The Demon that Blackened the Sun

Ренгоку всегда был человеком слова. Увы, слово не всегда давалось человеку легко. Порой требовалось чуть больше времени. Иногда — чуть больше везения. Или и того, и другого. Сегодня ни то, ни другое благоволить Кёджуро не спешило, сколько бы усилий он ни прилагал, как бы ни старался. Пока первые лучи солнца не растеклись над городом, в предрассветных сумерках, окутавших железнодорожную станцию, Столп Пламени под насмешливым взглядом голубых глаз принялся воплощать в жизнь категоричное заявление, которым он только что осадил демона. «Нужную сумму мы заработаем». Им необходимо было добыть как минимум сорок сен — именно столько стоили два самых дешёвых билета до Токио. И, пожалуй, впервые за всё время с тех пор, как Кёджуро узнал о своём медленном обращении, он с облегчением думал о том, что больше нет потребности ни в обычной еде, ни во сне. Если до вечера не удастся собрать деньги, можно будет найти работу на ночь — например, разгружать вагоны; а затем поработать ещё и днём, чтобы продолжить путь следующим вечером. К сожалению, тому, кто всю жизнь не знал материальной нужды и был обеспечен деньгами, найти работу в кратчайшие сроки оказалось не так-то просто. А если быть точнее, хватка спустившей его с небес на землю реальности оказалась куда жёстче. В помощи никто не нуждался. Потому что деньги были нужны всем, а делиться заработком не хотелось. — Жди здесь, — наказал Ренгоку, сверху вниз глядя на Аказу, усевшегося на деревянную скамью. — Я разберусь со всем один и вернусь к вечеру. Только что он потерпел своё первое поражение за сегодня. Ни женщины за прилавком с бенто, ни хозяин привокзальной раменной не согласились взять временных помощников. Даже на полставки. Так что пришлось пойти на крайность, на риск. Оставить демона на вокзале, в стенах небольшого помещения, выделенного под зал ожидания, а самому отправиться пытать счастья в городе. — Удачи, Кёджуро, — пожелал Аказа, но его насмешливый тон прямо противоречил смыслу слов. Слов, которые нисколько не помогли. Ренгоку побывал на рынке, обошёл несколько гостевых домов, включая один публичный, останавливал фермеров, которые изредка встречались ему на пути, — всё без толку. Окидывая недоверчивым взглядом мужчину в рваных одеждах и с перевязанным глазом, люди качали головами и возвращались к своим делам. А по мере того, как над городом всё выше поднималось солнце, к потрёпанному виду Кёджуро добавилась и разрастающаяся по открытым участкам кожи сыпь, зудящая, пузырящаяся, кровоточащая и отталкивающая всех тех, кто при других обстоятельствах мог хотя бы подумать чуть дольше, а то и вовсе дать шанс несчастному бродяге. Его игнорировали, от него, как от чумного, шарахались, он даже успел отхватить несколько смачных ругательств и угроз, в ответ на которые оставалось лишь смиренно поклониться и ретироваться. Это… расстраивало и удручало, однако ни на йоту не остужало пыл. Напротив, Кёджуро неизменно находил в себе силы двигаться дальше, пробовать снова и снова. Потому что внутреннюю решимость подогревали не только личные убеждения и вера в лучшее. Чужое прошлое преследовало по пятам тем явственнее, чем в более непростой ситуации Ренгоку оказывался. За последние недели он уже успел испытать на себе вес чужих гнева, смерти и кровавой мести; сейчас же за ним тенью следовал соблазн. Кёджуро видел возможности. Оставленные без присмотра монеты, которые не успел забрать нырнувший под прилавок продавец. Кошелёк, свисающий с пояса господина, который слишком уж заговорился со своим сыном. Целое столпотворение зевак, увлечённо наблюдающих за кукольным представлением уличного артиста. И незнакомый внутренний голос, нашёптывающий: «Возьми. Сорви. Проверь карманы. Это куда проще, чем кажется. Куда быстрее. Действеннее…» Голос этот был хоть и назойливым, но совсем тихим, а потому взять волю в кулак Кёджуро сумел. Да, украсть — это проще, быстрее и действеннее. Но это неправильно. Обогощаться там, где по твоей вине теряет случайный незнакомец, — неправильно. И Кёджуро брал себя в руки, пробовал снова, и снова, и снова. Ближе к вечеру, когда солнце больше не палило так беспощадно, он даже спустился к реке, широко разлившейся в долине, и попытался напроситься в помощники к рыбакам на завтрашний день. Тщетно. Ладно, думал он, понуро возвращаясь на закате на станцию. Положение не было безвыходным. Они просто доберутся до Токио пешком. Да, дольше, чем на поезде, но всего две ночи безостановочного пути, и они будут на