триста двадцать пять метров по гугл-картам

Об общажных кроватях не зря плетут злые сплетни. Местные пружины такой пизды могут дать, мало не покажется, лежи и ворочайся (от создателей «ходи и оглядывайся»). Хан, кажется, в очередной раз чувствует тошноту, когда вместо удобного матраса в его многострадальную пятую точку разом впиваются десятки спиралек. В животе Джисона возникает еще одна, самая тугая и жесткая, царапающая стенки и натужно скрипящая. Минхо, наконец, усаживается на офисный потрепанный стул напротив кровати, за компанию с пружинами впиваясь в Джисона сухим взглядом. Кажется, будто у того импульсы от филейной точки добрались и до четырехкамерного, и сейчас из него тисками будут выжимать свежий сок. - Ну, что это за тирада такая? – удивительно тихо интересуется старший, опираясь локтями на бедра и укладывая островатый подбородок на сложенные ладони. Скрежещущий взгляд голодно шуршит по всему Джисону. – Будешь мне сигарету должен, получается. - Нихрена я тебе не должен. Я просто хочу узнать, с какой стати ты пиздел про курево, и все. - А с чего ты взял, что я тебе все на блюдечке выложу? Ты сам тогда сказал, что мы видимся последний раз, Хани, так что кто ты мне сейчас? Жмяк молоточком по затылку. Об этом Джисон как-то не подумал. С одной стороны, Ли ему ничего не обязан рассказывать, они по факту чужие люди, к тому же Хан сам выгнал его. Но с другой, почему-то для внезапно ожившего перфекционизма было безумно важно узнать причину, по которой Минхо запрещал ему курить. В конце концов, от этого страдал идеальный распорядок дня! Это важно. Но, вспоминается, Минхо никогда не интересовался, как поживает ханов малыш-перфекционизм, он будто не замечал, как все в жизни младшего было выверено по сантиметрам-секундам-децибелам. - Потому что ты мне врал насчет сигарет, получается. Даже если я тебе никто. Ли отрывает ладони от подбородка, и его голова летит к коленям, затормаживаясь руками у лба. Джисону стало страшно, что она могла оторваться и закатиться куда-нибудь под ступни, такой тяжелой казалась. Гулкий вздох откуда-то из карамельных недр сжимает в ладони сердце сидящего напротив. Сидящий напротив заставляет себя активировать плечо, поднять руку и положить ладонью на склоненный перед ним затылок. Джисону мелькает: «может ли это быть каким-нибудь косплеем на библейский сюжет?» - Ты мне не никто. Пружина внутри распрямляется, со скоростью света вминаясь куда-то в легкое, и у Хана перехватывает дыхание. - Минхо, ты чего? - У меня нет аллергии на сигареты, ты это хочешь услышать? Чужим затылком рука Хана сметается с рыжеватых волос. Минхо снова впивается в чужие глаза. С той разницей, что между их изможденными изнутри лицами остается теперь лишь с десяток сантиметров сверху вниз. - У меня никогда ее не было, я сам курил несколько лет со старшей школы. Но знаешь, что? Меня так заебало, что, когда мы вместе, от тебя несет куревом. Я хотел, чтобы от тебя пахло тобой, а не вот этой вот сранью. - Минхо, я ни хуя не понимаю, тебе не без разницы, чем от меня пахнет, когда ты….когда мы вместе? - Сони, ты такой глупый, Господи. Запоздалым поездом приплывает минхово «когда мы вместе». «Когда мы вместе», а не «когда мы трахаемся». Он мог сказать все, что угодно. «Когда мы спим», «когда я тебя трахаю», «когда мы трахаемся», «когда я нещадно вбиваюсь в тебя, пока ты стонешь мое имя сорванным голосом назло тупым соседям». Но «когда мы вместе» пронзает хановы внутренности тысячей миллиардов мелких пружин, и запыхавшаяся вагонетка «надо было гигиеничкой намазаться» догоняет поезд. Потому что сухие губы глупого Джисона попадают в плен чужих бывшекарамельных, и мир отключается. «Это