, он понимал, что злиться на Тенгена было неправильно, учитывая, с чем его друг столкнулся. К сожалению, с каждым новым витком размышлений становилось всё труднее гасить вспыхивающие искры гнева. Ренгоку нахмурился и отжал посеревшее полотенце, которым закончил стирать грязные разводы с шеи и груди, а демон, между тем, всё не унимался: — Или, быть может, тебе всё-таки стало стыдно за то, как ты со мной поступил? Совесть проснулась? — А что с твоей совестью? — не удержавшись, рявкнул Ренгоку, скрученная ткань в его руках затрещала. Вздохнув, он ослабил хватку и прижал мокрое полотенце к животу. Он действительно не хотел никак реагировать на эти провокации. Знал, что вступать в разговор с Третьей Высшей Луной — заведомо провальное дело. Он должен был просто молча дождаться, пока его товарищи… Пока его товарищи что? Получат дальнейшие указания от Ояката-сама? Решат, избавляться от него или всё-таки дать шанс на исцеление? Или будут смотреть, как демоническая зараза дожирает его изнутри? Они больше не были товарищами. Узуй чётко дал это понять. Тогда почему он всё ещё на что-то надеялся? — Брось, Кёджуро, — цепи звякнули вновь, и стало ясно, что демону сковали ещё и руки. — Мы сражались. Наш бой был честным. То, что ты схлопотал себе дыру в груди — исключительно твой промах. — Я не об этом, — на порядок сдержаннее уточнил Столп, возвращая полотенце в воду. — А о чём? — удивление почудилось неподдельным. — Почему ты таким стал? Неужели тебе не стыдно? Перед самим собой или… Он очень не хотел давать демону понять, что знает о его прошлом. Стоило вспомнить неадекватную радость Аказы, когда он сорвал с Кёджуро повязку и увидел уродство, в которое превратился его восстановившийся глаз, как сразу же становилось тошно. От того, как он может себя повести, когда поймёт, насколько велико влияние его — а не Мудзана — крови на Ренгоку, становилось попросту жутко. — …или перед теми, кто был тебе дорог? — Ты что такое вообще несёшь? — удивление совершенно точно было неподдельным, в голосе Третьей Высшей сквозило потрясение. Однако не то, с которым обычно встречают обнажившееся прошлое, а то, с каким впервые общаются с умалишённым. Ренгоку ответил не сразу. Ему требовалось время, чтобы правильно подобрать слова, которые бы не звучали так, словно ему известно больше, чем должно было. Вода в ведре остужала не только тёплые ладони и кожу, с которой Ренгоку продолжал старательно стирать грязь, накопившуюся за несколько дождливых дней скитаний, но и беспорядочно мельтешившие в голове мысли, беспокойства и тревоги. Это помогало трезво взглянуть на чужое прошлое, которое по крупицам являлось к нему во снах, а иногда и наяву. Трезво и отстранённо. — У тебя ведь наверняка были дорогие тебе люди. Те, кто хотел лучшего для тебя. Он всё видел и успел понять, что в момент гибели своего наставника и Коюки, Аказа всё ещё был человеком. И когда шёл мстить за их смерть, он тоже всё ещё им был. Но убийцам он отомстил. Покончил со всем. Со всеми. Пусть Ренгоку такой путь был чужд, он — с очень далёкого берега — мог понять. А вот почему Аказа упивался своей демонической сущностью — нет. Почему продолжил кровопролитие среди тех, кто был совершенно непричастен? Обида на весь мир, что так несправедливо с ним обошёлся? Увы, воспоминания обрывались на утопленном в трупах додзё и никоим образом не давали понять, чего хотел человек, который стоял посреди учинённого им хаоса. Оставалось только гадать, что было дальше. О чём гадать не приходилось, так это о том, что когда-то Аказа нашёл в своей новой жизни — жизни с чистого листа — чистую радость. В нём зародилась надежда, он поверил в то, что сможет стать достойным человеком. Таким, каким его хотел видеть Кейзо-сенсей. Каким его