Мантра атеиста 2018

      Лето. Жара. На улице — пекло. По нагретой палящим солнцем широкой дороге бежит маленький худенький мальчик на вид лет восьми. Болезненный, слабый, он двигается по дороге и направляется куда-то в даль. Всклокоченные белокурые волосы лезут на лоб и в лицо, мальчик откидывает их назад одним небрежным движением бледной костлявой руки и продолжает бег. Слышны частые удары подошв летних кроссовок о раскаленный асфальт. Детская черная бейсболка смешно подпрыгивает на голове, и мальчику приходится постоянно придерживать ее своей маленькой тонкой ручкой, чтобы она совсем не свалилась. Сезон выдался на удивление жарким и солнечным. Кричат гагары. Погода прекрасная: небо ясное, на нем нет ни облачка, солнце яркое и сильно печет. На улице около 80°. Сухо… Мальчик пытается быть осторожным — бледная кожа легко обгорает на солнце — но сейчас он не может сдерживать внезапный порыв радости и покидает тень. Он бежит быстро — такой скорости может позавидовать даже пятиклассник. Широко раскрытые серые детские глаза сверкают нестерпимым восторгом и доброй надеждой. Маленький рот слегка приоткрыт, тонкая шея и ключицы паренька остаются неприкрытыми. Из-за энергичного бега светлая футболка болтается на нем, как флаг под сильным ветром. Мальчик бежит очень быстро, прикладывает к этому все силы, что у него есть, лишь для того, чтобы увидеть кое-что особенное. Кое-что, кардинально изменившее его жизнь.       — Мамочка! Мамочка, это ты? Кто это с тобой? — спрашивает он, заглядывая в большие голубые глаза Элизабет.       — Да, это я, Винс. — спокойно отвечает она и мягко целует его в лоб, опустившись на одно колено.       — Кто это, мам? Что это за ребенок?       — Это твоя младшая сестренка, милый. Ее зовут Стефани.       — Какая она хорошая! А у нее будет второе имя?       — Конечно же будет. Просто мы с папой еще не определились…       — А можно я придумаю?       — Можно, если только оно будет красивым. — тепло улыбнувшись, шутливо сказала она и повернула младенца лицом к Лиаму. Мальчик ненадолго задумался, нахмурив брови, а затем засиял.       — Элеонора! Я точно знаю, оно красивое! Ей правда пойдет. Я уверен.       — Элеонора… Мне нравится.       — И папе понравится?       — И папе тоже. — с печальным взглядом ответила она.       — Здорово! А можно Нелл останется с нами? Она мне нравится… Нелл милая.       — Она всегда будет рядом, Винс. Всегда.       — Я рад. — он одарил Стефани счастливой улыбкой, показывая ряд ровных зубов. Она улыбнулась ему в ответ, будто бы понимала его чувства. — Теперь я всегда буду ее защищать, потому что она маленькая.       Сегодня мать была какой-то грустной, не такой, как всегда. Обычно она широко улыбалась, все время мечтательно смотрела на небо и рассказывала Винсенту много чего интересного. Она была такой жизнерадостной! Не то, что сейчас. Мама несла маленькую Стефани на руках, понурив голову, и бормотала что-то себе под нос. Что-то случилось — Винс понял это по удрученному взгляду и поникшей походке матери, которая в этот раз даже не смотрела на него. Однако задать вопрос он так и не решился. Он знал, что в такие моменты человека лучше не тревожить, а оставить в покое и подождать, пока он успокоится. Вот он и молчал. Шли они тихо — никто не говорил ни слова. Было слышно только шарканье маленьких кроссовок, стук дамских каблуков по асфальту и крики гагар за спиной. В остальное время все трое источали красноречивое молчание.       Элизабет Кэрролл очень беспокоилась за него. Сам по себе Винсент был очень болезненным ребенком: боялся холода и слабых вирусов, очень часто болел и пропускал целую часть учебного года из-за обыкновенной простуды. Однако догонять своих сверстников ему вовсе не приходилось, и мать даже могла гордиться тем, что, возвращаясь в школу, он знал даже больше, чем многие его одноклассники — Элизабет всегда с ним занималась. Винсент научился читать и складывать двузначные числа еще в четыре года, когда остальные дети могли только безбашенно бегать, противно кричать и возиться с песком. Винсент никогда не кричал, и наказывать его ни разу не приходилось — не за что. Он рос спокойным и послушным ребенком, любил учиться и схватывал все на лету. Элизабет искренне радовалась этому.       Жили Кэрролл богато и никогда ни в чем не нуждались. Родители всегда старались одевать мальчика во все самое лучшее, и среди других он часто выделялся безупречным видом: идеально выглаженная белая рубашка прекрасно сидела на его маленьком тельце, а черные джинсы и кроссовки гармонично сочетались с верхней одеждой. И пахло от него всегда приятно. Чем-то сладким, но мягким и совсем не навязчивым. Никогда и ни у кого не было почерка ровнее и аккуратнее, чем у него, ни у одного человека за всю школьную жизнь никогда не было такого стабильного и высокого среднего балла, кроме ботаников и любимчиков учителей, которые буквально выпрашивали эти оценки. Ни один человек не мог говорить так четко и холодно, как он. Винсент всегда находил нужные слова для ответа, и, если ему того хотелось, не менее язвительные, чем те, которые он мог слышать от своих мерзких одноклассников, с противных и бескостных язычков которых всегда срывались совершенно глупые и пустые слова. Ложь, обвинения, издевательства и, самое главное, оправдания. Они всегда оправдывались, даже если их ошибки были видны налицо, когда Винсент постоянно был готов признать свою вину и, если нужно, понести заслуженное наказание. Правда, обычно он не ошибался, и учителя никогда не ловили его за мелкими и грязными делишками. Таким он был. Правильным. Порядочным. Словом, он был идеальным. За это его все ненавидели. За идеальность. Винсент сильно выделялся, и это всех бесило, но никто так и не сказал ему этого в лицо.       Его это никогда не волновало. Винсента вообще редко когда интересовало чье-то мнение, если он его не спрашивал. Он любил делать все молча и без привлечения лишнего внимания, из-за чего все считали его тихоней и пай-мальчиком, кем он, собственно, и являлся до 2060 года. Тогда-то он действительно показал себя, раскрылся перед миром и обнажил душу перед всеми. Спустя столько лет… Люди, ненавидящие его, стали гордиться тем, что были удостоены чести быть с ним знакомыми.       Болезненный… Однажды отцу это надоело, и он решился на проведение пятнадцати с лишним операций, чтобы подтянуть здоровье сына. И у врачей получилось. То время, которое он провел в госпитале, пребывая в шестимесячной коме, были последними, после чего Винсент навсегда распрощался с потребностью посещать больницы в качестве пациента. Мать очень волновалась и боялась. Она не хотела, чтобы Винсент умер, и каждый день приходила туда, садилась около детской кровати и просто смотрела на него. Долго. Она могла сидеть так и наблюдать часами, если не проводить ее до выхода по истечении времени посещения. Она могла плакать, а могла молчать. По выходным приходил и папа. Он тоже ничего не говорил. Зато он знал, что все получится, и был уверен как в хирургах, так и в своем сыне.       Домой Винсент вернулся с уже совсем другим телом. Ему заменили все основные человеческие органы: сердце, печень, легкие… Даже мозг напичкали каким-то чипами и стимуляторами, а мышечную систему так и вовсе полностью переустановили. Несколько лет хирурги копались в его теле, как в капоте сломанной машины, пытаясь что-то заменить или добавить, и в итоге добились почти совершенства. Двадцать один новый орган. Двадцать один кусок искусственной оболочки. Наполовину неживой. Или, как выражались тогда образованные люди, бионик. К этому моменту мальчику исполнилось восемь. В восемь лет Винсент стал сверхчеловеком.       С этого все и началось. Закончилось светлое детство, и пришло время попрощаться с этими детскими мечтами и выдумками. Мечтами… Как и все дети, Винсент тоже имел мечту. Светлую, простую и очень наивную. Поначалу он был добрым человеком. Всегда желал всем благополучия… Стремился всем помочь. Это было его главной целью — помогать другим и заботиться об их проблемах. Винсент часто думал о людях. Вопрос состоял лишь в том, кого он считал человеком. В детстве для него любое живое существо было наравне с полноценной личностью, но со временем представление о человеческом облике для него изменилось, как читателю уже известно, не в лучшую сторону. Слабо верится, но, будучи ребенком, Винсент действительно хотел помогать людям, и помощь он видел в защите их здоровья и жизней. Он не хотел, чтобы люди болели или страдали из-за паразитов и опасных вирусов, не хотел, чтобы кто-то страдал, пока хоронил друзей и родственников, поэтому думал, что когда вырастет, всеми силами будет стараться предотвращать такие вещи. Винсент мечтал стать хирургом. Тем, кто спасал жизни людей, лежавших на операционном столе, кто буквально вытаскивал человека с того света, чтобы он прожил дольше, кто работал не на зарплату, а на народ. Именно таким он и видел свое великое будущее.       