триста двадцать пять метров по гугл-картам

- Почему ты мне не сказал, что больше с ним не спишь? Неужели у тебя кто-то наконец появился? Джисона в тот вечер стошнило. От всего: от запаха малиновой смазки в простынях, которые смотрели на него из недр стиральной машины, от ядреной смеси рамена, сигарет, карамели и вина, от звенящего в висках дверного хлопка. В конце концов, от того взгляда, которым его щедро полили во время одновременного оргазма. Хана будто любили в коконе из нежности, отчаяния и плюшевых мишек; любили не в том пошлом смысле, которым любят эвфемистически покрывать «заниматься сексом» (нормализуйте уже это словосочетание!). А потом все мишки уплыли в Неверляндию на шлейфе из ореховой карамели. Он все еще размышляет о гематогенках. Август еще только зреет, но Джисона уже манит в Свитербург. - Да как-то к слову не пришлось, - перед глазами буквально всплывает картина, как Чан по ту сторону смартфона смущенно почесывает кудрявую макушку, настолько виновато он звучал. – Вы поговорили? О, если бы люди так разговаривали каждый раз, мир бы слился в нечто из финала «Парфюмера». Осадок после разговора почему-то чувствуется как раз в форме кокона, ссохшегося сразу после и облепившего с ног до головы. Хан позволяет Крису ненадолго увильнуть от второго вопроса. Его пугает множество вопросов и ответов, которые остались в микропространстве между оболочкой кокона и его смугловатой мурашковой кожей. «Почему, Хани?» «Мы с ним не спим с июля» «Нет, Хани, мы не можем» «Зачем искать кого-то еще?» Капризному перфекционизму сегодня не положено ни сигарет, ни променада. Пусть давится остатками карамели до посинения. Джисону нужна свежая от никотина голова и, желательно, пару бутылок соджу, чтобы подумать. Только вот о чем думать, если он наконец завершил все с молчаливого одобрения понедельника и больше не станет мучиться от неразделенных чувств? Не станет касаться Минхо, чувствовать его, ощущать внутри, снаружи, ластиться, вдыхать, облизывать, обнимать, смотреть, слышать? - Джисон? - А, да. Ну, не то чтобы поговорили, но он больше не придет. - Он сам так сказал? Пленка со специфической этикеткой достается из пыльного угла в коробке с извилинами и еле-еле разматывается. Кто-то пытался стереть слова на этикетке, и теперь там полная неразбериха. С трудом, но Хану вспоминается, что единственными словами Минхо после облизывания чужой шеи были «раздевайся», «ложись», «да, вот так», «как хорошо» и нокаутное «Хан Джисон, все равно ты мой». Упс. - Мне что, надо было у него письменное разрешение попросить? Да пошел он нахуй, он меня услышал, кивнул, значит – согласился, значит, все. - Джи, - по ту сторону неумело пытаются скрыть доброватые смешки. – Когда Минхо просто кивает, ему похуй, тем более в разгаре лобызания или че вы там делали. Вот если он хотя бы «окей» тебе ответит, вот тогда считается. Такие вот у него тараканы. - Пиздец, и че теперь? «Хан Джисон, все равно ты мой». Растущие миллиметры корней зудят, как будто к каждой луковице прикрепили тату-машинку. Джисон не отказался бы от татуировки прямо сейчас. Что-то типа «take your broken heart and make it into art» или просто вафли на жопе в качестве протестного символа, мол, «смотри, эта задница раньше была твоей, а теперь она вафельная!» - Ну, что сказать, жди гостей и приготовь убедительную речь. Можно сказать, прямо проработай ее, с контраргументами и прочим, у него язык подвешен. Я побегу, Джи. Насчет языка это Чан прав, управляет им Минхо очень умело. Хан отметает от себя всплывшие картинки чужого секса, кривится и вспоминает, что нужно ответить. - Ладно, давай, спасибо за помощь. - Кстати, я не ебу, что ты такого сделал, что Минхо сам отказался спать с кем-то кроме тебя, но тебе стоит спросить и о его чувствах тоже. Говорю тебе как человек, который его хоть немного, но знает – он не бабник, не дедник и не бездушная кукла для секса. А у меня, кстати, никого нет. - Чего? - Ну да, у него просто стиль жизни такой. Был, по крайней мере. А про меня ты и сам знаешь. Ладно, побегу, напиши, как прояснится! Гудки закапали Джисону на мозг. Минхо. Сам. Отказался. Спать. С. Чаном. Минхо сам отказался спать с мать вашу Чаном, у которого чертово восьмое чудо света между ног? Как говорится - думайте сами, решайте сами, иметь или не иметь. Полдень начинается с просранного по всем зеленым фронтам графика полива, пустой сигаретной пачки и подгорелой гренки. Все разваливается, как ни в чем не повинное печенье, которое передержали в чае. Но Джисон хотя бы пытается нагнать собственный идеально выстроенный мир, как будто внешний не разносится на куски снарядами карамели. Следующий полдень не