The Demon that Blackened the Sun

Кёджуро думал, сон поможет ему справиться с голодом, однако добился он лишь ощущения утекающего времени. Оно лилось сквозь пальцы, будто вода. Или сыпалось? Прохладными звонкими монетами, которые заканчивались быстрее, чем он успевал их добывать. Выуживать из чужих карманов, срезать кошельки с поясов, сметать прямо с прилавков, пока никто не видел. Но видел отец. Всегда видел. По очередным запёкшимся кровоподтёкам, о происхождении которых приходилось либо упрямо отмалчиваться, либо врать с три короба. И по новым татуировкам, которые было не скрыть никакой ложью и не умолчать никаким упрямством. — Моя жизнь не стоит загубленной твоей, — сказал отец, вытирая губы грязным платком; кровь на нём давно въелась в ткань, а ржавые пятна не вымывали даже многочисленные стирки. — Нет, — Кёджуро угрюмо мотнул головой и вытянул покрытые ссадинами руки вперёд, поближе к пляшущим в очаге язычкам пламени, крошечным и чёрным. — Это всё болезнь. Она всё пожирает. Твоё здоровье. И наше время. — Наше время, — раздался новый голос, более низкий и волевой, — должно стать твоим. И Сенджуро. Только это важно. Кёджуро вновь посмотрел в сторону футона, где ещё мгновения назад находился, задыхаясь глубоким кашлем, черноволосый мужчина с залысинами на висках. Теперь на смятых простынях, со сбитым у ног одеялом, сидел и смотрел на него совсем другой человек. Другой, но такой же родной. Вспышка в очаге озарила полумрак комнаты оранжевым всполохом — это сквозь чёрное пламя пробился и отразился в глазах Шинджуро яркий огонёк. Кёджуро ощутил, как кончики его пальцев начали быстро нагреваться, однако оторвать взгляда от отца так и не смог. Вес исчезающего времени давил на него жаром огня, заканчивающимися монетами, утекающей водой… или чем-то, похожим на воду. Какой-то тёплой жидкостью. Горячей, обжигающей, как пламя в очаге. Только красной. Кёджуро с удивительной лёгкостью распознал её цвет, несмотря на то, что всё вокруг вдруг окутала кромешная тьма. Каким-то невероятным образом он этот цвет слышал. Чувствовал его запах. Рот наполнился слюной быстрее, чем понимание сложилось в его сознании во вполне конкретное слово. Кровь. Ведомый инстинктом, он оттолкнулся от грубой поверхности, приподнимаясь на локтях, и открыл глаза. Окружающая тьма быстро обрела очертания: неровные линии мрачных сводов пещеры, трещины, каменные наросты… и сгорбившаяся фигура, сидевшая на полу в каком-то жалком метре от него. Издалека слышалось — словно из другого мира — пение птиц и беззаботный танец ветра, путавшегося в зелёных кронах. С той же стороны по изломам неотёсанных стен тянулся рассеянный свет. Однако Ренгоку и без него всё прекрасно разглядел: короткие взъерошенные волосы, тёмно-синие полосы, ползущие по серой коже и огибающие мышцы, ядовитое пламя в ярко-жёлтых глазах. И кровь. Обволакивающая чернильные пальцы, струящаяся вниз к локтям, омывающая обнажённые клыки, стекающая по подбородку и капающая обратно в раскрытую грудную клетку мертвеца, лежащего перед демоном. Между демоном и Столпом. Третья Высшая Луна сидел в паре шагов и совершенно обыденно пожирал свою добычу — молодого мужчину не старше самого Ренгоку. Впрочем, смерть опустошила его взгляд и обескровила лицо, поэтому судить о возрасте было сложно. Зато по одежде было понятно, что похитили его прямо из постели. Кёджуро не успел додумать эту мысль. Не успел он и проникнуться состраданием к участи несчастного и гневом к дьявольскому отродью, что сначала убил человека, а теперь набивал им своё брюхо. Он даже толком не сумел осмыслить, как очутился здесь, почему они больше не в клетках карцера и что