Однако еще в детстве судьба открыла ему реальность. Такую, какой она всегда бывает. Жестокой, горькой и болезненной. В доме на полках и в холодильнике стали появляться бутылка за бутылкой алкогольные напитки. Сначала малой крепости, потом все выше и выше, пока градус не доходил до семидесяти единиц, но от этого бутылок меньше не становилось. Даже наоборот. Зачем-то мама начала складывать в шкафчик какие-то пакеты с порошком. Винсент пока не понимал. Был слишком маленьким. Но спустя некоторое время быстро все понял и резко повзрослел.       — Мам… Что это?       Она никак не отреагировала.       — Мам…       Она даже не взглянула на него, будто бы не слышала его голос и вообще забыла о существовании Винсента в этом мире. В комнате стоял запах дыма, словно что-то горело. Вокруг царил беспорядок: некоторая одежда была разбросана на полу, фотоальбомы валялись на кровати в раскрытом виде в разном порядке, несколько фотографий лежали отдельно. Часть мебели была опрокинута. В помещение проникал теплый воздух, и холодные тона комнаты совсем не сочетались с теми ощущениями, которые Винсент испытывал при входе в такую комнату. Окно было открыто — погода все же была жаркой. Элизабет сидела за своим столом, сильно сгорбившись и уставившись в пол, и держала между своими тонкими пальцами какой-то небольшой бумажный сверток. Он-то и был причиной запаха гари.       Тут Винсент крикнул на нее, и она вздрогнула, резко повернувшись на звук. Глаза у матери выглядели поистине жутко: зрачок был сильно расширен, из-за чего ярко-голубой радужки было почти не видно. Она дрожала всем телом и никак не могла сориентироваться в пространстве. Ее шатало из одной стороны в другую, хотя она пока сидела на месте. На нее была надета старая поношенная одежда, которая в последний раз была постирана, кажется, неделю назад. Мать дико посмотрела на Винсента и попыталась встать, но сил у нее не хватило, и она тут же плюхнулась обратно.       Вот тогда он испугался не на шутку.       Элизабет предприняла еще одну попытку подняться со стула и положила руки на подлокотники. Дерево жалобно и протяжно заскрипело, издав противный и ужасный звук, когда она оперлась на стул. Ее сутулая фигура тяжело поднялась, и тупые глаза матери уставились на Винсента. Ее ноги дрожали, а голова кружилась так, что она не могла стоять ровно и прямо. Элизабет походила на типичного зомби из дешевых компьютерных игр про апокалипсис. Такого обыкновенного, которого любят описывать авторы разных второсортных книжек про ужасы. Но все равно было страшно.       Она, все еще шатаясь, шла вперед. Шла, протянув к мальчику свои бледные трясущиеся руки. Бледные. Сейчас Элизабет была еще бледнее, будто бы ее сковал страх, голод или обезвоживание. Хотя Винсент знал, что она просто была под веществами.       — Что ты здесь делаешь? — прерывисто спросила она, положив свои костлявые руки на его детские плечики и заглянув в его испуганные серые глаза. Винсент вздрогнул.       — Что с тобой происходит? — тревожно сказал он, заранее зная ответ. «Ничего».       — Ничего, мой мальчик. Все хорошо.       — Вы с папой всегда так говорите, особенно, когда что-то не так…       — Со мной все в порядке, Винс. Я же твоя мама, как ты можешь мне не верить?       — Но ты плохо выглядишь!       — Я сказала, что все нормально! Слушай меня и прекрати бояться! Неужели я могу сделать тебе что-то плохое?! — она тряхнула его за плечи, и глаза Винсента стали сильно слезиться — ребенок почти заплакал. — Уходи!       Он почувствовал сильный пинок, который вытолкнул его из дверного проема, но мать не рассчитала силу, поэтому Винсент полетел прямо в стенку коридора, предварительно выставив руку назад, чтобы не удариться головой, а после в ужасе побежал по коридору в неизвестном направлении. Он точно уже не помнил, куда бежал, но хорошо знал только одно: лишь бы подальше от этого места и этого человека. Как назло, на пути попадались препятствующие быстрому бегу предметы: в частности битые и целые бутылки, перевернутые стулья и осколки стекла и фарфора. Он натыкался на них ногами, терял равновесие и чуть ли не падал, вскидывая руки вперед и хватаясь за стены. Острая боль пронзала ступни и пятки, но чувство страха было гораздо сильнее боли, и Винсент продолжал бежать, спотыкаясь и бросаясь на любые неподвижные устойчивые предметы, чтобы не упасть. Ему казалось, что мать сейчас гналась за ним, преследовала, чтобы потом хорошенько наказать, и что-то кричала ему. Отчасти он был прав. Элизабет кричала, но не следовала за ним. И кричала не о нем и даже не ему. Будто бы вообще забыла о его существовании и кричала о чем-то своем, личном, о том, что Винсента никак не касалось.       В конце концов, он был еще ребенком и не мог до конца понять ее. Он был слишком напуган и забит, чтобы полностью понять ее, поэтому сейчас поддавался чувствам и просто бежал куда глаза глядят.       Бесцельный бег привел его в свою комнату. Она была пустой и просторной, из-за чего Винсент чувствовал себя карликом в огромном парадном зале. Вот только ничего торжественного в помещении не было. Пожалуй, комната Винсента была единственной целой комнатой в квартире. Вся мебель была аккуратно расставлена по местам, все предметы были в порядке и лежали там, где им нужно было находиться. И дышать было легко. Полки, стол и подоконник были чистыми, значит, пыль протерли совсем недавно. Постель идеально убрана: на покрывале не было ни единой складки. Тона, как и в кабинете отца, были холодными и спокойными. Винсента еще с детства приучали к порядку и организованности.       Покрывало мгновенно сжалось в многочисленные складки, которые появились так же резко, как хлопнула дверь. Винсент запрыгнул на кровать и уставился на белую медленно открывающуюся дверь. Она немного поскрипывала, что не могло не тревожить его. Винсент был настолько взволнован, что чувствовал, как напряжено его тело, как взгляд следил за каждым движением даже самой маленькой пылинки, а уши ловили каждый звук, доносившийся снаружи. Вернее, Винсенту только так казалось. На самом деле никаких звуков, приближающихся к нему, вовсе и не было: Элизабет все еще находилась в своем кабинете, рыдала и взывала к помощи, но точно не стремилась к нему. Тогда он немного успокоился, хотя руки дрожать у него не перестали: тревога еще не прошла.       Тогда он впервые увидел последствия от наркотиков своими глазами, да еще и в такой близости. Наверное, он бы испугался не так сильно, если бы она не была его матерью. Он увидел в таком состоянии именно свою родную мать, которую раньше очень любил и хорошо понимал, а сейчас вообще не мог определить ни мотивы ее действий, ни цели, что не могло не шокировать Винсента. Это было первым и последним разом, когда он столкнулся с истинным страхом за свою жизнь.       Второй страх за жизнь произошел гораздо позже, когда Элеонора уже выросла и ходила во второй класс. Винсенту было шестнадцать. Все запустилось до такой степени, что уже было поздно восстанавливать и пытаться вернуть к прежнему виду — Элизабет окончательно села на иглу, а отец даже не думал прекращать такое интенсивное потребление спиртного и совсем превратился в алкоголика, хотя наркотические вещества не употреблял — их заменяли абсент и виски. Отсюда и появился интерес Винсента к спиртным напиткам. Число шестнадцать являлось для него особой точкой отсчета какой-то иной жизни. Эти две цифры разделяли его биографию на две равные половины, и Винсент даже не знал, которая из частей была лучше, ведь даже радоваться было нечему, кроме как успешно написанным контрольным в младшем возрасте и закрытым сессиям в старшем. Шестнадцать — возраст, при котором изменилось все. В шестнадцать у Винсента появились вредные привычки, в шестнадцать он познакомился с мертвецами, в шестнадцать он изменил свой взгляд на мир.       Причиной этого душевного коллапса стало одно домашнее происшествие, быстрое, простое и незамысловатое, но повлекшее за собой необратимые последствия.       И снова утро. И снова лето. Только сегодня не такое жаркое, как тогда. Еще рано. На небольших электронных часах, неровно стоящих на прикроватной тумбочке, мигают зеленые цифры: 07:42. Кажется, будильник не сработал, ведь он точно помнит, что ставил его ровно на шесть утра… Да и неважно уже — наступивший день был выходным днем. Субботой. Впрочем, парню было плевать. Он еще давно потерял счет времени. Теперь дни не делились на «будние» и «выходные». Не было различий между «зимой» и «летом», «осенью» и «весной». Все было одинаково стабильно, как и вся их жизнь. Жизнь людей, некогда известных под статусом аристократов, а сейчас опустившихся до такого уровня, когда их смело могли выставить пинком из любого заведения на улицу, предварительно посмеявшись над уморительным падением, подумав, что в здание ворвался попрошайка или бездомный.       