The Demon that Blackened the Sun

То, что было дорого Ренгоку Кёджуро, не предназначалось для ушей Третьей Высшей Луны. Ни для его ушей, ни для его наглой ухмылки, которая уже забрезжила на изгибе тонких губ. Ни для его ядовитого языка, которым он непременно повторит ответ, ожидаемый с таким нетерпением. Не дождётся, решил Ренгоку. Потому что, оказалось, ответ на вопрос демона действительно был не связан с внешним миром, в котором барахтались утопающие, страждущие помощи Столпа. Потому что ответ этот в своё время стал той самой незаметной, но неожиданно крепкой травинкой, за которую и ухватился Ренгоку, тонущий в чёрных водах смерти, разлившихся на поле боя у поезда «Бесконечный». Его последнее ясное воспоминание перед тем, как окончательно размылись берега сознания. «Сколько дней он, пропадая на бесконечных миссиях, не провёл со своей семьёй и больше не восполнит это время никогда? Сенджуро позаботится об отце, но кто позаботится о самом Сенджуро?» И первый образ, который возник в его мыслях сейчас, пока он стоял, сцепив челюсти и яростно глядя в расширившиеся зрачки-кандзи и глубокую желтизну, проступившую сквозь человеческую маскировку демона. Воспоминание. Образ. Имя. Сенджуро. Единственная родная душа. Единственный, кого он теперь должен был оберегать в первую очередь… И единственное, что он мог сейчас сделать, чтобы позаботиться о брате, это держаться от него подальше. Как бы сильно ни хотелось видеть его рядом с собой в самый тяжёлый период своей жизни. Разжав пальцы, Ренгоку выпустил смятый в кулаке ворот юкаты и выдернул своё запястье из чужой хватки. Аказа никогда не услышит ответ на свой вопрос. Кёджуро не даст запятнать ужимками и издевательствами самое дорогое, что у него осталось. Покинули платформу и окунулись в спящий город они в гробовой тишине. Очень хотелось верить, что Аказа без лишних объяснений понял, что на его глупые манипуляции Столп вестись был не намерен. Увы, безропотное спокойствие демона могло свидетельствовать и о том, что он считает, будто, напротив, получил именно то, чего добивался. Доказательство своей правоты. Время от времени Кёджуро ловил на себе его взгляды украдкой, и в них ему мерещилось сплошное самодовольство. Однако никаких ответных действий он не предпринимал. Лучшая реакция на провокацию — безразличие. Тем более что очень скоро всё это закончится. Он пустит Аказу на расход исследованиям Тамаё. Себя он тоже готов был отдать демону-врачу на растерзание — он проведёт в её распоряжении столько, сколько потребуется для создания лекарства. А затем, когда всё останется позади, вернётся в Корпус. Понесёт ответственность за всё, что случилось в этот тёмный период. Если потребуется, официально сложит с себя полномочия Столпа и покинет организацию, а там… Будет исполнять свой долг перед совестью уже самостоятельно. Вовсе не обязательно официально числиться в рядах истребителей, чтобы уничтожать демонов. Когда он шёл на свою первую встречу с госпожой Тамаё, Узуй тайно следовал за ним хвостом, а значит сейчас маршрут тот был Корпусу известен и его могли патрулировать. Пришлось добираться до нужного района десятой дорогой. В столь поздний час ночь разогнала с улиц даже самых заядлых гуляк, но время от времени в тусклой дали проплывала какая-нибудь фигура, а то и несколько, и каждый раз Ренгоку напрягался и замедлял шаг. Обострившееся за период медленного обращения чутьё пока молчало, и ему очень хотелось верить, что, если где-то поблизости всё же находятся истребители высших рангов, ничто не привлечёт их внимание. Человеческая маскировка Аказы обманывала не только глаза: если бы Ренгоку не знал, какое чудовище скрывается за внешностью привлекательного черноволосого юноши, ничего бы и не заподозрил. Это должно было пугать, но сейчас скорее радовало. А вот что удручало — так это то, что сам Ренгоку свою зреющую