хотела видеть Коюки. Каким его хотел видеть отец, который именно ради этого расстался со своей жизнью. Неужели чужие преступления, лишившие его любимых, могли настолько озлобить? Настолько, что он воспылал ненавистью ко всему человеческому роду. Вспомнился Санеми. И многие другие истребители, которых в Корпус привела месть и ненависть. В деталях их истории разнились, но сценарий был схож — какой-нибудь демон ломал их жизнь, в одночасье лишая всего, и они брали в руки оружие. У Аказы получилась та же самая ситуация, просто наоборот. Нет. Ренгоку вытаращился в пустоту перед собой, ужасаясь тому, куда его привёл поток рассуждений. Не та же самая. Демоны — зло. Чума, которая заражает тьмой любого, кого коснётся. Лишь единицам удаётся сохранить себя — госпожа Тамаё, Юширо и Незуко тому подтверждение. А люди… Люди пусть и не добро, однако они стремятся к свету, живут спокойными жизнями, любят, созидают, защищают. Ситуации не равнозначные, нет. Настал черёд Аказы молчать. Ренгоку очень не хотелось себе в этом признаваться, но ему было любопытно, подбирает ли демон слова так же тщательно, как и он, или же просто пытается оправиться от шока. Увы, ему так и не довелось этого узнать, равно как и не довелось услышать ответа. Дверь в конце коридора вновь отворилась. На сей раз по ступеням спускались двое. Лёгкая поступь Шинобу угадалась сразу, а вторым человеком мог быть как Обанай, так и Гию, но Кёджуро поставил на второй вариант. И не прогадал. Интересно, сколько Столпов находилось сейчас на территории карцера? К хижине вышли пятеро. Наверняка транспортировкой пленников занимались в том же составе. Остался ли Узуй?.. — Вы голодны, Ренгоку-сан? — Шинобу вернула его обратно в реальность. В то время, как её спутник, искоса взглянув в сторону Кёджуро, прошёл дальше по коридору, девушка остановилась напротив камеры. Правда, полностью поворачиваться не стала, что красноречиво намекало на одно — спустились они сюда не ради него. — Мы можем дать вам немного человеческой крови, раз обычная пища вас больше не насыщает, — добавила она, видя замешательство Ренгоку. Тот тут же замотал головой и попятился, прячась в глубь темницы. Наверняка это была проверка. Демонов сажают в карцеры не затем, чтобы потчевать и питать их силы. Цель была прямо противоположной — ослабить и довести до истощения. Но отказался Ренгоку далеко не только поэтому. Причина была той же, что и несколько ночей назад, когда госпожа Тамаё предложила ему утолить несмолкающий голод кровью из своих запасов. Как бы ни были плохи дела и насколько бы всё ни ухудшилось, Ренгоку Кёджуро никогда, никогда не возьмёт в рот ни капли человеческой крови, не говоря о чём-то более серьёзном. — Демон пришёл в себя, — между тем, доложил Гию, замерший у соседней камеры. — Да, и я вот очень голоден, — бодро откликнулся Аказа. Однако привычного звона цепей не последовало. Третья Высшая не приблизился к решётке ни на шаг. Понимал, что ничего хорошего от врагов ожидать не стоит, а потому лишь создавал видимость беззаботности. И, разумеется, ни на какую подачку не рассчитывал. Просто, видимо, не умел молчать. Либо хотел, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним. Так и случилось — оба Столпа пропустили его комментарий мимо ушей. Ренгоку проводил Шинобу взглядом, а когда та скрылась, какое-то время колебался. Ему было не по себе от того, что он не видел происходящее, хотя мог, если бы подошёл к решётке вплотную. Но вместе с тем он понимал, что излишнее любопытство скорее всего бросит на него ещё бóльшую тень. Его лучший друг, не говоря о всех остальных Столпах, усомнился в его преданности Корпусу, записал в предатели и допустил мысль, что Столп Пламени переметнулся на сторону врага. Любой проявленный