стало со Столпами Воды и Насекомого. Уши заложило, глаза застелило, дыхательные пути ошпарило головокружительным ароматом, который прокатился вниз, прямо в желудок, рождая в нём нестерпимую жажду. Кёджуро был в одном ударе сердца от того, чтобы кинуться вперёд, преодолеть разделяющее его с чужой добычей расстояние и запустить пальцы в распотрошённое нутро — жаркое, свежее, влажное. Горло сжало предвкушением. Неведомая сила толкнула вперёд. Впрочем, краем сознания Кёджуро понимал, что и в помине никакой неведомой силы не существовало. Это всё он. Он и проснувшийся вместе с ним голод, возросший во сто крат. Но, может, именно благодаря своему сознанию — и сохранившимся в нём остаткам здравости и трезвости — он в последний момент сдержался. Зажмурился, закрыл нос согнутым локтём и, ревя, словно раненый зверь, шарахнулся в сторону. Почти что вслепую. Куда угодно, лишь бы подальше от распластанного по полу трупа. Очередной инстинкт, но на сей раз человеческий, заставил его устремиться к свету. На свет, на свет, на свет. К спасению или погибели — сейчас это не имело никакого значения. Если его губ коснётся человеческая кровь, он пропал. Нельзя было этого допустить. Кёджуро задержал дыхание, но то сладко-металлическое, чем он уже успел надышаться, намертво прилипло к нёбу и языку, расползлось по всему телу изнутри. Раздразнило. Грохочущее в груди сердце сливалось с гулким эхом стучащих по каменному полу подошв, почти что заглушало тихий шорох шагов, молниеносно последовавших за ним по пятам. Впереди уже маячил слепящий круг дневного света, когда сильные руки обхватили его со спины, оставляя на истребительской форме багровые пятна, и дёрнули назад. Потащили обратно, во тьму пещеры. — О, нет-нет, Кёджуро, — слова давались Третьей Высшей с трудом, потому что Ренгоку так просто не сдался и неистово забился в его хищнических объятиях. — Там день в самом разгаре. Куда это ты собрался? Послышался треск швов и рвущейся ткани. Где-то под рёбрами натянулась и разошлась сдавленная загребущими пальцами кожа, но страх оказаться рядом с человеческим телом, тонущим в луже крови, был куда ярче боли. Поэтому Кёджуро отчаянно продолжил вырываться из лап крепко стискивающего его чудовища. Чудовища, которое уже успело подкрепиться, но даже без этого было на порядок сильнее оголодавшего недодемона. Погружённая в полумрак пещера перевернулась — Аказа повалил Ренгоку лицом в каменный пол. Шершавая прохлада ободрала щёку, и только благодаря тому, что мужчина успел повернуть голову, нос остался целым. Демон навалился сверху, пригвоздил, как дикое животное свою добычу, и свободной рукой сгрёб длинные волосы на затылке, грубо оттягивая на себя: — Не хочешь есть человечину? — процедил Аказа, склонившись к самому уху Кёджуро, чтобы тот за собственным рычанием и тяжёлым дыханием смог его услышать. — Так не ешь. — Он резко потянул за волосы ещё раз. — Мне больше достанется. Кёджуро почти поверил, что бредит, однако Аказа, несмотря на то, что получил над ним практически полную власть, в самом деле не спешил уволакивать его к трупу и кормить насильно. Вместо этого он поступил иначе. Рывок — мир в слезящихся глазах вновь перевернулся, лопатки впечатались в пол, ноги придавило весом усевшегося на них демона, который нагнулся к Кёджуро, схватил его за грудки и дёрнул на себя, заставляя сесть. — Давай, — выдохнул Аказа, ловко обхватывая ошалевшего Столпа ногами, одну руку кладя ему на затылок, а второй отворачивая край лилового жилета в сторону. — Ты уже знаешь, что делать. Ренгоку знал. Он должен был сбросить с себя этого людоеда и снова попробовать сбежать из пещеры. А если не получится — выволочь Третью Высшую за собой под солнце. Но ещё Ренгоку знал, что у него не получится. Не теперь, когда это набравшееся сил отродье вцепилось в него как клещ. И не когда и без того ослабшая воля с каждой секундой всё больше растворялась в воздухе, пропитанном будоражащим запахом человеческой крови. С покрытых слюной губ сорвался надрывный всхлип. Это было самое настоящее поражение. Позор. Унижение. Но лучше сдаться в такой битве, чем проиграть в войне против растущей внутри демонической заразы. Судорожно схватившись за Аказу, Кёджуро подался вперёд и вонзил зубы в основание его шеи, в её плавный переход в плечо. Брызнула и полилась в рот горячая жидкость, языка коснулось упругое мясо. Точно так же, как и на том побережье недалеко от порта, он уже на первом глотке, на первом непрожёванном куске, заскользившем вниз по пищеводу, ощутил дурманящую и одновременно с этим окрыляющую силу, которая принялась разливаться по всем конечностям. Правда, в прошлый раз Аказа был единственным источником этой силы. Сейчас же его плоть, которую Кёджуро хаотично вырывал зубами, кажется, только сильнее обострила тягу к другой. Той, которую бросили и забыли в глубине пещеры. Не раз и не два Ренгоку в пьяном помутнении пытался оттолкнуть от себя Третью Высшую и броситься туда, где стыло человеческое тело, но ему всегда не давали. Хватка Аказы была железной. А его упрямое нежелание спускать Ренгоку с поводка — неожиданным. Демон ловко уклонялся, когда Кёджуро жадно тянулся к его испачканным человеческой кровью губам, не давал ему добраться до своих омытых ею рук и настойчиво давил ладонью на затылок, прижимая к рваным ранам, которые усеяли правую часть его корпуса. Постепенно наступала сытость, а разум начал проясняться, однако Ренгоку не спешил отстраняться, так и сидел, то и дело окунаясь в жаркую влагу вскрытой плоти, собирая языком багровые ручьи, выгрызая кусок за куском, сдирая с костей мясо шматами. Чтобы наверняка. Чтобы, когда он наконец разорвёт эту порочную связь, очередной приступ не овладел им. Движения его стали более размеренными, дыхание немного выровнялось, он вспомнил, каково это — жевать. И хотя ужас происходящего обретал всё большую чёткость, Ренгоку успокаивал себя мыслью, что из всех зол это — наименьшее. Демоническое мясо, в отличие от обычной еды, хорошо насыщало. От него не воротило, как от животного. Оно не было запретным, как человеческое. Аказа, должно быть, тоже уловил перемену в поведении Столпа. Заметно расслабившись, он зарылся пальцами в волосы на затылке Ренгоку, провёл вниз, затем вверх, будто гладя, и, кажется, собрался что-то сказать. Кёджуро не позволил. Их поза — преступная и непристойная, с какой стороны ни посмотри. Демон не должен сидеть на истребителе, истребитель не должен жаться к демону, не говоря о том, чтобы в буквальном смысле поедать его. Наверняка Аказа готовился выдать что-нибудь глумливое, прикрытое приторной заботой. Спешно проглотив сочащийся кровью кусок, Кёджуро прохрипел: — Почему… Почему ты удержал меня? Смешок, граничащий с возмущением, слетел с губ Третьей Высшей и запутался где-то в чёлке Ренгоку. — А вдруг бы тебя там солнце испепелило? — Нет. Почему ты удержал меня, когда я хотел броситься на… — Кёджуро мазнул взглядом поверх плеча сидящего на нём демона. Тёмная фигура в глубине пещеры так никуда и не делась. — На него. — Это моя добыча, — Аказа растянул губы в улыбке, обнажая белые клыки, на которых всё ещё виднелись кровавые разводы. Ренгоку тут же поспешил опустить голову и зарыться носом в зияющую рану на полосатой груди, цепляя зубами болтающийся на лоскуте кожи ошмёток. Демон легонько похлопал