месте. — Всего полночи пути, и мы будем на месте, — лучась самодовольством, Аказа хлопнул Ренгоку ладонью по спине и потянул его за собой к выходу на платформу. В руках он сжимал два билета, которыми потряс перед носом Столпа, едва тот рот успел открыть, чтобы сообщить о своих неудачах в городе. Опешивший Ренгоку всё крутил головой по сторонам, ожидая увидеть где-нибудь как минимум одно бледное, как полотно, лицо или как максимум разорванный на части труп. Демон не мог добыть эти билеты честным путём. Однако, к своему огромному удивлению, ничего из ряда вон выходящего вокруг не наблюдалось, и наткнулся взглядом Кёджуро лишь на молодого паренька, который радостно махал им на прощанье рукой. Судя по тёмной фуражке и форме такого же цвета, он был сотрудником станции. А судя по тому, что он придерживал дверь для своего коллеги, который в этот самый момент заходил в кабинку билетной кассы, служил этот молодой человек билетёром. — Ты… — начал было Ренгоку, нехотя складывая два и два. — Посидел денёк за кассой и спас билетёра от тоски смертной, скрасив его смену своей замечательной компанией? Да, это я, — Аказа гордо вздёрнул подбородок, а затем весело подмигнул. — Но как у тебя получилось его уговорить? Что демон мог предложить такого, что вынудило бы билетёра уступить своё дежурство и сегодняшнюю зарплату? На что Кёджуро ни готов был сегодня подписаться — начиная от тяжёлого физического труда на фермерских полях и заканчивая стиркой грязного с ночи белья в публичном доме, — никто не сжалился, никто не дал работу. А тут… — Ты ему угрожал? — посуровел Ренгоку, не купившись на ужимки и беззаботный вид собеседника. Он резко остановился, давая понять, что и шагу дальше не ступит, пока не добьётся от коварного демона правды. Снаружи подал предупредительный сигнал поезд, освещённый вечерними фонарями. — Кёджуро, — фыркнул Аказа, его ладонь соскользнула с плеча Столпа и цепко замерла на локте. Сам же демон приблизился так, чтобы никто из случайных прохожих, заторопившихся на платформу, ничего не расслышал. Правда, Ренгоку опасался, что в таком положении они лишь больше внимания к себе привлекут. Чужое горячее дыхание ощущалось на лице, а попытка попятиться была пресечена усилившейся хваткой. — Ты хоть иногда меня слушай, м? Я же сказал, что уже двести лет живу. Думаешь, за такой срок я не успел смекнуть, что в этой жизни к чему? Ты в таком виде не то, что работу за день не нашёл бы… Удивительно, что тебя ещё не побили. — Но как работу удалось найти тебе? — Кёджуро, Кёджуро, — Аказа так часто повторял его имя, словно ему приносило это отдельное удовольствие, — в этом мире есть столько вещей, которые люди не любят делать, и среди них явственно выбиваются две. — Демон поднял перед собой ладонь с оттопыренными указательным и средним пальцами, кожа чистая, ногти светлые. — Люди не любят работать в той же степени, в какой не любят делиться своими деньгами. Всё дело в формулировке. — В формулировке? — Конечно, — тонкие губы изогнулись в полуулыбке. — Наверняка ты пытался договориться о вознаграждении в сорок сен. Не больше, не меньше. Я прав? Аказа был прав. Ренгоку в общении с людьми сегодня действительно был прямолинеен. Однако кольнувшее внутри раздражение от того, что Третья Высшая так легко его считывал, не позволило в этом сознаться. Демон, правда, в подтверждении и не нуждался. — Я же договорился отработать целую смену всего за два самых дешёвых билета. Чувствуешь разницу? — Но ведь это одно и то же… — Нет, Кёджуро, совсем не одно и то же. Отдать то, что тебе совершенно не нужно, то есть билеты, и то, в чём ты нуждаешься, то есть деньги, это совершенно разные вещи. Ренгоку озадаченно моргнул. Ему всё равно было непонятно, как билетёр не догадался, что его попросту обдурили. Возможно, он не очень хорошо считал? Как бы там ни было, все были живы-здоровы, никто никого не обокрал. Кроме того, фактически, Аказа честно отработал дневную смену. Возразить было нечего. И всё же в груди заворочалось неуютное ощущение. — Конечно, не обошлось и без толики природного обаяния, — между тем, безмятежно протянул Аказа, вновь увлекая Ренгоку в сторону пыхтящего снаружи поезда. — Могу как-нибудь преподать несколько уроков и тебе, чопорному зануде… Глядя, как довольный демон ловко запрыгивает в вагон, Кёджуро всё никак не мог избавиться от этого странного чувства, которое так и давило ему на язык. Вопросы, которые уже давно грызли его сознание, норовили вырваться наружу. Вопросы, на которые некому было ответить.