интерес к демону в соседней камере мог быть легко расценён как неуместное беспокойство. Поэтому Ренгоку не шелохнулся, а вместо этого принялся молча слушать. — Не позорьтесь, — надменно хмыкнул Аказа через мгновение после того, как в воздухе что-то коротко просвистело, а затем глухо врезалось в деревянную поверхность стен. — Меня такой ерундой не взять. Попытались нейтрализовать с помощью отравленного дротика, как Ренгоку в той хижине? — Нам всего лишь нужна ваша кровь, — невозмутимо произнесла Шинобу. — И мы можем обойтись без лишних телодвижений, если вы добровольно ею поделитесь. — А потом что? Неужто меня отпустят? Ренгоку раздражало, что его воображение с неожиданной лёгкостью вырисовывало то, как розововолосый демон невинно вскидывает свои тонкие брови, а затем угрожающе скалится; как чуть склоняет голову набок и пытливо всматривается в собеседников, выискивая их слабые места. — Нет. — Тогда не поделюсь, — ответил демон, и Ренгоку представил, как тот безразлично пожимает плечами. — Разве что только… — перед его внутренним взором вновь возникла самодовольная, полная коварства ухмылка, которая так хорошо соответствовала звучащему голосу. — Эй, половинчатый. Как твоё имя? Тишина. Ничуть не расстроившись, Аказа тем не менее продолжил свою мысль: — Если выпустишь меня и мы сразимся как подобает, то в случае победы хоть всю кровь сливайте. Я, в отличие от вас, совсем не жадный. Шинобу и Гию прекрасно справлялись с тем, что не получалось у Ренгоку, — никаких трудностей в том, чтобы игнорировать подначки Третьей Высшей Луны, у них не возникло. Не став кормить своим вниманием демона, они просто оставили его дальше томиться в ядовитых оковах. На обратном пути Шинобу снова задержалась у камеры второго пленника. — Как вы собирались использовать его в качестве донора, Ренгоку-сан? У вас оставалась всего одна печать и, как видите, надолго её не хватило. От её спокойного голоса по спине поползли мурашки. Или это ночная прохлада полуподземельного помещения, наконец, начала проникать под кожу? Ничто из этого, впрочем, не было связано с теми искрами гнева, которые опять опасно закружились вокруг его мыслей. Кёджуро глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем заговорить: — В мой план не входило потерять целый день, проведя его без сознания, и затем очнуться в карцере. В мой план не входило ополчить против себя всех. Я был готов посвятить во все подробности происходящего единственного, кто в меня поверил. Тенгена. Но он больше не верит в меня и не верит мне. Пойти на риск и рассказать всё тому, кто — как ему казалось — был безоговорочно на его стороне, это одно. Раскрывать чужие тайны тем, кто заклеймил его предателем, несмотря на то, что он всё ещё может находиться под солнцем, всё ещё борется с голодом и не оказывает никакого сопротивления — совершенно другое. Доверие никогда не рушится только с одной стороны. Этот процесс — двусторонний. — Вы не ответили на мой вопрос, — Шинобу чуть склонила голову вперёд, глядя исподлобья. — Потому что мой ответ уже ничего не изменит и никак не поможет получить кровь. — Если в течение суток взять образец так и не удастся, Третья Высшая будет уничтожен. Нам нет смысла держать такого пленника в живых. Демон его уровня не выдаст никакую информацию о Кибуцуджи. — Вообще-то, — вновь послышалось из-за стены, — вы меня и не спрашивали. — Не выдаст правду, — подчёркнуто уточнила Шинобу, продолжая смотреть на Ренгоку и обращаясь вроде как к нему, однако слова эти очевидно предназначались и для ушей Аказы. — Даже если мы пойдём на уступки. — Смотря на какие! — никак не унимался демон. — За информацию о господине вам, конечно, предложить явно нечего, но мы можем и о Лунах поболтать. Шинобу замерла, словно