сущность демона был пока что не в состоянии прятать. Мужчина на мгновение задержал дыхание, после чего коротко тряхнул головой. О чём он вообще думает? Ни о каких «пока что» не могло идти и речи! Он не собирался учиться ничему, чем могли бы похвастаться другие демоны. Шедший рядом Аказа вильнул ближе и, пользуясь накрывшей Ренгоку задумчивостью, нырнул рукой под его локоть, прижимаясь боком. — Не то чтобы мне была не по душе наша чудесная прогулка под луной, Кё… — его мурлыкающий тон дрогнул, когда мужчина силой высвободился из его обвивающего захвата. Впрочем, на настроение демона это никак не повлияло, потому что продолжил он с коварной полуулыбкой на губах. — Но у неё есть какая-то цель? А то мы всё ходим кругами. Мимо вон той почты, — он поднял руку, указывая бледными пальцами на здание дальше по улице, — уже так раз в третий точно сейчас пройдём. — Цель есть, — сухо ответил Ренгоку, следя за тем, чтобы между ними соблюдалась дистанция. Цель — завести Аказу в одну из ловушек, о которых рассказывал Юширо. Ловушки эти были расставлены вокруг их с госпожой Тамаё убежища и помогали как минимум задержать и как максимум избавиться от демонов, которые оказывались поблизости. Из-за того, что своего единственного способа связаться с союзниками, Ренгоку лишился, когда Столпы конфисковали у него кровесборник, этот вариант был для него последней надеждой. Надеждой, сопряженной с определёнными рисками. Они могли столкнуться с истребительским патрулём. Ловушки могли не подействовать на Третью Высшую Луну. Или подействовать, но не обезвредить его полностью, из-за чего Тамаё и Юширо попросту не осмелятся к ним выйти. С другой стороны, они ведь теперь знали, что печати Юширо на Аказе работали безотказно. Поэтому не страшно, если мощи ловушек окажется недостаточно. Страшно было то, что осторожные демоны, которые десятилетиями провели в бегах, не согласятся держать у себя такого пленника, будь он хоть весь увешан печатями… Аказа, тем временем, всё не унимался. Возможно, молчание ему наскучило, а может, ему просто очень нравилось испытывать терпение Ренгоку: — Спасибо, всё стало намного понятнее, — съязвил демон, не отрывая сверкающего взгляда голубых глаз от Столпа, который смотрел прямо перед собой. — Надеюсь, цель эта не в том, чтобы загулять меня до первых лучей солнца? Я очень расстроюсь, если передача моей крови некоему врачу была просто предлогом, чтобы поймать меня в такую посредственную ловушку и убить самым унылым способом. Если так, то давай лучше сразимся как подобает. Посмотрим, сумеешь ли ты снова продержать меня до рассвета. — Нет, всё не так, — произнёс Ренгоку лишь затем, чтобы оборвать этот словесный поток. Бесполезно. — А как? Уж просвети, а то, знаешь ли, моя фантазия сильно разгулялась. Весь извёлся, гадая, нашёл ли ты каких-то сектантов-шарлатанов, которые наобещали вернуть тебе человеческую слабость, поколдовав с моей кровью, или ты просто не можешь устоять перед своими тёмными желаниями, — демон плотоядно улыбнулся. — После того, как впился в мою шею в первый раз. Помнишь, на берегу у… — Хватит. Ему было тошно это слушать и ещё более тошно об этом вспоминать. Обычные, пустые слова, но они пробудили во рту призрачный привкус горячей крови и плотной мягкости демонического мяса, и вот тошнота в буквальном смысле начала подкатывать к горлу. Ренгоку сделал глубокий вдох, чтобы сбить вдруг охватившую его дурноту, и упрямо продолжил свой путь, игнорируя растущую слабость в ногах. — Помнишь, — повторил Аказа, но затем неожиданно поднял совсем другую тему, — ты недавно спросил меня, что я хочу в обмен на свою кровь? Ренгоку всё-таки остановился. Нет, едва не споткнулся, наступив в какую-то выемку на дороге. Его, пошатнувшегося, Аказа и поймал — ухватил за локоть и потянул на себя, помогая выровняться. Очертания лица, за которым демон прятал