Собрав все силы, парень медленно сел на кровати, ссутулился и снова закрыл сонные глаза. Запутанные, растрепавшиеся за ночь волосы теперь лезли в лицо и торчали во все стороны. Худой рукой он провел по ним по направлению к затылку, чтобы они не мешали видеть, а затем тяжело встал, немного потянувшись. Кости на спине и шее слегка хрустнули, и Лиам открыл глаза, под которыми уже красовались огромных размеров синяки. Ни на секунду он не задумывался, как все-таки докатился до такой жизни — когда в свои неполные шестнадцать ему приходилось каждое утро разминать кости и суставы, а под глазами висели большие мешки от явного недосыпа и легкого опьянения. Теперь в семье Кэрролл (если это, конечно, еще можно было назвать семьей) не было ни одного непьющего мужчины. Каждый из них употреблял что-то спиртное, причем явно не малой крепости.       Лиам и Говард любили виски.       Различались они в этом плане лишь тем, что употребляли его в разных количествах. Лиам только по бокалу в день, что и так было слишком много, отец же выпивал чуть ли не всю оставшуюся бутыль за сутки. И ему очень не нравилось, что какие-то лишние сто миллилитров поглощал Лиам, а не он сам, хоть и не говорил ему ни слова по этому поводу.       Очень быстро виски вошел в привычку и чуть не заменил Лиаму кофе. Но со временем от этого напитка пришлось отказаться по причине недостатка средств. Банка кофе стоила в разы дешевле бутылки виски, и тогда выбор был слишком очевиден, чтобы размышлять над ним. В какой-то момент Лиам заинтересовался портвейном, — крепленым вином, которое Говард принес домой в деревянном ящике, — и тогда оно ему действительно понравилось. Прозрачное, ярко-красное, в стеклянном бокале оно отливало каким-то янтарным оттенком. Ароматное, прямиком из Португалии. Откуда Говард его достал? Как этот ящик оказался у него в руках? Легально ли он вообще его получил? Неважно. Лиам сделал первый глоток. Совсем небольшой, чисто для невинной дегустации невинного напитка. Горло несильно обожгло легкой горечью, Лиам облизнул губы и взглянул куда-то в сторону, оценивая вкус. Великолепно. Спустя минуту он сделал еще один глоток, побольше. Еще минута какого-то непонятного, дикого экстаза.       Еще глоток.       Осушил.       Портвейн… Этот поистине волшебный напиток дурманит разум, опьяняет душу. Вернее, временно заливает ее пустоту. Совсем как стекляшку. Ведь к этому моменту Лиам быстро растерял все ее светлое содержимое, оставив на дне лишь какую-то крохотную капельку былой надежды.       Скоро придет Говард.       И будет явно не рад, если обнаружит Лиама за этим занятием.       Парень умел заметать за собой следы и делал это не хуже любого вора, хотя преступником он вовсе не являлся. У него словно был такой дар — делать все незаметно, исподтишка. Раньше он использовал этот навык очень часто. Приходилось скрывать и алкоголизм, и сигареты в карманах куртки. Позже стало намного легче. Но только позже. Сейчас же ему нужно было всеми силами заглушать запах дыма, бокалы мыть очень тщательно, чтобы от прозрачного стекла пахло исключительно мылом, ставить обратно в шкафчик как можно ровнее и играть самую сложную роль, которую только мог себе представить любой профессиональный артист — роль трезвого человека, который никогда в жизни не употреблял алкоголь. В притворстве ему, конечно, не было равных… И распознать его ложь мог только алкотестер, которого у Говарда, разумеется, не было, а даже если и был, то вряд ли бы он смог одолеть свои лень и равнодушие, чтобы проверить, пьет его сын или нет, рушит ли он свое будущее или стоит на праведном пути. Для него это было не особо важно, и Лиам это прекрасно чувствовал.       Все верно. Ему плевать. Да и не только ему. Никого не волнует, следовательно, никому он нахрен не сдался. Но тогда был ли во всем этом смысл? Казалось бы, все — у тебя никого нет, а ты никому не нужен, так зачем же обрекать себя на эти адские страдания в жизни, полной жестокости и несправедливости, если можно решить все гораздо более простым путем — смертью? Нет. Он знал, что так поступать ни за что нельзя. Нельзя хотя бы потому, что это низко и глупо. Нельзя, потому что это означало, что ты — слабак. Что ты не выдержал этой жизни, не смог устоять перед болью и испытаниями. Жалкий трус.       У всех был какой-то смысл, ради которого они существовали на этой планете. Что-то обязательно держало их здесь, в этом несправедливом и глупом мире. Семья. Работа. Путешествия… Кто-то жил ради любви, а кто-то ради своих целей. А кто-то просто существовал, даже не подозревая о том, что и вовсе не живет. Смысл был у многих, даже самый простой и всем понятный. Кроме Лиама. Лиам входил в тот немалый процент людей, которые, будучи мертвецами, пытались вертеться и выживать, но не знали, что делать, когда выберутся из того болота, в котором увязли по плечи (а выберутся ли вообще? Тот еще вопрос). Вот и он не знал. Понятия даже не имел. До сегодняшнего дня.       До того обычного на первый взгляд летнего дня у Винсента Лиама Кэрролл не было собственного смысла жизни. До того дня пребывание Лиама на Земле было бессмысленным, глупым, бесполезным. До того дня он не мог определиться. Но только до того дня. После этого действительно все изменилось. Все изменилось тогда и, возможно, предотвратило его скорейшую смерть и изменило, вероятно, всю его судьбу и судьбы миллиардов других, никак не связанных с ним людей.       Он мог без труда убить себя, ни капли не раздумывая и нисколько не медля. Смерти Лиам никогда не боялся. Глупо было бы отрицать это.       Он размышлял над этим как раз тем утром, задрав голову кверху и изучая старенькую люстру. Прикидывал длину и расположение, высоту, на которой будет находиться оно. Его бездыханное и холодное тело. Представлял, как сначала дергается и сильно шатается, инстинктивно пытаясь сделать вдох, как отчаянно хрипит, лихорадочно болтая ногами и намертво вцепившись в веревку, как она перекручивает ему горло и дыхательные пути, и как вскоре качается над полом его бледный, жуткий труп. Представлял опрокинутую набок табуретку и большую тень от тела, грозно упавшую на пол.       Прохладный ветер дует в открытую форточку.       Дыхание смерти.       И тишина.       Гробовая тишина.       Но самым пугающим было то, что никто бы так и не пришел, пока кто-то не почуял зловонный запах мертвого тела.       Брошенный. Ненужный.       Он постоянно чувствовал себя именно таким.       Все перевернул протяжный детский крик, доносившийся откуда-то из кухни и запавший Лиаму в память так глубоко, что он до сих пор, как бы ни старался, не мог его забыть.       Кто-то действительно истошно кричал на кухне. Кричал так громко, что сначала Лиам даже вздрогнул. Голос был явно детским и принадлежал, скорее всего, маленькой девочке. Высокий, писклявый… этот голос он запомнил надолго. Ничто не могло так напугать его, как детский крик, полный ужаса и боли. Лиам медлил. Он старался определить, кто все-таки мог так кричать — звонко, чувственно, визжать громко, как молодой поросенок, и своим криком разрывать барабанные перепонки слушателей, а стекло заставлять невольно лопаться. Кричала точно девочка. А девочка в этой квартире была только одна.       Элеонора.       Он дернулся и сразу же рванулся к источнику, туда, где могла находится Нелл — на кухню.       Он спасет ее. Во что бы то ни стало.       Он обязан.       Она — его родная младшая сестра, а он — ее родной старший брат. Элеонора не сделала ничего, чтобы ее заставляли так кричать, и Лиам не позволит восторжествовать несправедливости.       Он пулей вылетел из комнаты и быстро пронесся прямо по коридору. По всей квартире слышался громкий и тревожный топот. Лиам резко повернул направо к двери и со всей силы толкнул ее рукой. Дверь с оглушительным грохотом ударилась о кухонный шкафчик, с дверного косяка посыпались краска и штукатурка, и тогда Лиам вошел в помещение, но тут же вздрогнул и неожиданно для себя сделал небольшой шаг назад.       Прямо на его глазах Говард держал Элеонору за руки и лупил ее пустой бутылкой по плечам.       Минутное непонимание Лиама резко сменяется мгновенной реакцией. Не проходит и секунды, как пустой сосуд разбивается, но не о голову мужчины, как он планировал, а о его правое плечо. Осколки стекла безумным шквалом обрушиваются на них троих. Напуганная Элеонора отскакивает в сторону с неподдельным ужасом в глазах. Развязывается настоящая драка: Лиам начинает отвечать на удары Говарда ударом. Отбиваться пока что удается. Потому что Лиам знает, что гораздо слабее своего отца. И зачем он только к нему полез, если знал, что проиграет?       У него даже был ответ.       Ради спасения.       Он не мог оставить ее. Бросить, как бросили его.       Потому что Элеонора этого не заслуживала.       Слепые удары сыпались на отца градом — очевидно, Говард был мертвецки пьян, что только сыграло Лиаму на руку. Но мужчину качало из стороны в сторону так сильно, что он часто промахивался и вместо того, чтобы попасть по переносице, его кулак пролетал в нескольких сантиметрах от уха Лиама. И хотя сам парень был трезв, попадать было трудно. Сложно было предугадать движение сильно раскачивающейся фигуры. Говарда могло резко понести то вправо, то влево, из-за чего и сам Лиам нередко пропускал удары.       