отстает от предыдущего, тату-машинка у корней все еще скребет скальп, аккуратненько так почесывает, раздражая кожу острыми ногтями. Джисон успел поменять постельное белье, выветрить абсолютно все запахи из комнаты и даже наскрести где-то мозги на статью к началу учебного года. Променадные сигареты остаются ночевать в пачке – Хан не покидает комнату после заката, как будто ждет неуловимого Черного Плаща у себя на карнизе. Нутро чешется вместе с кожей головы, тошнота не проходит из-за нервов, Джисон не ест. Не хватает только свечки у окна, и образ несчастной заточенной на 5 этаже принцессы будет готов. Черный Плащ не приходит ни через неделю, ни через две. - Нам надо перегрузку здесь, юзай Райден, я возьму Беннета для хила. Добро пожаловать на собрание геншиноклуба. Ликс туго мнет пальцами экран, пытаясь выиграть время для испытания, пока Джисон, прикрывая спину товарищу, неистово мочит какого-то важного хуя из ордена Фатуи. - Голову с плеч, нахуй! – режет теплую тишину. «Испытание окончено». – Тебе выпало? - Не, нихуя, только четырехзвездочные. Го еще раз? - В пизду, - гаджет планирует точнехонько на тревожный межтазовокостный узел. – Давай по пиву, я читос еще купил. - Что празднуем? – хитрый прищур собирает кожу у глаз, феликсовы веснушки засасывает в бархатные складки, как в зыбучий песок. - Твою чанбиноэпоху, я полагаю. Песок резво выплевывает веснушки обратно, и они застывают шахматками. Слегка недоуменный взгляд по-матерински закрывает собой страх, адреналин так и сочится из пор и сальных желез. Кажется, словно еще немного – и Ли рванет к открытому окну и вниз, чтобы спародировать камень. - Мою чего? - Чего слышал. Рассказывай, чего у вас там, созрел наконец? - Ничего у нас там, - пухловатая ладонь отворачивает вычерненные неделю назад прядки, открывая хмурый пролог между бровей. Может, Хан и не так много деталей знает о Феликсе, но одну вещь он каждый раз буквально жопой чует – если тот хмурится, значит, что-то недоговаривает. Брови имеют свойство выталкивать внутреннее наружу. А жопа Джисона еще ни разу не подводила. Ну, хотя, не будем об этом. Настаивать не стал, да это и не потребовалось – через минуты полторы Ли сам выложил всю подноготную, устав кусать губы и пополнять себе счетчик лицевых морщин. Сеанс геншинотерапии закончился со счетом 0:0 в пользу Со Чанбина, козыряющего живым австралийским щитом. Джисон ни за что в жизни бы не понял, почему Феликс так рьяно защищает его бесчувственность, буквально умоляя Хана дать шанс этому студийному гному. Но Джисон понимает, почему, и это знание не дает ему спокойно уснуть. Тревога за друга бережно стаскивает и так сползающий с Джисонова плеча шерстяной пледик. Другой пледик, который «не бери, пн чт» до сих пор остается в жизни Хана без вести пропавшим. Чан, милый и добрый, услужливый Чан, последняя надежда утопающего, на все расспросы о карамельном монстре отвечать наотрез отказывается. Скорее всего, они снова начали спать вместе. Джисону так от этого холодно, что он уверен – пойди сейчас в комнате снег, ни одна снежинка не растаяла бы на его щеке. Топор срабатывает как-то неправильно, и запятая горделиво обмахивается вторым хвостом. Обида на Чана присасывается точнехонько к межреберью. Туда, где раньше были губы Минхо. Хан думает, что он пригрел на груди кицунэ. Медовая с переливами макушка озирается по сторонам обшарпанного коридора, надеясь, что коменда в это время шпилит студсовет за слишком громкие распивания и распевания. Путь до общего балкона норовит нехило так потрепать нервы первосентябрьскому Джисону. Вернее, то, что от этих нервов осталось после приезда соседа по комнате, неаккуратно смахнувшего в сторону горшок с денежным деревом. Гипотетические воны зелено-коричневой смесью распластались по ламинату под чужой виноватый лепет, а затем уныло дислоцировались в ведро. Все равно без толку, только воду лить. Хан идет на общий балкон курить свою четвертую по расписанию сигарету. На променад у него нет ни сил, ни желания – такое ощущение, будто он переломает себе все ноги, если спустится хоть на один пролет. Джисон вконец запутался, ему кажется, будто девушка с винной этикетки была абсолютно права, осуждая его за тот разговор. Ему снится Минхо, чудятся рыжие вихры за углом, бледновато-медовая кожа скучает по чужим сочным следам. Но сделанного назад не воротишь, и в глубине души думается, будто все сказано единственно верно – себя, мол, надо ставить на первое место, нечего мучиться из-за мудака, который спокойно заменит тебя предыдущим партнером по постели. Но покоя не дают слова того самого предыдущего партнера. «Кстати, я не ебу, что ты такого сделал, что