всё тело одеревенело. Сердце в её груди забилось чаще. Впрочем, продлилось это не дольше нескольких мгновений, после чего девушка вернула самообладание. Её тонкая рука скользнула под хаори и извлекла аккуратно сложенный лист бумаги. — Письмо от Ояката-сама, — тихо произнесла она, опускаясь на корточки. Невесомая узорная ткань на плечах не поспевала за её движениями, цеплялась за воздух и из-за этого ещё больше походила на крылья бабочки, уставшей и поникшей. Столп Насекомого просунула ладонь сквозь прутья решётки и оставила послание от главы Корпуса на земле. Не стала подзывать Ренгоку, чтобы передать лично в руки. Как и господин Убуяшики вместо личной встречи предпочёл сухие слова на бумаге. Нет, Ренгоку видел в этих действиях логику. Понимал, чем руководствовались все и каждый. Простая предусмотрительность, всего лишь безопасность. Но это всё равно ранило. Уязвляло. Они столько времени провели вместе, не раз сражались плечом к плечу, а в нём не просто разочаровались — от него ожидали действий исподтишка. Будто он действительно мог натравить другого демона на лучшего друга, с которым провёл несколько последних дней в пути; переложить на плечи Третьей Высшей кровавую расправу над бывшими товарищами; или просто-напросто схватить и причинить боль хрупкой девушке, которая бы передала ему письмо. — Подумайте над тем, что вы можете мне предложить в обмен на информацию! — бросил Аказа вслед уходящим Столпам, пока Ренгоку приближался к бледному прямоугольнику на тёмном полу. Слова демона потонули в тишине, воцарившейся в подвале ещё до того, как дверь за Кочо и Томиокой закрылась. Однако без ответа они не остались. — Лучше делай, что тебе говорят, — бесцветно произнёс Ренгоку, поднимая письмо с пола. — А не то тебя убьют. Это была не пустая угроза. — А ты что же, переживаешь за меня, Кёджуро? — промурлыкал голос из-за стены. — Я вырвусь отсюда быстрее, чем любой из них успеет обнажить свой бесполезный клинок. — Нет, не вырвешься. Иначе бы уже это сделал. — Тебе не приходило в голову, что я просто пока не хочу? Блефует. Ренгоку слышал, как на его лодыжках и запястьях тихо шипит и безостановочно плавится кожа. Ни одному демону, особенно приближённому Кибуцуджи, не пришло бы в голову задерживаться в таком месте. С наступлением ночи — а это уже случилось — любой первым делом постарался бы вырваться. И уж тем более приближённому Кибуцуджи демону не пришло бы в голову распространяться о других приспешниках хозяина. Так что Аказа блефовал во всём и просто пытался продлить себе жизнь. — Зачем им понадобилась моя кровь? — между тем, спросил демон, когда молчание затянулось. Ренгоку плотно сжал губы и решил полностью сосредоточиться на письме. Он не обязан был отвечать… но обязан был как-то заставить демона согласиться на сотрудничество. А ещё обязан был подумать над тем, как выбраться отсюда, как связаться с госпожой Тамаё. Теперь было очевидно, она осталась его последней надеждой на спасение. — Даже если у меня кто-то и был, — внезапно сменил тему Аказа, возвращаясь к тому, на чём они остановились перед приходом Столпов, — это не имеет никакого значения. Их больше нет. А потому я должен думать только о себе и о том, кто есть сейчас. Например, сейчас у меня есть ты. — Нет, — холодно отрезал Кёджуро, прилагая все усилия, чтобы не смять края письма. — Нет и никогда не будет. — А кто есть у тебя? — Аказа его как не слышал. — Ради кого ты тут сидишь? Ради чего? Ренгоку вновь промолчал, но его разум охотно откликнулся, возродив из памяти образ отца, пожертвовавшего собой ради него, и напомнив о брате, который всё ещё был жив и — хотелось, чтобы это всё ещё было так — верил в него. — Ради чего ты продолжаешь что-то доказывать тем, кто тебя отверг?