свой истинный облик, подрагивали, рябили, словно Кёджуро смотрел на водную гладь, в которую бросили камень. Он нахмурился в попытке сфокусироваться, в то время как Аказа, как ни в чём не бывало, продолжил: — Так вот, я совсем не против того, чтобы ты снова куда-нибудь мне впился. И тебе польза, и мне приятно. Только без отрывания всяких частей тела, хорошо? Издевался. Аказа издевался. Ренгоку сжал кулаки и открыл рот, чтобы ответить, но слова не поспевали за мыслями, да и текли те как-то вяло, запинаясь друг о друга, путаясь. Он знал, почему. Взгляд косо скользнул в сторону узкого переулка, соединяющего эту улицу с соседней. Чернеющая полоса между двумя домами. Туда, им нужно попасть туда. В этой черноте ловушка, которая уже вцепилась в Ренгоку своими липкими щупальцами и начала пить из него жизненные силы, опутает своими сетями и Аказу. Чтобы обработать Третью Высшую Луну, требовалось чуть больше времени, чем для такого слабого демона, как… Ренгоку горько поморщился. Ловушка не срабатывала на людях, только на демонах. И прямо сейчас она работала на нём. Хотя ещё несколько дней назад он спокойно орудовал отравленным клинком и без вреда для себя держал в руках печати, которые сморили Третью Высшую Луну. — О, ты уже готов? — паясничал Аказа, всё ещё отвратительно бодрый. Глаза его весело сверкали, руки уверенно придерживали Столпа, который на полусогнутых упрямо, шаг за шагом, двигался в сторону проулка. И в голосе демона не просквозило ни единой нотки, которая дала бы понять, что с ним тоже происходит неладное. Несправедливость жгла. Почему всё так? И глициния на Аказу не действовала, и ловушки, созданные другими демонами, его не брали, и истребительский клинок ничирин не прорвался сквозь прочные кости его шеи, сколько бы силы Ренгоку ни прикладывал в то утро, когда они сражались… Только печати Юширо справились, да и то после того, как Ренгоку чудом нацепил их ему на лоб, пожертвовав честностью поединка и собственными рёбрами. Несправедливость окутывала и сдавливала, словно тисками. Душила. Истребители, каких бы высот ни достигали в силе и опытности, серьёзно уступали демонам. Юный Камадо был совершенно прав — они сражались в ночи, в условиях изначально неравных, проигрышных; в условиях, при которых демоны могли и вполсилы не биться, чтобы одержать победу. Но, даже заполучив долю могущества врага, Ренгоку всё равно оставался на ступень ниже. Всё равно проигрывал. Не только по силе. Он проигрывал во всём. Потому что к человеческим изъянам заполучил ещё и демонические. Слова Танджиро заиграли новыми красками, грязными и уродливыми. Неужели одолеть Третью Высшую Луну можно было лишь двумя путями: либо подлыми уловками, потому что условия изначально неравные, либо принятием своего демонического «я», чтобы эти условия уравнять? В водовороте мыслей кружилась голова. Стена дома возникла как раз вовремя, чтобы стать куда более надёжной и приемлемой опорой, нежели руки ненавистного демона. Демона, который пусть и ненамеренно, но так жестоко играл сейчас с сознанием Ренгоку, мельтеша своим фальшивым человекоподражанием прямо перед носом. — На ногах еле держишься, — ничуть не изменившийся голос двоился болезненным эхом, часть слов угадывались по движениям губ. — Что-то не надолго хватило нашей последней трапезы в пещере. Ренгоку хотел сказать, что всё с ним в порядке, что ему всего-то нужно немного перевести дух. Хотел отпихнуть от себя Аказу, который опять стоял к нему слишком близко и мог в любой момент воплотить свои больные фантазии, не дожидаясь внятного отказа. Однако язык не слушался — удалось лишь выдавить из себя какие-то нечленораздельные звуки; а онемевшие руки будто стали чужими. Хорошо. Пусть. Ренгоку прикрыл веки. Пусть Аказа делает, что хочет. Главное, чтобы они пробыли здесь как можно дольше, а затем Юширо и его печати сделают своё дело.