Однако продолжалось такое недолго.       Еще не открытая бутылка ударилась о голову парня и вмиг рассыпалась на тысячу мелких и острых осколков, содержимое вырвалось наружу и залило весь кухонный пол, в том числе и самого Лиама. Спирт попал в глаза, и пока он пытался вернуть зрение, почувствовал мощный удар, а затем резкую боль в области носа. Обильно потекла кровь.       Лишь бы не перелом.       А разве это было так важно?       Нет.       Главное, что Элеонора теперь в безопасности.       Лиам чему-то загадочно заулыбался, и взгляд Говарда сразу изменился с яростного на непонятливый. В таком виде Лиам выглядел даже немного жутко: с белых волос капал алкоголь, абсолютно пустые прищуренные глаза пристально смотрели прямо на мужчину, а с губ не слезала открытая и странная улыбка. Кроме того, из носа рекой текла кровь, осколки стекла выпирали из плечей, а волосы сильно растрепались — сильнее, чем утром — что сразу выдавало последствия какой-то потасовки. Да и какой? С собственным отцом! Им обоим должно быть очень стыдно. Но Говард не задумался об этом ни на минуту. По крайней мере, на тот момент, хотя в последующее время он очень долго об этом волновался, и было из-за чего.       Потому что в тот же день они ушли.       И Кэрролл очень сильно жалели об этом. Пускай даже их жизни были полностью разрушены, пускай они совсем загубили свое здоровье, неизменным осталось одно — их привязанность к своим детям. После того, как они обнаружили их отсутствие — а замечен этот уход был почти сразу — Кэрролл немедленно начали поиски. Но так и не нашли ни одного из них — Лиам слишком хорошо прятался от прошлого и слишком сильно боялся за будущее Элеоноры.       Элеонора… Он действительно желал ей наилучшего будущего. Светлого. Хотел, чтобы она успешно сдала все экзамены (а с ее неконтролируемым волнением это всегда превращалось в неконтролируемую истерику) и устроилась на нормальную работу, нашла нормального умного парня и прожила с ним нормальную жизнь. Лиам не хотел, чтобы она стала такой же, как он — жестокой, озлобленной на мир и мертвой, поэтому всеми силами пытался устроить ребенку (пока что ребенку) комфортные условия для жизни, хотя знал, что в его положении это будет очень трудно, почти невозможно. У Элеоноры никогда не было ни матери, ни отца. Был только старший брат, который и так находился на грани нервного срыва и был вдобавок несовершеннолетним.       Но он любил ее. Даже очень, поэтому и помогал ей выживать в обществе, Лондоне и в целом мире, а не оставил на попечение родителям, которые были не в состоянии даже уложить ее спать. Много раз ему приходилось говорить… даже нет, не так. Вдалбливать ей, что общество ни в коем случае не должно влиять ни на ее самооценку, ни на ее разум.       — Есть ты, а есть они. И вы никак не должны пересекаться, — говорил он, положив руки ей на плечи, — Позволишь толпе управлять личностью?       — Но их так много… а я одна. Как я справлюсь?       — Считаешь себя слабачкой? — Лиам любил отвечать вопросом на вопрос.       — Нет, я просто… Я не могу.       — Знаешь, что должно отличать тебя от толпы? — она вопросительно посмотрела на него, склонив голову набок, — Индивидуальность. Ты знаешь, что такое индивидуальность, Элеонора?       — Это когда у тебя есть что-то свое, когда у других этого нет?       — Почти, — мягко сказал он, — Индивидуальность — это существенное отличие. Чем ты отличаешься от других мальчиков и девочек, Нелл?       Она немного подумала, нахмурившись, а потом неуверенно ответила:       — Я не люблю сплетничать об учителях и других ребятах.       — Хорошо.       — Я не люблю пинать котят на заднем дворе школы.       — Продолжай.       — Я умею радоваться мелочам.       — Превосходно! Теперь ты поняла, что вас разделяет? Доброта и честь, Нелл, — заключил Лиам, поймав ее непонимающий взгляд. — Доброта и честь. По-настоящему добрый человек ни за что не станет бить несчастное животное, где бы оно ни находилось. По-настоящему честный человек не станет обсуждать кого-то за его же спиной. Это низко. Будь гордой, Элеонора — не трать свое время на идиотов, которые даже понятия не имеют, что такое гордость, но не будь высокомерной — это убьет тебя и поглотит твою душу. Ты понимаешь, о чем я говорю, Нелл? — она согласно кивнула, — Ты очень добра. Я прошу тебя, не теряй в себе это прекрасное качество. Добрых людей и так почти не осталось.       — Ты очень добрый, Винс, — пробормотала она, крепко обняв и прижавшись к нему, — очень добрый человек.       «Если бы ты знала, каков я на самом деле, ты бы не захотела даже прикасаться ко мне», — подумал он и чуть было не сказал этого вслух.       Но первым, чему научилась Элеонора, было обманом. Пожалуй, одним из самых важных качеств в нынешнее время, и, черт возьми, Лиам не мог не признать этого, но Нелл умела лгать просто превосходно! За широкой счастливой улыбкой она могла скрывать невыносимую боль, а за добрым, живым взглядом — ядовитое презрение и насмешку. Лиам правда восхищался ей, хотя никак не показывал этого. И это, пожалуй, было самым раздражающим Элеонору качеством — не показывать истинного лица. Вместо «это было потрясающе, Элеонора, я так рад, ты большая молодец!» сказать просто скомканное «хорошо». Какое кощунство! Но на то он и был лицемером — чтобы менять маски. Со временем этому великому мастерству научилась и она.       Когда было больно и тяжело, она шла к Лиаму, и он ей помогал. Уже спустя минуту реки слез переставали течь по ее счастливому личику, и она, смеясь, убегала к себе. Так жила Элеонора. Хорошо. Рядом был верный друг, хороший защитник и единственный родственник — Лиам, всегда готовый помочь, поддержать, дать совет или, если нужно, защитить, поэтому Нелл чувствовала себя в полной безопасности.       В какой-то момент она всерьез заинтересовалась им. Лиам видел ее в подавленном состоянии и всегда успокаивал, но лицезрела ли его таким она? Конечно, нет. Определенно, он что-то скрывал и, судя по всему, скрывал что-то страшное, о чем всегда молчал и никогда не говорил. Элеонора знала, что обычно поздно ночью он вовсе не спал, а думал о чем-то высоком… о чем-то, что Элеоноре понять было пока не дано. Лежал и думал. Долго. Возможно, плакал, но эта идея показалась ей совсем бредовой. По ее мнению Лиам просто не мог заплакать. Даже когда был один, он не позволял себе этого делать. Лиам ужасно ненавидел слезы, потому что считал, что они выдают его слабость. Элеонора же думала, что лучше громко разрыдаться, чтобы потом стало легче, чем подавлять в себе этот порыв эмоций и запихивать глубоко в душу. И была права.       Место Лиам выбрал вовсе не роскошное и богатое, а как раз наоборот: темное, скрытое, тихое, возможно старое, но выглядело оно довольно прилично. Большого риска столкнуться за углом с бешеным маньяком (или с Кэрролл) почти не было. К тому же, расположение было весьма удобным: неподалеку находились и школа, и супермаркет, и даже новое место работы, куда Лиама почему-то приняли почти без разговоров. Возникло такое ощущение, будто бы кто-то заранее их подговорил, чтобы именно эту должность занял конкретный человек. Странно? Да, пожалуй. Но думать об этом времени не было.       Поначалу было нелегко. Неподготовленный как физически, так и психологически, еще совсем молодой (а значит, впечатлительный) Лиам развозил по коридорам на железных гремящих тележках мертвые тела. Ему доставалась вся грязная работа: уборка, перемещение трупов, приезд на место смерти и доставка тела в морг. Таков был удел обычного санитара — одной из самых низких должностей в медицине. Но нужно признаться, он был совсем не плох и держался просто отлично. Для человека, впервые увидевшего мертвеца на таком близком расстоянии, даже превосходно. Лиам, едва завидев лицо неживого мужчины, не стал кричать, плакать и звать на помощь, как малолетняя девочка-истеричка. Он лишь проглотил подступивший к горлу комок тошноты, глубоко вздохнул и взялся за работу, ухватившись за ручку тележки.       С того момента началась самая сложная пора в его жизни. Пора, когда все время уходило на учебу и работу, и он не мог даже нормально поговорить с Элеонорой. Зарплата была почасовая, поэтому Лиам прикладывал чересчур много усилий: вместо положенных всем сотрудникам восьми часов он работал четырнадцать. Еще четверть дня уходила на школу, так что спать приходилось не больше четырех часов, что стало впоследствии причиной хронической бессонницы и переутомления. Себя он никогда не жалел и даже не думал о снижении нагрузки — средств к существованию было катастрофически мало, и все его силы уходили на их добычу.       