его по спине. — Кёджуро, ты спал настолько глубоко, что не услышал ни того, как я разнёс вашу жалкую тюрьму из глицинии, ни того, как твои дружки пытались нас с тобой поймать и прикончить. Слова были произнесены мягко, почти певуче, но Ренгоку они прошибли насквозь, словно ударившая посреди безоблачного дня молния. Мужчина резко вскинулся, вперившись в Аказу. В глазах демона плясали весёлые искорки, однако томить он не стал. — Не переживай, — лениво растягивая слова, добавил он. — Живы они. По крайней мере, были, когда я видел их в последний раз. Им очень повезло, что куда важнее для меня был живой ты, чем мёртвые они. Так что мы сбежали, а затем мне надо было тебя как-то будить, и вот… Я всего лишь совместил приятное для себя с полезным для тебя. Запихивать человечину тебе в глотку в мои планы не входило. Однажды, когда примешь себя, сам решишься на этот шаг. Очень хочу на это посмотреть. Ренгоку аж перекосило от отвращения. Какое благородство со стороны того, кто влил в него свою кровь, чтобы обратить насильно. Впрочем, он оставил этот комментарий при себе. Вместо этого просто молча запустил пальцы в разгрызанную плоть и, задевая твёрдые кости рёбер, принялся отрывать. Хотелось убедиться, что ни один отголосок былого голода больше не даст о себе знать. Хотя бы в ближайшее время. Увы, поесть в тишине не получилось. То ли вдохновлённый пусть и коротким, но всё же разговором, который между ними сейчас состоялся и в ходе которого Ренгоку даже не сбросил его с себя, то ли желая всё-таки озвучить свою раннюю мысль, Аказа заговорил вновь. Негромко, словно рассуждая вслух, не более: — Знаешь, я ведь его сразу убил, пока он ещё спал. Так что он не чувствовал боли, когда я его ел. А вот ты, Кёджуро, ты ешь меня живьём. На мгновение-другое Ренгоку прикрыл глаза, не переставая жевать и выжимать все соки из плоти на своих зубах. Он уже знал, к чему демон клонит, и был заранее готов воспринять эту идею в штыки. Вот только почему-то на Аказу он при этом так и не смог нормально посмотреть, а тот, между тем, продолжил, подтверждая все догадки: — Регенерация потом, конечно, своё дело сделает, да и я готов ради тебя потерпеть, но боль… Без неё никак. Как и любое другое живое существо, я всё чувствую. Так в чём же разница, м, скажи? Почему одним живым существам ты готов причинять боль, а другим нет? — Разница в том, — глухо отозвался Ренгоку после того, как языком протолкнул в горло до омерзительного вкусную плоть, — что ты — чудовище. Убийца. Затрясшийся от еле сдерживаемого смеха Аказа заелозил на его бёдрах, устраиваясь поудобнее. — Кёджуро, Кёджуро… — проворковал он ласковым голосом, в котором сквозил ужасно раздражающий менторский тон. — Среди людей есть чудовища куда страшнее нас с тобой. Может, будешь есть их? Уверяю, найти какого-нибудь убийцу или насильника не составит труда. Или что, даже к ним не притронешься? Священна лишь человеческая жизнь, и неважно, какому отбросу принадлежит? Ренгоку ничего не ответил. Это был изначально тупиковый путь. Дорога в ловушку, сплетённую из неразрешимых парадоксов слишком большого мира, в котором не существовало только чёрного и белого. Что бы он ни сказал Аказе, чем бы ни парировал, демон всё перевернёт с ног на голову, всё окрасит в серое. Чтобы потом утянуть в чёрное. Этого Кёджуро допустить не мог. Он был прекрасно осведомлён о разных гранях человеческой натуры. Сам сталкивался с ними не раз. И ни одна из них так и не повлияла на его твёрдую позицию исполнять свой долг и служить щитом от чумы, которую сеяли своим существованием демоны. — Но если это так… — всё не унимался Аказа. А Кёджуро всё никак не мог