***

Чернота не поглотила ослабленное сознание полностью, и это оказалось куда более тяжким испытанием, чем пребывание в полном неведении о том, что с тобой происходит, пока плаваешь где-то на дне своего разума. Мучительно тяжело — понимать, что творится вокруг, но не иметь возможности хоть как-то на это повлиять. Видеть, как крутится размытый мир, когда тебя подхватывают на руки и начинают куда-то нести. Слышать, как демон проникает в занятую кем-то комнату рёкана, будит несчастного гостя и тихо рычит угрозы. Что если закричит — умрёт. Что если сдаст — умрёт. Что если не будет делать, что велено, — умрёт. Самой страшной смертью. Смерть — вот и всё, что могли принести за собой демоны. Приходил в себя Ренгоку под бешено колотящееся сердце и судорожные всхлипы запуганного юноши, который так больше глаз и не сомкнул до утра. И под удивительно бережные прикосновения — то на его лоб ляжет тёплая сухая ладонь, то к шее прижмутся мягкие подушечки пальцев, то за ухо аккуратно заправят прядь волос. Когда силы Кёджуро восстановились настолько, что вернулся контроль над собственным телом, он сразу же поспешил подняться. Чувствовал при этом он себя так паршиво, словно очнулся в Поместье Бабочки после изнурительной битвы с серьёзным противником. Аказа, принявший свой истинный облик, сидел рядом, нависнув тенью, охваченной робким оранжевым сиянием, исходившим от горящей свечи на столе за его спиной. В жёлтых глазах, которыми он сосредоточенно сверлил Ренгоку, плескалось нечто, что ошибочно можно было принять за беспокойство. Но обманываться подобным было глупо. В дальнем углу комнаты, куда не достигал свет свечи, сидел съёжившийся молодой человек и прижимал к груди свою правую руку. Запаха крови не было, а значит обошлось малыми повреждениями — чтобы припугнуть и заставить повиноваться. Впрочем, и это было слишком. Метнув в Аказу разъярённый взгляд, Ренгоку сел и, повернувшись к пострадавшему, произнёс мягким, но внушающим доверие тоном: — Пожалуйста, успокойтесь. Этот… — врать о сущности Аказы не было никакого смысла, но и произнесённая вслух правда могла лишь сильнее напугать. — Он ничего вам не сделает, пока я здесь. Надежда, зародившаяся в бледном, покрытом розоватыми пятнами лице, тут же была задушена в зачатке. Ренгоку всего раз моргнуть успел, а Аказа уже пересёк всю комнату и теперь крепко стискивал хрупкое горло, приподняв захрипевшего беднягу над полом. — Даже не пытайся, — процедил он голосом, тягучим, словно патока. Всё внутри похолодело. Демон обращался не к юноше. И смотрел он тоже не на него. Жёлтые глаза, в которых не осталось и призрака почудившегося ранее беспокойства, насквозь пронизывали подскочившего с футона Ренгоку. — Будет надо, я сделаю что угодно, нравится тебе это или нет. А будешь продолжать меня разочаровывать, та же участь постигнет и тебя. — Разочаровывать? — переспросил Ренгоку. Честно говоря, он прекрасно понимал, к чему Аказа клонит, но ему нужно было, чтобы демон, который зловеще замолчал, продолжил говорить. Нельзя было допустить, чтобы его перемкнуло и он приступил к активным действиям. — О да. Я думал, ты — честный противник, однако что мы имеем на сегодняшний день? Сплошные попытки обвести вокруг пальца: яд, обман доверия, печати, какие-то хитрые уловки с помощью чужой демонической техники. И плевать я хотел на то, что ради того, чтобы убить меня, ты сегодня сам подставился под удар и чуть не подох. Из всех, кого я знаю, от тебя подобного я ожидал меньше всего. Так что… — А разве ты сам, — перебил его Ренгоку, не вынеся слушать этот парад лицемерных обвинений, какими бы правдиво-уязвляющими они ни были. — Ты — честный? Сначала попытался убить раненого мальчишку, который в буквальном смысле лежал на земле. Теперь угрожаешь ни в чём не повинному человеку расправой ни за что. Конечно, ведь раненые истребители и обычные люди не в состоянии за себя постоять. Говоришь, слабаков ненавидишь? Слаб тот, кто щеголяет своей силой перед теми, кто не может дать отпор. Ты — слаб. Аказа презрительно фыркнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул, а раздражение и надменность никуда не испарились, и всё же хватку свою он чуть ослабил. Опустил дрожащего юношу на пол, позволив его босым ступням коснуться татами, но отпускать полностью не торопился. — К чему нужна сила, если её не применять? — чуть спокойнее произнёс он, сощурившись. — Я применяю её. И применяю открыто, а не исподтишка, как ты. Но хватит пустых разговоров. Либо ты прямо сейчас говоришь мне, что это за демон, в чьи сети ты пытался меня привести, либо я ломаю шею. И с этими