***

Слова, аккуратно выведенные на шершавой бумаге, действительно казались сухими. Ни обращение к Столпу Пламени по имени, ни отсутствие каких-либо намёков на обвинение не делали их мягче, не усмиряли разочаровывающее расстройство, сколько раз Кёджуро ни перечитывал письмо. Текст был словно максимально выверен и тщательно обдуман. Вежливое сожаление о том, что ситуация сложилась для них всех таким пренеприятным образом, сменялось коротким рассказом о том, как господин Убуяшики узнал о существовании отвернувшегося от Кибуцуджи демона по имени Тамаё. Имя Танджиро в письме тоже присутствовало — полыхало ярким пятном почти в самом конце, заставляя Ренгоку всякий раз спотыкаться и сильнее хмурить брови. Господин Убуяшики завершал письмо надеждой на то, что Кёджуро останется верен своим принципам, приведшим его в Корпус, и поделится всей информацией, которой располагает. Ради их общей цели. Во благо их многовековой борьбы.

«…нашей многовековой борьбы, которой посвятили свои жизни твои предки».

Кисть — орудие ума. Так говорила матушка, когда обучала его грамоте и искусству каллиграфии. Орудие, которое может обернуться в умелых руках не менее острым оружием, чем клинок. Кёджуро сидел в углу, самом дальнем от решётки и стены, разделяющей его с Аказой. На письмо в своих руках он смотрел обоими глазами, и написанное причудливо преображалось: линии путались, символы плыли, переворачивались и двоились. Однако Ренгоку это совершенно не раздражало. Вернее, раздражало его совсем не это, а то, что искажённый текст казался более приближённым к реальности, чем отшлифованный и идеально составленный оригинал. Тоже старался запутать. Господин Убуяшики знал о Тамаё, он назвал её по имени, поэтому сомнений не было никаких. Глава верил в то, что сотрудничество с демоном-отступницей может быть Корпусу на руку, и писал, что уже долгое время пытается найти способ с ней связаться. А вот на этот счёт некоторые сомнения уже возникали. Не потому ли Ренгоку не составило большого труда ускользнуть из поместья Убуяшики после Собрания, что его просто-напросто отпустили? И не потому ли именно Узуй стал тем, кто за ним увязался, чтобы проследить и попытаться выведать? Нет, Тенген бы на такое не пошёл. В это Кёджуро отказывался верить даже сейчас, когда в его сознании расплодились мрачные подозрения, рождающие неприятные, но логичные вопросы. Если господин Убуяшики искал встречи с Тамаё-сан ради полезного сотрудничества и если догадывался, что Ренгоку собирается направиться к ней, почему он просто не поговорил с ним после Собрания? И если он знал или предполагал — из письма было неясно, — что Танджиро довелось с ней встретиться, то почему не обратился к нему? — Чего там тебе такого написали, что ты аж забыл, как дышать? — хриплый смешок разрезал густую тишину ночи. — Не твоего ума дело, — огрызнулся Ренгоку, измученный не только тягостными размышлениями и пропитанным глицинией воздухом, но и голодом, разъедающим пустой желудок. — Главное, — вздохнул Аказа в притворном сочувствии, — чтобы твоему уму было по зубам. Если от тебя друг отвернулся, думаешь, ваш глава даст тебе шанс? Кёджуро прикрыл слезящиеся от ядовитых испарений глаза. Пора было положить этому конец. Заткнуть это чудовище хоть как-то. — Я ещё не демон. Аказа ответил не сразу, словно переваривая эту информацию и соединяя все ниточки. Он уже должен был заметить неладное. То, что Кёджуро умудрился унести его довольно далеко от места их встречи, что неминуемо вело к выводу о передвижении при свете дня. То, что он по-прежнему так и не притронулся к человечине. И конечно же то, что Столпы мешкали вместо того, чтобы просто обезглавить. — Нет, Кёджуро, демон, — произнёс