снова происходит, пиздецпиздецпиздецпиздецпиздец». Но на этот раз Хан не собирается ничего прекращать. Его терзало, рвало, давило изнутри чувство, что жизнь превратится в расписание с поливом рассады, если Минхо не будет приходить к нему в понедельник и четверг. Да даже хотя бы только в понедельник, лишь бы пополнять запасы карамели. Как первородную смолу в генше, почему-то только это сравнение лезет между медовых переливчатых. Ли отстраняется, его рука посылает шее Джисона разъедающий, плавящий жар. Хану кажется, будто пружина в его легком ползет вглубь, вгрызаясь в плотяные волокна. Вдруг это было на прощание? - Сони, - Хан выныривает, чудом оставляя мысляное болото позади. Только ради сияющего орехового моря перед собой. Он готов поклясться, что вместо рыб там плавают малинки, перебирая листочками. - Хватит думать, целуй меня уже. И он чувствует малинки на своих деснах, когда плавник чужого языка рассекает ротовую полость-плоть. Он чувствует и хлынувший поток возникшей непонятно откуда карамели, и щиплющие малиновые рыбки-прилипалы на каждом зубе, и ореховую шелуху. Он думает, каким орехом он мог бы быть, каким орехом мог бы быть Минхо. Он уверен, что сдал бы «Минхологию» на 10 баллов; в последнем случае правильный ответ – «самым вкусным». Потому что вкуснее Минхо он не ел ничего. Это крутится и крутится и крутится крутится крутится крутится самой дорогой виниловой пластинкой, пока Джисон готовит Минхо своим языком, жадно всасывая и покрасневшую, набухшую кожу вокруг сжимающейся дырочки, и тягучие стоны, покидающие сухие губы парня. Когда Минхо шепчет «иди ко мне», Джисон переживает настоящий бунт бабочек внутри себя. Они поднимают революцию, стуча эфемерными крылышками: «пусть он скажет это, когда захочет обнять тебя, нам так этого хочется, пусть скажет, обнимет тебя, нам хочется, скажет, обнимет, хочется». Но пока что приходится припечатать бабочковый митинг дубинкой похоти. Хан швыряет мысль в уже переполненный тот-самый-ящик, отмахивается от треска стенок и погружается в Минхо с головой (ремарка: что с северной, что с южной). Когда некоторое время спустя совершается гандонный обряд, тишина больше не кажется такой вязкой. Джисону искренне радостно, что не вздыхает никакая девушка с этикетки, он предпочел слышать бы только то тяжелое дыхание, что расползается сейчас по всем поверхностям комнаты. - Ты же понимаешь, что пора бросать эту ментоловую срань? - Минхо едва поворачивает выточенный профиль в сторону. - Я бы хотел, чтобы ты был здоровым. Я думал, ты хочешь, чтобы на мне был твой запах, - удивительно для самого себя поддразнивает Джисон, спихивая липкую блондинистую полоску волос со лба. - Я не мог и мечтать об этом, если честно, - тихий ответ. Карамель через уши проникает в мозг, обволакивает извилины и выкидывает на поверхность: «Чан». Джисону приходится усмирить вставшее на дыбы сердце. Подумать только, что с нами делает искренность. «Минхо мечтал об этом?» - А как же Чан? - А что с ним? Итак, Хан думает, что это крах его журналистской карьеры - интервью вспыхнуло и сгорело, как пленка с фильмом. Просмотр «Бесславных ублюдков» на прошлых выходных с Феликсом не прошел даром. - Хочешь продолжить балконный допрос? - хитрющие ореховые сощуриваются до ухмылочных дуг. Хан мысленно играет в гонки с каплей пота, скатывающейся по виску Ли. - Мы с ним не спим с июля, я уже говорил. Я прекратил все это. - Почему? - Ну ты и глупыш. Хана отдали под заключение теплых щупальцевых рук - казалось, будто им нет конца, и они сжимали не только его талию, но и плечи, ладони, украшенные алеющими засосами бедра, оглаживали сбившиеся в кучу бровяные волоски, ощупывали несмиренное