словами полосатая рука дёрнулась, встряхивая заскулившую жертву. Ренгоку инстинктивно подался вперёд, чтобы защитить, вырвать человека из лап чудовища, но чудовище предупредительно склонило голову набок и обнажило клыки. Это была не улыбка и не насмешливая ухмылка, это был настоящий звериный оскал. Последнее предупреждение. — Это тот же демон, что изготовил печати, — нехотя выдавил Ренгоку не совсем честное признание, буравя Аказу испепеляющим взглядом, полным ненависти. — К чему всё это сейчас, если ты и без моих объяснений всё понимаешь? Ты же слышал в карцере, как мы говорили о демоне-враче. — Но я не слышал имени, — проурчал Аказа. Его оскал стал больше напоминать довольную улыбку, и у Ренгоку немного отлегло от сердца. Он посмотрел на побелевшего от ужаса молодого человека, который вцепился обеими руками в запястье демона, будто это могло ему чем-то помочь. Карие глаза блестели, по щекам струились дорожки слёз, а рот был приоткрыт. Секунда понадобилась Ренгоку, чтобы выбрать, какое из двух имён назвать, после чего он, стиснув кулаки, произнёс, возвращая всё своё внимание собеседнику: — Тамаё. Её зовут Тамаё. Аказа в своей гневной речи упомянул одного демона. Поэтому, раз уж у Ренгоку не было иного выбора, кроме как раскрыть чужую тайну, пусть лучше она будет раскрыта наполовину. Он не был на сто процентов в этом уверен, но Кибуцуджи Мудзан мог и не знать о существовании Юширо, иначе его приспешник сейчас требовал бы от Ренгоку выдать информацию о демонах. И действительно, заполучив ответ на свой вопрос, Аказа хоть и не прекратил допрос, однако на эту небольшую, но такую важную неточность внимания никакого не обратил. — И где она скрывается? — Я не знаю. — Кёджуро, — угрожающе протянул Аказа, подтягивая к себе свою жертву ближе. — Не играй со мной. Сердце в груди заколотилось едва ли не сильнее, чем у захныкавшего юноши, который почувствовал, как смерть задышала ему в спину. — Я правда не знаю, — отчаянно зарычал Ренгоку и подступил ближе, чтобы было проще держать себя в руках и не повышать голос. — Если бы я знал, стал бы я плутать по городу? Она где-то в Токио, где-то в том районе. Это всё, что мне известно. Аказа нахмурился. Отрицать логику в словах Столпа было сложно. — Но вы же встречались, — напомнил он, пытаясь ухватиться за, как ему казалось, неувязку. — Да, встречались, — не стал отрицать Кёджуро. — И это было… Странно. Я сам не понял, как попал к ней. Просто в один момент я повернул за угол, а в следующий уже оказался в её доме. Какое-то время Аказа молчал, размышляя, и пока Ренгоку ждал, всё тело у него начало ныть от напряжения. Наконец, демон коротко кивнул — скорее самому себе, — после чего разжал пальцы и опустил руку. Отпустил свою жертву. — Этим утром выезжаешь? — спросил он у юноши так, будто последний час тот не провёл в животном страхе, а последние минуты не висел на волоске от смерти. — Эй, я к кому обращаюсь? — Д-да… — заикаясь, пролепетал тот, суетливо ощупывая шею. — Деньги есть? Нервный кивок в ответ. — Заплатишь за эту комнату до следующего вечера, понял? Очередной кивок. — И ещё, — демон небрежно махнул рукой в сторону потёртого коричневого чемодана. — Вещи свои покажи. Моему другу переодеться надо. А то ходит, как бродяга. Ренгоку хотел было возразить, но юноша, стремительно изменившись в лице, бросился к своим пожиткам с таким видом, словно сам был бродягой, по счастливой случайности получившим приглашение в императорский дворец. Словно ещё чуть-чуть — и он кинется в ноги тому, кто его только что едва не убил, и начнёт ронять слёзы благодарности. Казалось, в любую секунду грань, которая отделяла беднягу от истерики, будет нарушена. Заворожённый, Ренгоку в тупом оцепенении наблюдал за тем, как окрылённый молодой человек живо потрошил свой чемодан, и очнулся, только когда тот очутился прямо перед ним. Комплект некогда аккуратно сложенных вещей — чёрные штаны хакама, светлая рубашка и светло-коричневое хаори — сбитым комком свисали с рук, которые тянулись к Кёджуро, пока хозяин одежды отвешивал низкий поклон. — Не надо… — еле слышно выдохнул Ренгоку, пятясь назад. — Пожалуйста, примите в знак благодарности! — выпалил юноша, сгибая спину ещё сильнее. Всё это походило на какой-то дурной сон. Абсурд. Ренгоку перевёл на Аказу взгляд, полный отвращения. Несправедливость снова жгла. А ещё через несколько часов всё, на чём держались остатки его веры в лучшее, сгорело дотла, когда невесомый перезвон колокольчиков принёс ему крошечную записку. Всего две строчки, всего пятнадцать слов, но они выбили из-под ног Ренгоку Кёджуро последнюю почву.