***

Ночные рейсы стоили дешевле, поэтому не было ничего удивительного в том, что по количеству пассажиров они ничуть не уступали более дорогим и удобным дневным. С каждой новой остановкой на пути к Токио свободных мест в вагоне становилось все меньше — вплоть до того, что некоторые люди были вынуждены ехать стоя. И всякий раз, когда открывающаяся дверь впускала в вагон новые лица, Кёджуро беспокойно косился в ту сторону. Вдруг истребители? Вдруг Столпы? Он не мог знать наверняка, какие именно меры были предприняты после их побега из карцера, однако подобный инцидент Корпус проигнорировать не мог. С другой стороны, пусть лучше случайное столкновение с бывшими товарищами произойдёт в многолюдном месте, чем посреди пустынной дороги в лесной глуши, где сразу же обнажатся клинки. Едва эта мысль промелькнула в его сознании, как Кёджуро застыл и в ужасе стиснул ткань штанов на коленях. Что же это получается, он уже начал думать об окружающих, ни в чём не повинных людях как о живом щите? Дурной знак. Хорошо хоть, что он прекрасно осознавал, насколько это плохо. Значит, ещё не всё потеряно. Аказа, в свою очередь, никакими опасениями и сомнениями обременённым не казался. В начале пути разболтавшись с сидящими напротив пассажирами — пожилой парой, едущей в Токио навестить внуков, — притих он лишь ближе к концу поездки. Должно быть, решил и соседям дать отдохнуть от себя, и Кёджуро от своего вранья. Он ничуть не преуменьшил силу своего обаяния. Ренгоку пытался осадить его разошедшуюся фантазию, однако господин и госпожа Кудо расценивали это как проявление излишней скромности вперемешку со стыдом. Бессовестный демон навешал им лапши на уши, мол, старый друг недавно лишился крыши над головой, а он из чувства дружеского долга забрал его под своё крыло. Стоило Ренгоку начать возражать, чета Кудо одаривала их обоих понимающими взглядами, после чего с большим удовольствием продолжала слушать брехливые россказни о якобы давней дружбе, полной нелепых приключений и ещё более нелепой взаимопомощи. Слышать из уст демона пусть и выдуманные, но всё же истории о поддержке, товариществе и преданности было попросту оскорбительно. Но Ренгоку не мог ничего с этим поделать, да и были у него дела поважнее. Например, следить за прибывающими пассажирами и надеяться, что судьба не проявит к нему ещё пущую жестокость, посадив на этот же поезд кого-то из истребителей. Увы, после того, как Аказа смолк, в тишине и спокойствии они просидели недолго. Притворившийся, что задремал, демон вдруг уронил голову на плечо Ренгоку, отчего тот дёрнулся и чуть было его не сбросил. Чуть было. Аказа уже больше суток маскировался под человека, а Кёджуро всё никак не мог привыкнуть к тому, что за этим обыкновенным с виду молодым мужчиной скрывается кровожадное и бессердечное чудовище. Особого труда не составляло удерживать в сознании сей простой факт, когда демон без умолку трещал и хитро на него поглядывал. Но сейчас, когда он молчал, когда лицо его было так по-простому спокойно, а за сомкнутыми веками не было видно голубых глаз, сверкающих опасной хитринкой… Напротив раздался тихий смешок, и Кёджуро оторвал взгляд от демона на своём плече. — В молодости все мы гордые, — печально улыбнулся господин Кудо, после чего, коротко посмотрев на спящую рядом супругу, наклонился вперёд, чтобы слышал только Ренгоку. — Понимаю, насколько это может задевать. Я сам в юные годы почти очутился на улице. Тогда мне на помощь пришёл отец моей дорогой супруги, в то время ещё невесты. И ох, как же я отпирался… Ведь мужчина, особенно желающий взять в жёны любимую женщину, должен быть в состоянии справиться с проблемами самостоятельно, да? Страшно представить, на какое дно я бы в итоге опустился, если бы не переступил через собственную