сердце. - Да почему глупыш, - начинает возмущаться, и тут поезд с догадками подает гудок. «Из-за меня?» - Из-за меня? Бицепсовые щупальца стискивают еще сильнее, и покрытую бисеринками пота джисонову грудь нежно холодит чужой выдох от смешка. - Ну конечно. Сони, из-за всей этой хуйни я и курить снова начал. Я просто…, - тревожный вдох. - Я просто не мог спать с кем-то кроме тебя. Я никому не позволял трахать меня, но почему-то с тобой мне захотелось почувствовать что-то внутри. Это так тупо звучит, на самом деле. - И двусмысленно, - кивает Хан, вплетая пальцы в спутанные от ерзания по простыням прядки теплокарамельного монстрика. «Почему-то», - думается ему, - «он так съежился, стал таким маленьким, как будто сам боится меня». - Я очень большой трус, больше ебаного Бурж-Халифа, - бурчание воплощается в пружину, давит на промятое уже место в главной мышце, - я побоялся сказать тебе обо всем, потому что мне казалось, что для меня не будет места. Ты же перфекционист, у тебя там расписания, порядок, а я его нарушал. У тебя тревожность, и мне каждый раз было так противно, что я ее вызывал, но неосознанно. Ты не подумай. Поэтому я решил, что в этот раз все же приму «нет» за «нет», а не за «заходи попозже». - Минхо. Ли вопросительно поднимает голову, из пор у него теперь сочится страх, сползает заражающими капельками на джисонову кожу. - Да? - Я думаю, что люблю тебя. Это так глупо, но я тоже боялся же. Меня тошнило, но я думал, что это из-за перфекционизма. Но это еще тупее, понимаешь? Я тоже трус, и больше тебя, потому что сомневался, что ты что-то чувствуешь. Столько книг читал, столько фильмов смотрел, но все равно не понял нихуя, что твои поступки не от хорни настроения, а от того, что ты что-то чувствуешь. И меня тошнило от того, что я не могу представить то, что будет дальше, без тебя. Это так глупо, мы знакомы всего ничего, но я так много всего чувствую, и это меня сбивает нахуй с ног, мне пришлось даже геншинотерапию просить у Феликса, потому что я не вывозил. Капли страха засыхают чернеющими разводами, не успев впитаться. Джисон, кажется, никогда в жизни не говорил так долго и вместе с тем откровенно. Ахуеть. Если существует Млечный Путь, должна же существовать и Карамельная Галактика? Джисону думается так, потому что он видит ее в глазах напротив. И каждая планета вращается с безумной скоростью, равной среднему арифметическому от суммы скорости биения двух их сердец. Надо будет спросить у Чана, возможно ли это, он вроде шарит за космос. +1 в ящике. - Мне не нужен никто другой, потому что что-то внутри меня зацепилось за тебя. Не ебу, как объяснить это, я в лириках не силен, но мне бы хотелось, чтобы ты знал, что я люблю тебя. Я тебя тоже люблю, Сони, пожалуйста, просто ничего не говори сейчас. Давай полежим, а то меня стошнит. - Меня тоже. Минхо свернулся калачиком между его рук, и обоим не хотелось двигаться даже на миллиметр - все было настолько идеально, что Хана перестало мутить на какое-то время. Неожиданный Вонпиль с выцветшего слегка плаката подмигивает Джисону. Кажется, у этикеточной девушки везде связи найдутся. Сигарета, которая временем ранее полетела с балкона, была последней в пачке Минхо и пальцах Джисона. Хан думает, что было бы неплохо не подкрашивать корни, а отрастить здоровую копну волос, которые так любит сейчас перебирать между фалангами его парень. «Ли Минхо, вам предъявлено объявление о злостном нарушении перфекционистического образа жизни гражданина республики Южной Кореи Хан Джисона, статья 0325 «о моральном ущербе до конца дней его». Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против Вас в суде Божьем. Аминь, люблю тебя и пошел нахуй».