оторваться от пустого созерцания медленно затягивающихся на бессмертном теле ран. Словно демон, зная, что он смотрит, намеренно устраивал это представление. Зачем-то. Чтобы лишний раз подчеркнуть, что не является ходячим мертвецом? Как он не понимал, что столь стремительное исцеление подобных увечий, наоборот, лишь сильнее отдаляло его от нормальности, заложенной природой? — …Если ты так упорно стоишь на страже человечества и питаешь такую ненависть к демонам, — голос Третьей Высшей сделался вкрадчивым, — что же ты не покончил с собой, м? Или всё-таки чьи-то жизни ценнее вне зависимости от того, какая кровь течёт по жилам? — Я хотел, — твёрдо заявил Ренгоку, наконец выпрямляясь и обращая всё своё внимание на Аказу. Маска наигранной беззаботности мигом слетела с исчерченного полосами лица. Демон замер, будто не веря услышанному, а затем настороженно нахмурился. Приготовился. Его руки и ноги, которыми он по-прежнему обхватывал Столпа, одеревенели, словно он ожидал, что в любой момент Кёджуро вдруг попытается совершить самоубийство, и задался целью помешать этому любой ценой. — Однако тем, что жив, я обязан своему отцу, — продолжил Ренгоку, забыв, как моргать. Он соврал. Реальность отличалась своей уродливостью — выжил он как раз потому, что в его организм попала проклятая кровь. Родительской жертве, однако, он был обязан своим спасением. Без неё он бы превратился в монстра. Скоропостижно, окончательно и бесповоротно. И всё же сейчас Кёджуро очень хотелось, чтобы Аказа поверил в эту ложь. Хотелось сбить с него спесивое самодовольство. К сожалению, либо самодовольство Третьей Высшей слишком глубоко пустило в нём корни, либо правда была настолько очевидна и логична, что ничем её было не прикрыть. — Это моя кровь, — зло прошипел демон, наклоняясь ближе. — Это я тебя спас! — Его рука взмыла вверх, синие пальцы схватили Кёджуро, который даже не дёрнулся, за нижнюю челюсть и яростно сжали. — Посмотри на себя! Твой глаз… Ренгоку спокойно взял Аказу за запястье и рывком отцепил от себя. — Ты меня убил, — холодно отрезал он. — Сейчас в моих жилах течёт пламя Ренгоку Шинджуро. С каждым новым словом голос его всё креп, наполняясь гордостью. Горькой, но непоколебимой. — Благодаря ему я всё ещё остаюсь собой. Всё ещё могу находиться под солнцем и бороться. В который раз за сегодня тесный мир пещеры перевернулся. Вот только теперь не для Кёджуро — для Аказы. И отнюдь не потому, что отведавший плоти Высшей Луны Столп внезапно превзошёл своего врага в силе. Он сумел сбросить с себя демона и уложить его на лопатки потому, что тот ему это позволил. Ренгоку не знал, какой подвох за этим скрывался, но сейчас не стал сильно вдумываться. Ему нужно было на свежий воздух. Ему нужно было побыть наедине со своими мыслями и понять, что теперь делать. Побег из карцера Корпуса ничем хорошим для него обернуться не мог — даже не стоило надеяться на обратное. Отныне среди Столпов у него совершенно точно не осталось соратников. Но это не означало, что путь назад к нормальной жизни для него был заказан. На четвереньках, Ренгоку слез с Аказы и поднялся на ноги. Демон не сдвинулся с места, лишь запрокинул голову, провожая горящим взглядом фигуру, направившуюся к выходу из пещеры. Неизвестно, что творилось у Третьей Высшей на уме в этот момент, однако, по всей видимости, он расценил действия Столпа по-своему. Решил, что тот собирается уйти насовсем. И, понимая, что до заката было ещё очень долго и что никакой грубой силой он упрямого Ренгоку не сдержит, осмелился на единственное, что могло его остановить: — Эй, Кёджуро!.. — прокатилось по пещере. — Тебе вроде как моя кровь была нужна?