Третья Высшая, но тут же дал понять, что им руководило отнюдь не слепое упрямство и нежелание признать очевидное, а выводы, которые, как ни прискорбно было это признавать, успели поселиться и в голове самого Ренгоку. — Для них ты уже демон. И со мной они возиться не хотят именно по этой причине. Потому что считают, что твоя жизнь не стоит риска держать меня в живых долго. Потому что считают, что тебя не спасти. Но они ошибаются. Кёджуро аж оторвался от письма, резко поворачивая голову и упираясь взглядом в пустую стену. От Аказы он ожидал услышать что угодно, но только не это. Впрочем, не прошло и нескольких секунд, как туман абсурда развеялся, обнажая привычное уродство демонического мышления: — Тебя не нужно спасать. Это уже произошло. — Ты ничего не знаешь о моём спасении, — процедил Ренгоку, едва ли не рыча. Раздался трескучий шорох, и бумажные уголки впились в мягкую часть ладони и согнутые пальцы. В нос вдруг несильно ударил странный запах, которому здесь неоткуда было взяться. Горящая бумага. Столп разжал кулак, освобождая смятое письмо, и увидел, как по нему расползаются чёрные пятна, мерцающие оранжевым по краям. Тонкие струйки дыма неровными спиралями тянулись вверх. Медленно тлеющие бумажные останки полетели наземь, когда Кёджуро опустил безвольно обмякшую руку на колено. Очередная насмешка судьбы выбивала последнюю почву из-под ног. Это пламя совершенно точно не принадлежало его отцу. — Может, мы во многом не сходимся во взглядах, — тем временем продолжил гнуть своё Третья Высшая, — но есть у нас кое-что общее. Над нами обоими стоит кто-то, для кого мы — просто инструменты в их собственной игре. Ренгоку рывком поднялся на ноги и в несколько широких шагов преодолел расстояние до решётки. — Прекрати рыться в моей голове! — он вцепился в вертикальный брус, но обжигающая боль не угомонила, а лишь сильнее распалила ярость. — Меня уже тошнит от тебя и твоего голоса. Ты вообще сам себя слышишь? Отдаёшь себе отчёт в том, что говоришь? — Прекрасно отдаю. — Тогда в чём смысл, скажи мне, убеждать меня в том, что на твоей стороне лучше, что быть демоном лучше? — он крепче стиснул решётку, срываясь на рычание. — Какой смысл, когда ты сам говоришь, что везде одинаково! — Общее не значит одинаковое. Разница в том, что тот, кто стоит надо мной, не пудрит своим приспешникам мозги великими целями. Мы исполняем приказы, но в остальное время спокойно наслаждаемся своей жизнью. — Жизнью убийц, — выплюнул Кёджуро, наконец отнимая ладонь. Расплавившаяся, покрывшаяся лопнувшими волдырями кожа липко цеплялась за железную поверхность решётки. — Будто среди людей таких нет. — Среди людей такие лишь некоторые. Среди демонов — все. — И, прежде чем Аказа успел вновь что-то возразить, Ренгоку добавил. — То, что твоя семья погибла из-за людской злобы, не оправдывает твою ненависть к человеческому роду. — Что?.. — Ты думаешь, что, получив могущество демона, возвысился и стал сильнее, но правда в том, что так ты лишь пал ниже всех них вместе взятых. — Ты там от глицинии бредить что ли начал? Или это какие-то жалкие попытки ткнуть пальцем в небо? — Я… — Ренгоку осёкся. Воздух, наполнивший его лёгкие мгновением ранее, беззвучно вытек обратно на выдохе. С большим запозданием родилась догадка, которая прежде ему совершенно не приходила в голову из-за того, что уж больно уверенно Аказа выражал свою ненависть к слабакам. Уж слишком яро презирал человечность. И в тот же самый миг, как на Ренгоку снизошло озарение, догадка его подтвердилась: — Бросай-ка свои дешёвые трюки. Тебе неоткуда знать, что там с моей семьёй случилось и была ли она вообще, если даже я сам этого не знаю.