гордость. Порой нужно уметь принимать помощь. Старик по-доброму улыбнулся, а у Ренгоку всё внутри одеревенело от невозможности объяснить, насколько мимо был дан этот искренний совет. — Дело не в гордости, — только и смог выдавить из себя он, но затем, когда старик вздохнул, добавил, вежливо склонив голову. — Но я благодарю вас за вашу мудрость. На конечной в Токио господин и госпожа Кудо прощались с ними с сердечностью, которую Кёджуро даже в своей семье, будучи ребёнком, получал редко. Особенно досталось Аказе, который в ответ нажелал всех благ и выразил надежду свидеться однажды вновь. Покидая платформу, Ренгоку молился всем богам, чтобы они уберегли эту пару от прозвучавшего им напоследок пожелания, а Аказа, стоило им отойти подальше, пихнул его локтём и ухмыльнулся: — Ты бы лучше прислушался к словам старика. Про гордость и помощь. Кёджуро замер. Мимо проходили редкие пассажиры — основной поток уже успел перетечь с платформы на вокзал, спеша на привокзальную площадь, откуда к городу расходились артерии дорог. Работники станции уже потихоньку начали осматривать опустевший состав. Растущая луна стояла в небе высоко, но больше половины своего ночного пути она уже преодолела. Как и они с Аказой. Оставалось совсем чуть-чуть. До того, как взойдёт солнце, они успеют добраться до нужного места в городе — и в запасе останется ещё немного времени, если вдруг что-то пойдёт не по плану. Но перед этим… Перед этим Кёджуро хотел снять со своего языка весь тот груз вопросов, который за время поездки стал лишь тяжеловеснее. Снять груз с языка, а заодно утолить грызущее любопытство, рождённое непониманием. — Я не имел в виду прислушиваться прямо сейчас, — Аказа не упустил возможность подколоть Ренгоку, чьё молчание уже прилично затянулось. Или, быть может, демону стало некомфортно под этим немигающим задумчивым взглядом, что был направлен на него всё это время. А задуматься Кёджуро было, над чем. Аказа не помнил своё прошлое, и обрушивать на него подобную информацию вот так, посреди опустевшей платформы, Ренгоку не планировал. Во-первых, демона это скорее собьёт с толку, чем настроит на нормальный диалог; а во-вторых, он наверняка рассмеётся ему в лицо, посчитав всё глупой шуткой или нелепой попыткой пробудить в нём давно сгинувшую человечность. — Но если ты очень хочешь… — Представь, что ты человек, — резко оборвал его Кёджуро, а затем, спохватившись, огляделся по сторонам, убеждаясь, что никого рядом по-прежнему нет. Аказа поморщился, словно сама мысль об этом причиняла ему боль. — У тебя нет денег, ты живёшь в трущобах, твой отец тяжело болен. Ничто на лице демона не выдавало ни намёка на узнавание. Лишь смесь недоумения и отвращения. Аказе действительно были противны любые проявления слабости. А Кёджуро было противно и одновременно с этим горько от того, что теперь он понимал истоки этой острой и бессознательной неприязни. Противно — потому что меньше всего на свете он бы хотел понимать, что за душой у демона. Горько — потому что знал, что этим пониманием уже никому не поможешь. Ни погибшим давным-давно людям, ни Аказе, ни себе. — И тебе неоткуда ждать поддержки. Ты один. Что ты будешь делать? Аказа с мгновение-другое просто смотрел на него сквозь подозрительный прищур, после чего попытался перевести всё в шутку: — Что за задачки с подвохом? — усмехнулся он. — Как ты поступишь? — не отступил Кёджуро. Аказа испустил нарочито усталый вздох и неопределённо повёл плечами: — Тебя интересует, брошу ли я больного отца? Наслушался моих историй для старческих ушей и теперь решил проверить истинный размах моей щедрости и сердобольности? — Ещё один важный момент, — спохватился Ренгоку, пропустив мимо очередную попытку демона увильнуть от ответа. — Отца ты действительно любишь. Настолько, что