Не нравилось это только Элеоноре. Она чувствовала этот огромный перевес, когда легко вставала в семь утра и была готова встречать новый день, а он, просыпаясь в то же время, вставал безумно тяжело и с одной только мыслью — «убейте меня». Когда радовалась каждому мгновению суток, а для него каждый час, проведенный в обществе, оборачивался адом. Когда она спала спокойно и безмятежно, часто видела причудливые, цветные сны, а он тем временем мучился от жутких ночных кошмаров. И ей было за это безумно стыдно, что для нее каждый день являлся маленькой радостью, а для него — огромным страданием. Но Элеонора была бессильна в этой ситуации, хотя бы просто потому что Лиам сам выбрал себе такой образ жизни существования.       В любом случае, его целью было вовсе не прыгать от счастья и любить людей, получая взамен только удары в спину, а создать для Элеоноры идеальные условия жизни, при которых она не получит психологических травм, но научится всему, что пригодится ей в контакте с современным обществом. Однако достичь этой цели именно таким образом у него не вышло — всему помешали зеленые человечки, так бездумно прилетевшие на Землю и превратившие планету в какую-то сумасшедшую арену для выживания. Пожалуй, 2060 год обернулся самой непредвиденной и необратимой ситуацией, которая только могла случиться в их жизни. А Лиам не любил неточности и внезапные повороты событий. Он был перфекционистом во всех возможных аспектах, а любые ошибки вызывали раздражение и непреодолимое желание все исправить. Не поддавалась этому золотому правилу только его жизнь. Как раз на нее ему было совершенно плевать.       Он был до невозможности внимательным и имел превосходную память, чему неоднократно так поражалась Элеонора. И неудивительно! Она не могла похвастаться острым умом или тонкой проницательностью, как у него. Когда Лиам предугадывал чужие действия, предсказывал возможные события (и ведь они сбывались!) и вспоминал самые незаметные, но значительные детали, Элеонора впадала и в шок, и в восторг одновременно. Она считала его неким образцом идеального. Пунктуальный, аккуратный и правильный, если бы они не имели родственной связи, Элеонора могла легко влюбиться. Ее всегда привлекали уверенные и жестокие парни, от которых Лиам постоянно пытался ее оберегать. Ему, конечно не нравились ее совершенно необдуманные и резкие решения, так как он предпочитал просчитывать все до мелочей.       Но он любил ее и ни за что не мог бросить в беде, поэтому, как бы ни злился, каким бы усталым ни был, он все равно разгребал ее проблемы, искал к ним лучшие решения и, что самое главное, всегда находил. За это Элеонора была ему бесконечно благодарна. И пока она ходила яркая и счастливая, источающая спасительный для других свет радости, Лиам медленно, но верно умирал. Постепенно и необратимо он становился все циничнее. Со временем Лиам терял всю свою веру, всю доброту и наивность, и с каждым днем свое место в его избитой душе находило новое качество. Подлое лицемерие, дьявольская жестокость, ядовитое презрение к людям, почти Вселенская ненависть ко всему живому — вот во что превратились его честность, человеколюбие и жизнерадостность. Сложно поверить, что когда-то Винсент Лиам Кэрролл был гуманным и дружелюбным человеком, а сказать, оценил ли Лиам свое «преображение», и если оценил, то на сколько — еще сложнее. Зато точно было ясно, что такие черты личности Элеоноре совсем не понравились. Но винила она вовсе не Лиама. Нелл понимала, что он вовсе не мог контролировать общество и его необратимое влияние, в конце концов, он был еще совсем подростком! Прямо как она, вот только ему никто не помогал и никто его не учил. Никто его не защищал, поэтому Лиам учился и давал отпор сам. Было больно, до жути больно, но он очень ценил этот жизненный опыт. Без боли нет пути к просветлению. Очень жаль, что до конца жизни он этого так и не понял.       Вместе с цинизмом и мизантропией со временем пришла и апатия. Стало плевать на все: на аттестат, который предстоит получить уже в следующем году, на впечатление, которое он оказывает на окружающих людей, на собственное здоровье, которое он сильно запустил (боль в спине для молодого человека шестнадцати лет вряд ли считается нормальным явлением). Неизменным осталось только его отношение к Элеоноре и людям. Любовь и забота, презрение и ненависть — эти чувства оставались нетронутыми до самого конца. В остальном ситуация только ухудшилась.       — Ненавижу себя, ненавижу, просто терпеть не могу… — твердил он, находясь в помещении один. Его руки обхватили голову и судорожно дрожали, сжимая ее с двух сторон. Лиам крепко зажмурил глаза, словно это могло помочь ему отойти от реальности. Уйти от себя.       «Братик?» — послышалось где-то в дверях, и Лиам тотчас замер.       Элеонора стояла в дверном проеме, переминаясь с ноги на ногу, склонив голову набок, и любопытно помахивала хвостиком. Свои руки она держала за спиной. На Нелл была надета светлая ночная сорочка до колен, а волосы сжимала обычная резинка — вот и вся одежда.       — Я услышала, как ты разговариваешь, и захотела послушать… Что с тобой?       — Все в порядке, Нелл. Тебе показалось.       — Ты говорил, правда…       — Я молчал.       — Нет, я же знаю, что…       — Ты слишком устала, Элеонора. Отдохни.       — Но мне не показалось! Я точно слышала! — она легонько топнула ногой. — Винс, ты что-то говорил! Не обманывай меня!       — Что же ты тогда услышала?       — Не знаю. Что-то про ненависть. И мучение. Кто-то тебя ненавидит, братик? А ты из-за этого мучаешься?       — Можно и так сказать. — тяжело вздохнул он.       — Кто тебя обижает? Ты же сильный, Винс. Ты его победишь?       — Борьба с собственным разумом бессмысленна, Элеонора. — парировал Лиам и отвернулся к окну. Она слегка вздрогнула, а в ярко-голубых глазах сверкнул тревожный огонек. Он глухо продолжил, выбрасывая слова куда-то в пустоту: — И, похоже, в этот раз мне придется проиграть этот бой.       И тогда она действительно испугалась. Стала бояться за него, потому что знала, на что может пойти этот психопат, лишь бы облегчить свою боль. Элеонора прекрасно знала о его неосознанном пристрастии к саморазрушению. Лиам легко мог устроить себе мучительную смерть или неудачную попытку самоубийства, после которой обязательно останутся шрамы, незаживающие раны и любые другие напоминания о том мрачном событии. Лиам ставил физическую боль в противовес душевной, думал, что с помощью насилия сможет временно заглушить голоса и притупить чувство безысходности и отчаяния. Ему казалось, что пока он будет заниматься самоистязанием, он сможет хотя бы на время забыть все то, что с ним произошло и происходило на тот момент. Он был уже на грани — очень тонкой и хрупкой — и мог в любой момент предпринять что-то абсолютно безумное и непоправимое, но не пока таких решений не принимал. Элеонора, сама того не осознавая, крепко удерживала его на живой, реальной стороне этого мира, хотя одной ногой Лиам уже находился в могиле. У него отсутствовала всякая мечта, не было никакой мотивации или веры. Была временная цель — вырастить Элеонору полноценной личностью. Она окончит школу, потом институт, найдет хорошего парня, который сможет о ней действительно позаботиться. А что потом?       Ничего.       Так он и думал. После нескольких лет заботы и опеки он бы совсем загнулся, и тогда никто не смог бы спасти его, разве что какое-то волшебное чудо, которое обычно случалось с главными героями во время кульминации в самых банальных детских сказках. «Чудеса случаются с теми, кто в них верит», — напомнила ему однажды Элеонора. Поэтому Лиам был более, чем уверен в том, что с ним подобное «чудо» никогда не случится. Потому что Лиам уже ни во что не верил.       За всем этим, конечно, последовало самое обыкновенное психическое расстройство — депрессия, которая потом переросла в хроническую. Никто наверное не знал, каково это — переживать подобную вещь одиннадцать лет подряд. Но Лиам знал. С того момента его так и тянуло на сумасшедшие поступки. У него просто руки чесались что-нибудь с собой сделать, и сдерживать это желание могла только Элеонора и никто другой. В конце концов, как бы банально и сопливо это ни звучало, он жил только ради нее.       Тогда, когда Лиам был совсем молодой — при нынешней ожидаемой продолжительности жизни! — на нем сконцентрировалось сразу несколько в буквальном смысле смертоносных вещей: депрессия, самоненависть и самокопание. Лиам вообще перестал спать: либо не мог заснуть, либо постоянно видел кошмары, из-за которых резко просыпался, и тогда желание уснуть напрочь пропадало. Резко изменилось количество потребляемой пищи. Вернее, ее почти не было. Лиам выпивал по утрам только кофе, а потом весь день проводил, так ничего и не съев, из-за чего у него начались частые головные боли, а сам он сильно похудел, даже немного удивившись подобному изменению. Под глазами выступили темные круги, свидетельствовавшие о явном недосыпе. Лиам стал еще более скованным и закрытым (куда еще больше?!). И подобные изменения было просто невозможно не заметить.       