Мантра атеиста 2018

      Говорят, что не существует на всем свете такого человека, который мог бы спасти целый Мир, пожертвовать своей единственной жизнью ради миллионов чужих душ просто для того, чтобы все продолжали существовать и чувствствовать, общаться и дружить, работать и развлекаться — словом, жить. Но это лишь один из тех многочисленных слухов, которые беспорядочно гуляют среди людей и появляются благодаря лживым словам, срывающимся с их бескостных языков.       А как известно по горькому опыту общения с людьми, доверять любым слухам является нынче огромной ошибкой.       — А почему?       — Потому что слухи никогда не несут в себе и доли правды. Они работают как сломанный телефон. Люди безжалостно вырывают из контекста самые сочные, самые кричащие обрывки и лепят из них уже совершенно иную историю, совсем не похожую на правду.       — А что значит «вырвать из контекста»?       — Ну, например… Возьмем сказанную мной ранее фразу. Я сказал, что «люди безжалостно вырывают из контекста самые сочные обрывки и лепят из них уже совсем иную историю». Ясно, что слова «сочные» и «лепят» употреблены здесь в переносном значении. Но ведь это совершенно не важно, правда? Если бы кто-то вырвал слова из моего контекста, то выглядело бы это примерно так: «люди безжалостно вырывают самые сочные обрывки и лепят из них». А стоит прибавить еще несколько совсем не относящихся к изначальному смыслу моих слов… Окажется, что эти жестокие люди не только страшные живодеры, но и прелестные скульпторы.       — Да… — соглашается она и отводит потрясенный взгляд в сторону. — Слухи — это плохо. Никогда не буду вырывать слова из контекста! Никогда!       — Вот и умница.       — Пожалуйста, Винс, продолжай, — просит она, почти умоляя, — мне очень интересно, что это за история.       Смотря какой мир рассматривать в данной ситуации.       Ведь миров существует огромное множество…       Наша Вселенная, наша планета, имеющая столь благозвучное название — Земля, наш остров, наша страна… И социум, и общественные заведения, и эти небольшие двухкомнатные квартирки в крупных современных высотках — всё это разные по объему и значимости своеобразные миры, которые напрямую связаны друг с другом и зависят от остальных миров. Даже то, что находится в тебе. То, что находится глубоко внутри, то, что нельзя потрогать или увидеть, но можно понять и почувствовать. Это тоже Мир.       — Мир внутри меня? Что это значит, братик?       — Душа, Стефани. Если по-сложному, то душа. А если по-простому — бессмертная нематериальная субстанция, в которой полностью выражена личность человека. Если честно, то мне больше нравится второй вариант.       — Почему?       — Легче понять. — пожал он плечами.       А в самом мире… Существует очень много интересных и удивительных вещей как в самом Мире, так и за его пределами. Они очень своеобразны, но по-своему привлекательны. Совсем как… промежуточная росянка. Прекрасное растение, скажу тебе. Очень красивое. И прекрасно отображает всю суть многих вещей. По-хорошему, такие вещи называют гнилью (или смрадом, как тебе угодно), но ведь у нас тут детская ночная сказка, а не пособие по патологии, верно? Все-таки я взялся рассказывать тебе про величественных королей и несчастных мучеников, а не про влажную гангрену и ее внешние проявления.       Мирок, который я хочу сегодня тебе открыть, очень и очень мал, хотя его размеры обратно пропорциональны значимости того, что в нем происходит.       Этот Мир… знаешь, он совсем не похож на все остальные. По крайней мере, подобных миров я еще ни разу не встречал. А может, просто никогда не обращал внимания… Ведь миров очень много, и уследить за каждым физически невозможно. Правда, это уже неважно.       Ведь главное, что среди тысяч миллионов всяких потерянных, а иногда, возможно, и брошенных миров я почему-то заметил именно этот.       — И этот мир тоже внутренний? Чей-то? А чей он?       — Если будешь слушать внимательно, то сразу поймешь, — добродушно улыбнулся он в темноте. Свет от настольной лампы едва был способен освещать правую половину его усталого лица, в то время как левая половина оставалась в полном мраке.       — Хорошо, братик! Я обязательно пойму, чей это мир! Ну же! Рассказывай дальше! — в ее больших ярко-голубых глазах сиял неподдельный детский интерес.       В этом Мире, как и во многих других, была некая… политическая система.       — Система?       — Ага. Это когда все элементы какого-нибудь мира собираются в одну ровную и хорошо организованную… схему. Сейчас поймешь.       Этот Мир являлся городом. Настолько большим, что невозможно было даже представить, насколько он был огромен. Его размеры были такими же громадными, как если бы к Лондону приклеили еще и Ливерпуль с Манчестером. А в этом городе проживала толпа людей. Тоже большая и тоже необъятная. Но выше всех стояли король и его королева. Они правили этим городом через своих подчиненных — графов, маркизов, виконтов — и управляли толпой.       — А как они это делали?       — Рыцарям подвластна земля, на которой они живут. Графам — множество таких земель. А величественным королям и прекрасным королевам подвластно всё. Но чтобы не усложнять себе работу, они, почти ничего не делая физически, лишь давали указания и приказы тем, кто находился ниже их по рангу. Ты говоришь слово — и решаешь судьбы миллионов. Удобно?       — Наверное… да.       Но власть… О, власть очень искушает! Если бы мне предложили стать королем или хотя бы младшим пэром, я бы тотчас отказался — боюсь, власть легко может вскружить мою больную голову и вытрясти из нее самые темные мысли наружу, чтобы изучить их получше, усовершенствовать, а потом и того хуже — осуществить. Поэтому я никогда не претендую на власть. И боюсь я не ответственности, которая непременно ляжет на меня, когда я эту власть приму, нет. Я боюсь последствий, которые моя власть может за собой повлечь, потому что мой рассудок будет уже не в состоянии ее контролировать.       Власть пьянит ничтожных.       В итоге души этих самых людей утонули в том чарующем и так легко опьяняющем напитке, и эти… субстанции просто-напросто исчезли. Король и королева стали совершенно бесчувственными, лишенными всякой морали, нравственности и жалости. Вернее сказать, они и чувствовать больше ничего не могли кроме скуки, а рассуждать и действовать просто-напросто разучились. А для того, чтобы развлечься, им был просто необходим личный козел отпущения.       — Кто это, Винс?       — Тот, на ком все вымещают своих внутренних демонов, злобу и желчь — свою гниль. Потому что ее становится настолько много, что держать ее взаперти уже не представляется возможным. Слышала выражение? «Каждый делится тем, что у него в избытке».       Такой человек нашелся почти сразу, и искать его было даже не нужно: он всегда был под рукой, мог терпеть всё, что с ним сотворят, и даже звука при этом не издать. Этот человек не имел никаких прав, он не мог пойти и пожаловаться кому-нибудь, обратиться за помощью или же постоять за себя, потому что место всех этих прав заняли бесконечные обязательства, которые нужно было выполнять при любых условиях. Как ты уже могла догадаться, этим несчастным человеком стал один из членов прислуги.       Беспомощный дворецкий.       Или же Мученик. Как будет угодно.       Этот ужасный человек… знаешь, он мне никогда не нравился. И даже не потому, что он был всего лишь жалким дворецким, а не каким-нибудь достопочтенным лордом. Просто он был самым настоящим уродом. Его невозможно было полюбить. Он был… поистине ничтожен и отвратителен.       — Почему, братик? Он был очень некрасивым?       — Не исключено.       — Что же с ним тогда случилось?       Влияние поехавших короля с королевой было необратимо…       Их поступки, их отношение, их эмоции и взгляды… все это юный дворецкий запомнил. К терпению и ответственности приучали еще с раннего детства, и он не смог забыть ни одного колкого словечка и ни одного острого осколка, попавшего в его кожу, имевшую… довольно мерзкий оттенок.       — Какой, Винс?       — Белый, — ответил парень и невольно поморщился.       — Белый? Как сахар?       — Я бы сказал, как гной. Но если тебе так нравится, то пусть будет сахар.       С тех пор вся прислуга, все подданные начали так же издеваться над ним, как и король с королевой. Цепкие фразочки, сильные побои, незаслуженные наказания или даже просто публичное унижение. Это никак не преследовалось, никому в голову даже не пришло, что это было абсолютно аморальным и низким… Все просто не обращали внимания, считай: всем было плевать.       В народе парня прозвали Мучеником. Затем это колкое и гремящее прозвище пролезло и в высшие круги.       — Почему? Зачем они издевались над Мучеником?       — Это было весело. — он снова пожал плечами.       — А что в этом веселого? Ему же больно… Это же неправильно, ведь так, братик?       — Каждый сам для себя решает, что правильно, а что нет. Это знаешь… как цифра. Цифра шесть. Стоит посмотреть на нее немного под другим углом, и она сразу становится девяткой.       — Да… Ты прав, братик! Но как же вытерпел Мученик все эти унижения? Неужели никто-никто не жалел его?       — Никто, Стефани.       Дворецкий был… как поролоновая губка. Он всегда впитывал в себя всё то, что с ним происходило, и то, что он чувствовал, не выпуская ни одной капельки, будь то обычная вода или серная кислота. Его терпение и выдержка и правда были как две огромные поролоновые губки. Казалось, впитывать они могут сколько угодно, почти до бесконечности…       Хотя любая губка рано или поздно переполняется, если впитываемая жидкость не испаряется. А она не испарялась, потому что губка находилась в сыром и темном месте.       — Где это, братик?       — В клетке, Стефани.       — Что же было дальше?       — В один момент эта губка просто перестала удерживать влагу и исторгла ее.       — Исторгла на людей? Ну и поделом им, раз они так обращались с Мучеником! Что он сделал дальше, Винс?       — Ушел.       — Ушел? То есть он простил всех тех людей?       — Нет… о прощении тут не могло идти и речи. Просто он устал.       — Устал?       — Да, Стефани, устал. Как я вечером после смены, только гораздо хуже, потому что я еще могу выпить кофе и пойти ломать спину и насиловать свои глаза дальше, а вот ту усталость, что свалилась на дворецкого… такую простым кофе не вылечишь.       — Я поняла! Он пошел искать для себя лекарство! Верно, братик?       — Тишина и одиночество — есть высшая степень душевного покоя.       — Это тоже лекарство? И оно помогло Мученику?       Винсент замолчал. Он отвел свой печальный взгляд в сторону, на его бледном и мрачном, но все еще добром лице появилась мягкая грустная улыбка, и он отрицательно покачал головой.       Одиночество только угнетало.       Ведь он видел, что происходило с людьми.       И не мог просто взять и бросить свой город один на один с этими свиньями. Подло! И очень низко! Пускай он не был благородным рыцарем, состоятельным бароном или хотя бы родным сыном короля — все-таки это был его Мир. И он не мог оставить все как есть. Оставить гнить и умирать среди этой зловонной желчи, которая так и хлестала из всех щелей, лишь бы навсегда поглотить кого-то вместе с его душой, не оставив даже жалкого куска от ботинка.       — То есть он вернулся, не найдя лекарства для себя?       — Наоборот. Он вернулся за этим лекарством.       — Как это? Ведь люди вокруг причиняли ему боль, где он сможет найти лекарство?       — Сейчас узнаешь.       На бессмысленных бегах и полной нищете его страдания не прекратились. Стало даже более тоскливо и мерзко, чем раньше, когда он мог видеть лица своих господ и в любой момент ударить по их безмерной гордости одним гадким плевком прямо в лицо. Сейчас это было невозможно. Ведь король находился далеко.       А чтобы его достать, необходимо было вернуться во дворец.       Вернуться к унижению и боли.       Дворецкий поставил себе цель, а вместе с целью пришел и смысл жизни.       — И какая же это была цель? В чем его смысл жизни?       — Свергнуть правительство, устроить революцию и создать новое общество, конечно же. Ведь с такой властью народ просто погибнет.       — Революцию? Погибнет? Почему?       — Какой была власть, таким был и народ — лживым, пакостным, жестоким и безнравственным. А еще тупым. Помнится, меня однажды спросили: «Мистер Кэрролл, а существует ли гангрена головного мозга?», а я ответил: «Конечно существует. Скажу вам больше: некоторые с ней спокойно живут». Чтобы искоренить это… скажем, зло, нужен был резкий переворот.       — И он один решил изменить целый мир?       — Он собрал единомышленников. Несмотря на то, что это заняло кое-какой срок, он вернулся на должность, а затем они привели план в действие, и устроили во дворце… очень жестокую драку. Король и королева умерли, взятыми в заложники.       — А Мученик?       — А Мученик… — Винсент вздохнул. — Ему стоит отдать должное. По крайней мере, он умер достойно.       — А дальше? Что было дальше, братик? Было всё хорошо?       — Да. Было хорошо. Даже очень. Все ликовали… веселились… в общем, были счастливы своему освобождению.       — А несчастный Мученик? Он тоже был счастлив?       — Нет, — неохотно ответил Винсент, — счастлив он быть никак не мог, ведь он — Мученик… Хотя удовлетворенным — вполне.       — Удовлетворенным? А что это, братик?       — Это когда ты доволен результатом какого-либо действия или процесса.       — Значит, несчастный Мученик был доволен тем, что ему удалось сохранить в этом мире жизнь? Что все продолжат жить, радоваться и чувствовать?       — Да, Стефани. Ты поняла все правильно. А теперь ложись спать. Тебе нельзя опаздывать в школу. Будешь хорошей девочкой?       — Конечно, Винс! Спокойной ночи.       Он едва заметно улыбнулся, и в полумраке был заметен лишь слегка приподнятый уголок его губ. Вид у него был очень усталый, немного потрепанный и даже измученный, но… несмотря на то, что прямо сейчас ему придется вернуться к себе и доделывать на завтра свое домашнее задание, которого и так накопилось выше крыши, он все-таки выглядел счастливым. С некой нехарактерной для него, всегда такого холодного и даже равнодушного, нежностью во взгляде Винсент какое-то время наблюдает за тихим и умиротворенным сном своей младшей сестры. Такая крошечная и невинная… Как можно допустить, чтобы этот ребенок жил в таких скверных условиях и воспитывался какими-то пьяными и обкуренными отбросами, действительно потерявшими всю свою нравственность?..       Эта мысль заставила его вздрогнуть всем телом, и тогда думать о сестре Винсенту совсем расхотелось. Буквально несколько минут назад он испытывал истинное удовольствие оттого, что смог почувствовать себя самым настоящим, любящим отцом, а сейчас почему-то спешил поскорее уйти из этой комнаты, в которой так и веяло теплом и даже некой благодарностью. Винсент потянулся к маленькой детской лампе, нажал на выключатель, и всё небольшое помещение погрузилось в кромешную темноту.