***

Шинобу к ним больше не спускалась. Видимо, от внимания Гию не укрылась её реакция на слова Аказы о других Лунах, и теперь Столп Воды приходил один. От греха подальше. В первый свой визит Томиока принёс Ренгоку письменный набор и, пока Столп Пламени был занят ответным письмом, стойко выносил издевательские приставания Третьей Высшей. На каждый из вопросов — о крови, о Мудзане, о других Высших Лунах — Аказа неизменно предлагал сразиться или сыпал встречными вопросами, интересуясь выгодами для себя. Это очень отвлекало, но письмо для господина Убуяшики в любом случае не получилось бы длинным. Ренгоку не умел растекаться мыслями по древу там, где много не скажешь.

«Благодарю за ваше письмо! К сожалению, оно лишь породило больше вопросов, и, боюсь, чужие тайны — это не то, что я могу излагать в переписке, которую, кроме нас, может прочитать любой».

Томиока приходил с интервалом в час или два, предлагал Кёджуро кровь и задавал Аказе ряд одинаковых вопросов. К совету, который Ренгоку дал Третьей Высшей ранее, тот не прислушался, а потому Столп Воды каждый раз уходил ни с чем. Светало. Аказа предлагал ему свою плоть. «Эй, не смей там засыпать», — то и дело звал его демон, который наверняка слышал и гулкий рёв бездны, в которую превратился желудок Кёджуро, и то, как его мельтешения по камере сменялись периодами внезапного затишья. А Кёджуро, в свою очередь, думал, хотя скорее надеялся, что, быть может, именно сон станет тем самым выходом из этого тупика. Вдруг он окажется таким же глубоким, какой сморил однажды Незуко. Юный Камадо рассказывал, что в самом начале после обращения его сестра беспробудно спала на протяжении долгих месяцев. Солнечные лучи, проникавшие в полумрак подвалов сквозь окна восточных камер, пересекались с более слабыми и рассеянными лучами, падающими из окон камер с противоположной стороны. Один из таких спалил до-чёрного-тла оторванную по локоть полосатую руку, которую Аказа, гремя неудобными цепями, всё-таки пропихнул сквозь решётку и швырнул к прутьям соседней. Возможно, демон рассчитывал, что вид свежей плоти и запах горячей крови, пусть и не человеческой, разрушит последний оплот выдержки Столпа, и тот поддастся искушению. Солнце оказалось быстрее. Солнце всегда одерживало победу. Свет всегда прогонял тьму. Таким должен был быть порядок. Так всё и случится, когда Ренгоку проснётся. В полудрёме Кёджуро услышал где-то над головой знакомый перезвон колокольчиков, но веки его были уже слишком тяжёлыми, чтобы придать этому значение, а разум слишком жаждал хотя бы кратковременного умиротворения. Хотя бы немного забытия и свободы от тягот, что сводили его с ума с каждым днём всё сильнее. Колокольчики зазвенели вновь — может, это наконец пришёл долгожданный сон. Может, когда он откроет глаза в следующий раз, то окажется в своей комнате, на своём футоне. Шинджуро, как обычно, будет прятаться от них с Сенджуро у себя, но они всё равно приготовят ему завтрак. А может быть, когда он откроет глаза, то новый день встретит его тренировкой с отцом, после которой нужно будет бежать к матушке. На очередной урок каллиграфии.