готов снести ради него что угодно. — К чему это всё, Кёджуро? — на сей раз демон отбросил в сторону притворство и посмотрел на него прямо, не скрываясь за ненужными жестами, вздохами и закатыванием глаз. — Эта ситуация ставит тебя в тупик? — Ренгоку подступил на шаг, сокращая дистанцию и показывая, что готов стоять до последнего в желании услышать ответ. — А какие тут вообще могут быть варианты, кроме самого очевидного? С теми условиями, что ты обозначил, остаётся только одно — раздобыть деньги. — Хорошо. Как ты это сделаешь? — Украду, — просто ответил Аказа. Ренгоку сам не заметил, как поникли его плечи. Словно он ожидал чего-то иного. — Я не понимаю тебя. Ты буквально сегодня на деле показал, что способен быстро найти работу и заработать деньги честным путём. Почему всё опять свелось к воровству? — А я не понимаю тебя. Ты сам сказал, что отец тяжело болен. На какой такой работе бедняк будет зарабатывать достаточно, чтобы и семью прокормить, и лекарства купить? Это не говоря о том, что за больным нужен уход и присмотр. Да, я в состоянии найти работу, но при заданных тобой условиях это была бы пустая трата времени. И трата жизни того, кто мне дорог. На кой чёрт в такой ситуации сдались принципы и что они мне дадут? Они прогонят болезнь? Накроют на стол? Вернут из мёртвых того, кому я не успел бы помочь, пока горбатился за гроши, зато честно? С каждым произнесённым словом Ренгоку всё сильнее закипал изнутри, в то время как Аказа оставался совершенно невозмутим и относился к тому, о чём говорил, как к чисто гипотетической ситуации. Коей она для него и являлась. Коей она не являлась для Кёджуро. И для того, кто сгинул около двух сотен лет назад. Удивляло, однако, что, несмотря на потерю памяти, мышление и взгляд на эту непростую ситуацию у Аказы по прошествии времени совершенно не претерпели никаких изменений. — Забирая деньги у других, — Ренгоку старался, чтобы его голос не дрогнул под натиском гнева, — ты рискуешь принести беду и горе им… — И что? — Аказа изогнул бровь. — Куда больше вреда мне принесёт моё горе, а не чужое. В первую очередь, Кёджуро, нужно думать о себе и о том, что дорого тебе. Вот тебе что дорого? Можешь не отвечать, всё равно честного ответа от тебя не дождёшься. Но хотя бы сам себя не обманывай, потому что сейчас, именно сейчас ты тем и занимаешься, что спасаешь себя. И чем быстрее ты это осознаешь, тем скорее поймёшь, что, как я уже не так давно тебе сказал, в спасении ты не нуждаешься. Ты нуждаешься в том, чтобы открыть глаза. Оба. Третья Высшая поднял руку и потянулся ею к глазной повязке, скрывающей постыдное уродство Столпа. Хлёсткий удар отвёл его руку в сторону. Ренгоку сжал кулаки. Поодаль, в клубах пара, сновали тёмные фигуры работников поезда — и только это удерживало Кёджуро от того, чтобы не броситься на демона прямо так, без оружия. Однако подогретую злобу всё-таки нужно было куда-то выплеснуть. Схватив Аказу за ворот украденной юкаты, он дёрнул его к себе и процедил сквозь зубы: — Ты только и умеешь, что языком молоть. Делаешь вид, что всё знаешь, всё понимаешь, видишь всех насквозь. Кичишься тем, что двести лет уже живёшь. Однако, прожив столько времени, ты умудрился так и… …застыть в состоянии обиженного несправедливостью подростка. Мальчишки, который ищет лёгких путей, ни во что не ставит жизни окружающих и просто делает вид, что уважает дорогих ему людей. — Умудрился так и не научиться разбираться в людях, — Ренгоку не нашёл в себе силы озвучить то, что вертелось на языке. — Судишь всех исключительно по себе. — Да? — с вызовом спросил Аказа, ответно вцепившись обеими руками в запястье стискивающей его руки. — Ну тогда ответь мне на тот вопрос. Только честно и не задумываясь ни на секунду. Первое, что приходит на ум. Что тебе дорого?