Минхо сам отказался спать с кем-то кроме тебя, но тебе стоит спросить и о его чувствах тоже». «А у меня, кстати, никого нет». Ему плевать и на денежное дерево, и на начало нового учебного. Он просто хотел бы знать. Неведение - самое страшное, оно рождает фантазийных монстров, убивает родных в двоемирном сознании, вешает недомолвочные ярлыки и пускает страх в вену. Ему не плевать на Феликса, который звонит ему в два ночи с просьбами прийти в комнату и устроить сеанс обнимашек, потому что он не может. Прошло всего-то три дня с их разговора о смутной чанбиноэпохе, но обычно неунывающий Феликс уже не может. Джисон скрепляет их души объятиями, и они плачут оба. Блондинистые и брюнетистые волосинки колышутся, вздрагивают, переплетаются инью и янью. Ему не плевать на неловкие сообщения Чана, который пытается общими формулировками донести, что он нуправдасовсемникак не может касаться темы Минхо. Правда, тот нигде не упоминает, что они с карамельным монстром не спят вместе, и поэтому Хан почти умело игнорирует смсочные попытки. Почти – потому что ему сжимает в груди, когда он созерцает очередное «Джи, приходи в гости, я купил ту игру, в которую ты хотел зарубиться». Непрочитанное пятнадцатое по счету. Шестнадцатое козыряет «Прости, но я правда не могу рассказать, пойми меня. Приходи, я всегда тебя жду :(». Чан, милый, добрый Чан. В голове крутится та часть «Звездных войн» про новую надежду, которую с тем же успехом можно было бы обозвать ложной. Хотел бы Хан не сердиться на второго своего австралодруга, но не может. Неведение глазеет на него пустотой, тыкая острым пальцем прямо в грудину. «Ты никогда не узнаешь правду, а если и узнаешь, то не поймешь, действительно ли это правда, а не то, что тебе рассказали под ее личиной». Межреберное трещит. Ему не плевать, что он не видел «не брать, пн чт» уже две с половиной недели. Как бы он ни пытался внушить себе обратное. Даже Феликс приобрел иммунитет к таким самовнушениям Хана – тот своими веснушками на веках читает насквозь. Проще говоря, со стороны виднее. Ему не плевать, когда на скрип балконной двери дергается тело Минхо, задумчиво глядящего с какой-никакой высоты 5 этажа. Джисон замирает на пороге, когда до опьяненного первой за столько времени карамелью мозга добирается осознание – «он прямо передо мной, он ни капли не изменился, он просто курит на балконе, он жив и в порядке». Одной проблемой меньше. Он – что?? «У меня аллергия на сигаретный дым, поэтому, будь добр, выкинь эту дрянь подальше, пока я здесь нахожусь. И руки помой. На, вот жвачка». Джисон чувствует, как тревожный узел уступает пригретое между тазовых косточек место комку кипящей и разъедающей злости. В сердце будто подселили изжогу, поэтому он, не думая, подлетает к застывшему Минхо и вытаскивает из пальцев сигарету. Мальборо с кнопкой, между прочим. - Какого хрена ты делаешь? – цедит рыжая копна. – Отдай обратно, дурень. - Какого хрена я делаю? Ты какого хрена делаешь, блять? Сигарета отправляется в беспилотное крушение прямиком во двор общежития. И все-таки карамельный монстр где-то оставил свою карамель – фигурные губы выглядели суховатыми и искусанными. Джисона штормит, тошнит, страшит то, что сейчас разворачивается на бетонной плите метр на три. Но, с другой стороны, реально, какого хрена? - Я что, похож на долбоеба? Чтобы меня можно было вот так наебывать? Поставил свои условия, значит, мол, то не кури, ко мне не приходи, а потом стоишь сам и пыхтишь как паровозик Томас? И вся эта хуйня еще, что у вас с Чаном, то спите, то не спите, то не пойми что, не пойми где, блять. Да я вообще нихрена… - Стоп, - обвиняемый поднимает руки ладонями вверх. Такой жест обычно используют люди беззащитные, готовые оправдываться. Но в случае Минхо это предупреждение – сейчас он нападет. У Хана бегущей строкой перед глазами проносятся отрывки того, что он только что наговорил. На пару секунд мозг переключился в режим кратковременной памяти и теперь не может выдать Джисону полную информацию о том, что он только что наплел. Партизан хренов. Но часть про Чана он хорошо запомнил, потому что опять, опять звучал как тупой ревнивый Бэмби. Почему такая срань всегда происходит у него рядом с Минхо? - Пошли-ка, - дергает ошалевшего Хана за предплечье в сторону выхода, тянет по коридору, шлепая сиреневыми тапками, заталкивает в комнату и хлопает дверью. Хороший мальчик Джисон безукоризненно повинуется. У Джисона дежавю. Только в этот раз их не разделяет прямоугольник спрессованных щепок, и в этот раз уже Минхо забивает на свои слова и засовывает испугыша к себе в общажную нору. Они наконец остались наедине, чтобы по-настоящему поговорить.