Лиамом заинтересовались учителя, преподающие у его класса различные предметы, от них информация перешла к психологам, а затем и к директору. И это было как раз тем, чего он так опасался — привлечение лишнего внимания. Ведь он знал, что теперь эти люди ни за что от него не отстанут и будут пытаться залезть к нему в душу, заставить раскрыться перед совершенно незнакомыми ему людьми, и это будет продолжаться вплоть до выпуска из заведения. Наплевать было только одноклассникам — чему Лиам был несказанно рад, ведь благодаря их равнодушию он уже избавился от лишних глаз, ушей и ртов. Мерзких ртов, длинные языки из которых он так и жаждал вырвать голыми руками, а зубы выбить вместе с нервными окончаниями. Он бы с удовольствием сделал это, если бы ему не мешал строгий устав школы, в которой он учился — вылететь из заведения, так и не получив аттестата ему не хотелось.       На успеваемости и работоспособности его психическое состояние никак не отразилось: количество перевезенных тел и отметки в журнале совсем не изменились. Голос Лиама при ответе был все таким же холодным и спокойным, почерк ровным и аккуратным, а внешний вид вполне приемлемым, если не идеальным, но преподаватели сразу заметили что-то неладное. Особенно Лиам не любил психологические тесты — вот там приходилось по-настоящему открываться, и тогда он ставил галочки на самые банальные ответы самых каверзных для него вопросов. Все выглядело уж слишком гладко, и тут он сильно просчитался: Лиам переборщил с счастьем и радугой, которыми он так обильно поливал свою придуманную историю, и картинка резко стала выглядеть очень наигранной. Все было слишком прекрасно и невинно, чтобы быть правдой. Но стоило отдать ему должное — для парня семнадцати лет с тяжелым прошлым за плечами он держался очень хорошо.       — Мистер Кэрролл, повторите фразу, которую я только что произнес, — внезапно обратился к нему мужчина в квадратных очках и черном пиджаке, едва заметив, что туманный взгляд Лиама бродил где-то на улице. Легкая седина на висках указывала на его возраст, а на красном лице выступали глубокие морщины. Это был учитель физики, который преподавал в этой школе уже более двадцати лет. Будучи опытным педагогом, он прекрасно знал, как обычно вели себя подростки, и как с ними нужно поступать в определенных ситуациях. Говаривали, что он видел их насквозь и будто бы мог читать их мысли. Всегда он был очень уверенным и надменным, а учащиеся почти ненавидели его, но в этот раз что-то изменилось, и его уверенность сильно поколебалась.       — В лагранжевой механике функция Лагранжа является функцией времени и динамических переменных системы и записывается в виде суммы по всем материальным точкам системы. В случае непрерывной системы, каковым является поле, сумма заменяется пространственным интегралом от плотности функции Лагранжа. — без запинки повторил Лиам, переведя холодный взгляд прямо на профессора, отчего он едва заметно вздрогнул. В этот раз никто не охнул и не возмутился, а только молча просверлил Лиама злобными глазами. Все уже привыкли к его идеальности, привыкли к тому, что Лиам всегда отвечает точно и правильно, совсем как машина. Привыкли, но не хотели мириться. — Квантовая теория поля, не так ли, сэр?       В ответ профессор лишь промолчал, на секунду задержав взгляд на нем, а затем продолжил урок, сделав вид, что этого момента вообще и не было. Лиам молча усмехнулся, почувствовал, как уголок его губ тронула насмешливая улыбка, хотя внешне это было совсем незаметно, и снова повернулся к окну, подперев щеку рукой. Он апатично смотрел на улицу, рассматривал то ясное небо, то большие деревья, то высокие здания, и ни одна деталь не ускользала от его внимательных глаз. Слушать было нечего — профессор объявил повторение пройденного материала, который Лиам и так знал почти наизусть. К учителю он испытывал лишь тупое хладнокровие, если не легкое презрение, и в авторитете профессор у него явно не стоял.       Но он обязательно донесет.       Прибежит к директору и покорным голосом, почти срываясь на фальцет, скажет: «Сэр, послушайте, сэр, мой ученик — Винсент Лиам Кэрролл — с ним что-то не так», и тогда наступит начало всему веселью.       С другой стороны, это совершенно не зависело от Лиама. Так стоило ли вообще волноваться по этому поводу? Он был более, чем уверен, что нет. Маразматичные старички и бесполезные учеты его нисколько не волновали, и Лиам твердо стоял на том, что беспокоиться вовсе не нужно.       Но оказалось, что следовало хоть как-то подготовиться.       Лиама не стали вызывать к директору или психологу (или кто там у них еще работал?). Вместо этого за ним стали наблюдать исподтишка. Педсовет вынес решение, что информировать мистера Кэрролл о пристальной слежке за его школьной жизнью вовсе не нужно, потому что учителя раскрыли себя сами. Беспричинное повышенное внимание к его тихой и незаметной персоне было обусловлено лишь одним фактом: они о чем-то догадывались. Отметив резкое повышение риска быть опрошенным, постоянное присутствие какого-либо сотрудника в одном помещении вместе с ним, да еще и частые взгляды, которые он постоянно ловил на себе, Лиам сразу догадался, что что-то изменилось. Они не собирались говорить с ним напрямую, а лишь наблюдали за поведением, и он сделал вывод, что нужно вести себя как обычно, и тогда никто не заподозрит, что сказки про счастливую жизнь — всего лишь его красноречивые выдумки. Но немного он все-таки ошибся.       Потому что скрывать такое было физически невозможно.       А взгляд? Как же он их цеплял! Прямо как стальной рыболовный крючок цепляет очередную наивную рыбешку, после чего она отправляется в железное ведро, где потом и умирает. Смешно выходило, но профессор действительно побаивался глаз собственного ученика. Старик считал все это абсурдом, но неприятное ощущение после подобного «выстрела» холодным взглядом все же оставалось, поэтому профессор беспрекословно подчинился и согласился на слежку.       Лиам рассчитывал на какие-то меры, если он вдруг проколется, а это заметят.       Он был не прав.       Он был еще молод и глуп.       Его поймали вне школы, когда он просто мирно сидел на скамейке в парке, находящемся неподалеку от заведения, и преспокойно курил сигарету. Была поздняя зима, около двенадцати ночи. Из верхней одежды на Лиаме была легкая синяя куртка и грубые зимние ботинки, а на шею небрежно намотан белый шарф. Шапок и перчаток он не носил — незачем. Но хилого сорокалетнего мужчину в хрупких очочках это сильно удивило, если не возмутило.       — Какие люди! Мистер Кэрролл, неужели вы? — резко спросил он присаживаясь рядом. Сидел он ровно, рабочий портфель положил на колени, а ноги поставил вместе. Осанка его была идеальной, чего никак нельзя сказать о Лиаме. Он едва заметно кивнул ему и снова затянулся. — Почему вы без шапки? Почему так легко одеты? Куртка нараспашку! Хотите заболеть?       — Не волнуйтесь, сэр. Со мной все в порядке. — немного закашлявшись, ответил он все тем же спокойным тоном. Светло-серые глаза печально сверкали под белым светом фонаря, на тонких бледных губах застыла едва заметная усмешка.       — Что ты делаешь здесь в такое позднее время? — не заметив резкого перехода с «вы» на «ты», продолжал спрашивать психолог. Он действительно был сильно удивлен.       — По той же причине, что и вы, сэр. Решил немного отдохнуть после долгого рабочего дня.       — Рабочего дня? Какого еще рабочего дня? Разве ты не говорил, что у твоих родителей достаточно средств для содержания вашей небольшой семьи?       Лиам усмехнулся.       — Так и не поняли, сэр? Ну и ну. Я поражен.       Повисло неловкое молчание. Сигарета догорала, огонь почти добрался до фильтра. Снежинки продолжали падать и падать. В парке было пусто — никто не выходил на прогулку в столь поздний час. Мужчина пытался подобрать нужные слова, но как назло ничего не выходило.       — Послушай, Лиам… Я прекрасно понимаю, что это очень трудно… но если все, о чем ты говорил и писал, было ложью… то почему ты сразу не обратился к нам за помощью? Ты же знаешь, что мы бы тебе никогда не отказали.       — Обратиться за помощью к таким отбросам, как вы? К людям, которые целый месяц изучали меня, как подопытного кролика? Благодарю, но нет. Вашей услугой я пользоваться не собираюсь.       — Мы хотели убедиться в том, что все хорошо! Хотели понять, что причин для паники нет и…       — В таком случае вы немного ошиблись, сэр, — огонек потух, и использованный фильтр отправился в мусорку.       — Я знаю. Поэтому хотел все исправить, пока не поздно.       — Мне жаль, но вы опоздали, сэр. — Лиам достал новую сигарету.       — Что произошло, Лиам? Пожалуйста, скажи мне. Мы все хотим лишь помочь, и если не будем знать, что у тебя случилось, мы не сможем этого сделать.       — А какой смысл, если все уже упущено? Я и сам не знаю, что случилось.       — Может, твои родители… что, Лиам? Ради Христа, не молчи!       — Прошу, не упоминайте этих людей в разговоре со мной. — его голос слегка дрогнул, он сжал пальцы, и Роберт заметил, что Лиам держал сигарету задом наперед.       — С ними что-то случилось? Пожалуйста, Лиам…       — Не с ними. А может, и с ними. Может, со мной. Я не хочу об этом говорить. — признался он. — К тому же, заранее прошу прощения за грубость, сэр, но меня тяготит ваше присутствие.       — Я не… нет, я…       — Если хотите сделать для меня что-то хорошее, можете просто оставить меня в покое. И сообщите об этом всему педсовету. Я не люблю лишнее внимание.       — Но без…       — Мне есть к кому обратиться за помощью. За настоящей помощью, а не за ее жалким подобием. Если позволите, я пойду домой. У меня еще много работы.       Не дождавшись ответа, он встал со скамейки и ушел, даже не оглянувшись на своего собеседника. Снег слегка похрустывал у него под ногами, и постепенно звук шагов затихал вдали. Продолжал ли этот человек сидеть на скамейке один? Или же последовал его примеру и отправился домой? Это было неважно. Важно было то, что Лиам совершил ошибку. Серьезную ошибку, ведь позволил себе показать им, что у него далеко не все в порядке, а значит, от него точно не отвяжутся. Как глупо! Как глупо было грубить ему и недоговаривать о несчастьях, случившихся в его жизни! Если Лиам хотел покоя, ему следовало строить из себя дурачка и делать вид, что все просто прекрасно, а он лишь вышел погулять и подышать свежим прохладным воздухом. Почему он так не сделал?       Он был не готов.       Он не знал, что может встретить там очередного учителя. Не знал, что он обязательно с ним заговорит, и тогда беды будет не избежать. Что ж, что сделано, то сделано. Оставалось только пережить завтрашний день и замять все вопросы, возникшие у психолога. Лиам почему-то сомневался, что у этого человека вообще был хоть какой-то навык в общении с людьми.       День… А что было бы ночью? Опять бессонница?       На удивление нет.       Ночью было еще одно происшествие, только вот теперь в неприятности изначально вляпался не Лиам, а Элеонора. Маленькая девочка не захотела ждать, пока за ней в младшее здание придет брат, и пошла домой сама. Было поздно, около семи часов вечера. Элеонора шла по темной дороге совсем одна, таща за спиной огромных размеров рюкзак с бесполезной бумагой учебными книгами. Издалека ее низкая фигура выглядела особенно мелкой и беззащитной. Совсем маленькая, крохотная… наверняка громко пищит.       Ужасно противный ребенок. На кой черт она пошла одна? В такое позднее время! Иногда Лиаму хотелось просто придушить ее за строптивость.       — Как это… ушла? — его голос дрогнул, и зрачки мертвенно-серых глаз уставились на охранника. — Одна?       — Ушла, мистер Кэрролл. Ровно тринадцать минут назад.       — И вы ее пропустили?! — заорал он, вцепившись пальцами в край стола и немного навалившись на него. — В такое время?! О чем вы только думаете?!       — Юная мисс сказала, что ей недалеко до дома! — стал оправдываться полный мужчина в форме школьной охраны. Рядом с ним Лиам выглядел особенно худым. — И сейчас же прекратите кричать!       — Девочке девять лет! Семь гребаных часов вечера, куда ты ее выпустил, сукин сын?! Ты хоть понимаешь, что с ней может случиться?! — Лиам взорвался в яростном крике, пристально глядя в глаза сжавшегося на стуле охранника. — Она же еще маленькая… Что угодно может произойти… — тут Лиам резко затих, а его плечи опустились. Хватка ослабла, и гневный взгляд изменился почти на мученический.       — Она не могла далеко уйти, мистер Кэрролл. У вас еще есть время догнать ее. — осторожно подметил охранник. Парень промолчал и отвел глаза, ничего ему не ответив.       Самоуверенная девчонка. Что она только возомнила о себе? Неужто решила стать взрослой, сказав этим поступком, что больше не нуждается в помощи и опеке? Что ж, если это и так, то такая выходка сыграет с ней злую шутку. Сможет ли она отбиться от старого педофила, поджидающего ее за стеной? Или дать отпор толпе мертвецки пьяных бродяг, просящих еды? Или добраться до дома, ни разу не заблудившись и не спросив у прохожих адрес? Которые могут оказаться вовсе не добропорядочными гражданами, а наглыми похитителями? Как она отреагирует на такой расклад событий?       Даже не подозревает. Глупышка.       Иногда Лиаму казалось, что он боялся за жизнь Элеоноры больше, чем она сама. Был ли он слишком нервным? Или просто осторожным? Сейчас это было неважно. Главное — догнать Нелл и убедиться, что все хорошо. А потом он отчитает ее за непослушание и накажет, заставив всю неделю мыть пол в прихожей, чтобы всегда приходила тогда, когда нужно, и никогда не нарушала установленных правил. Гнев терпеливого человека — поистине страшная вещь. Она как бензин. Лей, сколько хочешь, пока одна маленькая искорка не прыгнет на нее, а когда все вспыхнет, времени на побег уже не останется. Это ловушка. Ждать и ждать, притворяться бесчувственным, чтобы потом отомстить по полной программе и дать по заслугам. Очень коварная стратегия…       Долго бежать не пришлось.       Элеонору поймали как раз в соседнем переулке, где она столкнулась с кучкой местных отбросов. У каждого в руке была банка дешевого пива, а на скамейке стояла пустая бутылка из-под того же напитка. Ребята выглядели совсем пьяными, если не накуренными. От них несло перегаром и алкоголем, который они употребляли в огромном количестве, а один из них держал между зубами самокрутку. Зрачки были подозрительно сильно заужены, парней качало туда-сюда, и Лиам еще издалека понял, что с ними что-то не то.       «Наркотики, значит? Ой-ей! Кажется, мамочка будет немного недовольна, если узнает о том, что ее сынишка курит в незнакомых дворах травку и нападает на невинных маленьких девочек, — подумал он. — Хотя, откуда мне знать? Мамашам с такими детьми всегда наплевать на собственных отпрысков».       Кажется, Элеонора пыталась кричать и сопротивляться, но один человек схватил ее за ноги и шею и прижал к себе так, чтобы она не могла сильно дергаться. Краем уха Лиам услышал самодовольный смех. Как низко… Издеваться над беззащитными — высшая степень трусости. Что насчет настоящего противника? Слишком сложно для тебя, не так ли?       Но ты один. А их много.       — Лиам, помоги! — пронзительно запищал тонкий детский голос.       Наплевать.       Быстрым шагом он направился к ним. Послышался хруст снега, звук становился все громче, и противные смешки сразу прекратились. Лиам шел безмятежной, уверенной походкой, и было даже почти незаметно, что он шел быстро. Парни замерли, переведя взгляд на него, и тогда Элеонора смогла увидеть своего спасителя. Горд, уверен и хладнокровен. Как, в общем-то, и всегда.       — Че надо, сопляк? — хрипло спросил один из них.       — Проваливай, ублюдок!       — Иди скорее к мамочке, пока штаны не обмочил!       — Oh, my! Посмотрите на эти ушки! Так это же… неужели Пасхальный Кролик! Эй, Пасхалка, а ты нам крашеные яйца принес?       Парни дружно заржали, находя столь насмешливую и мерзкую фразу до безумия забавной. Но лицо Лиама осталось неизменным.       — Не-не, ты лучше глянь на эти глазища! Какая серьезная рожа! Чувак, тебе что, ее камнем разнесли?       — Посмотри на его башку, и увидишь, что он поседеть от страха успел! Вот придурок! На пятерых нарываться кишка тонка, я ведь прав?       «Дворовые шавки… — подумал он. — Посмотрим, как ты запищишь, когда увидишь, как Пасхальный Кролик раздает детишкам заслуженные подарки».       — Отпустите девочку и унесите отсюда нахрен свои задницы, пока Пасхальный Кролик не начал красить яйца.       — Угрожать вздумал? Подумай дважды! — крикнул один парень, смело двинувшись на Лиама с банкой в руке. Худая и щуплая фигура Лиама не внушала никакого страха опасности, что только сыграло ему самому на руку. Он стоял неподвижно и ждал, пока парень напротив него подойдет и замахнется. Его спокойствие слегка насторожило нападавшего. Парень чувствовал, что Лиам что-то задумал, но что — неизвестно.       Как только железная банка приблизилась к его лицу, рука Лиама подозрительно резко дернулась, но вовсе не для защиты. В следующий миг парень почувствовал, как что-то твердое и острое ударило его в солнечное сплетение. Локоть. Через мгновение он согнулся и упал на холодный снег, издав тихий хрип.       Парень, державший Элеонору за воротник, вытаращил на него свои дикие глаза, от удивления его челюсть немного отвисла, а хватка моментально ослабла. Элеонора ловко вывернулась и отскочила на пару метров от него, предпочитая оставаться в стороне и не лезть в пекло. В диком шоке и восторге одновременно она смотрела, как Лиам моментально схватил пустую бутылку со скамейки, как взгляды устремились за его рукой, и как стеклянный сосуд столкнулся с головой того же человека, который ранее держал Элеонору за воротник куртки. Бутылка все-таки разбилась — силы Лиам нисколько не пожалел. Осколки посыпались в разные стороны и упали в снег. Закапала кровь, и парень упал. Лиам повернулся к остальным, сжимая в руке кусок бутылки. Сделал шаг — почти никого.       «Смешные вы», — только и подумал он и направился к Элеоноре, бросив осколок около скамейки и наступая прямо на распластавшегося в снегу наркомана.       Ее переполняли разные чувства. И еще не прошедший шок, и нескрываемая радость от того, что Лиам спас ее от толпы малолетних алкашей, и огромная вина за то, что она нарушила его наказ и, как самонадеянная дурочка, пошла домой в такую темень одна, ни капли не задумавшись о том, что с ней может случиться. Глупо! До жути глупо! Что он ей теперь скажет? И как посмотрит? Наверняка сделает этот свой тяжелый укоризненный взгляд, от которого что-то невольно сжимается внутри, и который невозможно выдержать — сразу же отводишь глаза в пол. Наверняка осудит и станет внезапно равнодушным, не скажет ни слова и даже не прикоснется от огромного разочарования и мерзкого отвращения…       — Винс, я… прости пожалуйста, я больше… — залепетала она, опустив глаза, и посмотрела куда-то в снег, попытавшись избежать его строгого взгляда.       — Дома поговорим. — отрезал Лиам, и Нелл замолчала. — Пошли.       Она немного постояла в немом ступоре, но затем поспешила догнать его, чтобы не отстать слишком сильно: Лиам ходил очень быстро.       Больше он не произнес ни слова. Как и Элеонора. Они шли в напряженном молчании, но ни звука не вырвалось из их ртов. Кружась в воздухе, падали снежинки. Под ногами хрустел снег. Луна была в зените и освещала его мрачное, серьезное лицо. Видно было, что Лиам еле держался, чтобы не накричать на нее. А они все шли. Казалось, это мучение могло продолжаться вечно, но тут за поворотом показалось знакомое здание, и они направились к нему. Оказавшись в квартире и сняв верхнюю одежду, Лиам принялся за приготовление ужина. Все происходило как в тумане. Элеонора и не заметила, как уже пролетело двадцать минут.       — А ты разве не будешь? — осторожно спросила она, повертев между пальцами вилку.       — Не хочу. Ешь сама.       — Но ты с самого утра ничего не ел…       — Это не твоя проблема.       — Это моя проблема! — Элеонора сама не заметила, как внезапно повысила голос. — Слушай, мне страшно видеть это, неужели не ясно?! Так хочется помочь тебе, так больно видеть твой поникший и тяжелый взгляд, эту бледную от голода кожу, эти трясущиеся руки, тощее тело и усталые глаза! Лиам!!! Прекрати делать это! Ты убьешь меня морально, я сгорю от стыда из-за того, что мне хорошо, а из-за меня проходится плохо тебе! — он растерялся. Эти слова почему-то ввели его в замешательство. Всегда было одинаково, всегда происходило одно и то же, как вдруг ему выдвинули такой ответ.       — Я… Просто хочу, чтобы ты поела и все. Если ты не поешь, у тебя начнется голодание, у тебя не останется сил и энергии, а это плохо для твоего здоровья…       — То есть, для твоего это нисколечки не плохо? Хоть раз, Винс. Хоть раз подумай о себе. Сколько можно? Сколько можно жить на одном кофе? Прекрати. Перестань немедленно! Возьми и съешь уже хоть что-нибудь, иначе… иначе я опять убегу. — Лиам еле заметно улыбнулся.       Под таким напором, тем более, от Элеоноры, он согласился. Нерешительно протянув длинные тонкие пальцы к небольшому кусочку обычного хлеба, Лиам немного помедлил. Услышав напористое «Давай», он все же взял ломтик, несколько секунд смотрел на него, и только затем отправил в рот. И очень удивился. Как же давно он вообще ничего не ел. Вкус обыкновенного хлеба вызвал еще более сильное чувство голода, безумно захотелось больше. Он сглотнул.       — Нелл.       — Что, Винс?       — Я есть хочу.       Ее глаза засияли, она встала из-за стола и открыла холодильник в поисках чего-нибудь съестного. А он с улыбкой наблюдал за тем, как она доставала с полки хлеб, как старательно она держала в маленькой руке нож…       Она понимает, что этого мало. Очень мало, чтобы искупить свою вину и снова обрести доверие брата, но это — единственное, что она может сделать. Хотя…       Она закончила с приготовлением и передала еду Лиаму. Тот медленно взял ее из рук сестры и также неторопливо надкусил. «Как же давно я вообще ничего не ел», — только и смог подумать он. Нелл покрутила между пальцами локон своих волос, глубоко вздохнула и тихо позвала:       — Винс…       — М-м?       — А может ты сегодня не пойдешь на работу? — он удивленно поднял брови и склонил голову набок.       — По причине?       — Ты очень устал… Ты уже очень давно нормально не спал, и твои силы на пределе. Посмотри на себя. У тебя даже паспорт не смотрят, потому что думают, что тебе чуть ли не двадцать пять лет! Да ты даже работаешь незаконно, а этого никто не знает! Я… Хочешь, я отпрошу тебя? А если тебе не разрешат, выйду сама? — с надеждой она заглянула в его пустые глаза.       — Ну и ну, — иронично и как-то грустно бросил Лиам. — Не будь идиоткой, Нелл.       — Но ты же банально не дойдешь! Заснешь по дороге, а там машины… В общем, сегодня я буду ответственна за твой сон и я не выпущу тебя, пока ты нормально не поспишь!       В глазах Нелл заплетали маленькие огоньки, и это дало парню понять, что юная девушка точно была готова ко всему и была уверена в своем решении.       В тот день Лиам в морг так и не пошел.       На том тема о ночном происшествии навсегда закрылась. Миновало уже десять лет, но ни один из них не забыл этот случай. Доверие Элеоноры к Лиаму только усилилось, и она перестала нарушать его запреты, теперь зная на сто процентов, что затея эта окажется явно не из лучших. Лиам устанавливал справедливые правила и обоснованные запреты, ни одно его решение никогда не оставалось бессмысленным, никогда он не бил вслепую. Ему казалось, что всего один промах мог стоить слишком дорого, и поэтому готовился. Основательно. Все, что он планировал, сбывалось. Каждый недочет всегда исправлялся и запоминался, даже если ему приходилось выискивать его неделями или даже месяцами, но он обязательно находился. Это — бесценный опыт, которым он дорожил больше, чем собственным здоровьем. Хотя страдал он как физически, так и психологически. До какого-то момента он надеялся, что кто-то все-таки появится и скажет ему пару добрых слов о том, что он все делает правильно или, может быть, что теперь можно недолго отдохнуть. Но этот сказочный сон постоянно разбивался о жестокую реальность. Его никто не поддержит, потому что на него всем плевать. Он одинок среди толпы. У него действительно не было никого, кто смог бы поставить его на «путь истинный», научить чему-то по-настоящему полезному, защитить или хотя бы просто поговорить по душам. Поговорить, чтобы стало легче. Успокоиться. Сбросить с себя этот груз, давящий на шею и плечи. Рядом не было никого. Только Элеонора, которая всеми силами пыталась понять его безумие, но так и не смогла предотвратить это сумасшествие.       Настоящее сумасшествие творилось не только в его голове, но и во всем обществе. Он ненавидел своих одногруппников. С момента его выпуска ничего не поменялось — у людей, из которого состояло якобы новое общество, преобразились только имена и лица. Все остальное никуда не делось и продолжало жить в них. Зависть, разврат и подлость… самые настоящие козлы и сучки. Погоня за выдуманной красотой, зависимость от общественного мнения, которое на самом деле только убивало личность и делало из человека животное, выживающее за счет инстинктов, а не разума. Даже противно становится… почти тошнит от этой мерзости. Типичное стадо примитивных животных, которые предпочитают говорить, наблюдать и ничего не делать. Ничего не меняется. Каждый зависит от всех, никто не способен быть свободным. Каждый — даже сам Лиам — находился в плену. Общества. Жизненных проблем. Предрассудков. В собственной клетке. Они заблудились в лабиринте стереотипов и окружающего давления. Лиам же навсегда утонул во тьме пропасти, в которую загнал себя сам.       Он остался тем же отчужденным Идеальным мистером Кэрролл из Ниоткуда. Тем же харизматичным и холодным парнем, легко завоевавшим сердца многих потаскух девушек, но не ответившим ни одной из них взаимностью. Так просто, стоит лишь создать иллюзию невероятного достатка…       Начиная с третьего курса он поднялся по карьерной лестнице. Теперь он был кем-то большим, чем простым санитаром. С того момента он стал не просто перевозить трупы и гадать, что же с ними произошло, и как они умерли, а разбираться в этом по-настоящему. В двадцать лет Лиам стал патологоанатомом. С повышением увеличилась не только зарплата, но и количество работы. Теперь нужно было не просто бегать с тележкой из одного угла в другой, а вести целый журнал с данными, которых было выше крыши. Каждый день требовался не один отчет со всеми подробностями о теле, а сразу несколько. С тем сильно выросла и продолжительность рабочего дня, что Элеоноре совсем не понравилось, ведь с того момента сильно сократился сон Лиама. Часто он сидел за ноутбуком и допоздна что-то печатал. Электронный отчет нужно было отправить вовремя, и Лиам постоянно не успевал, из-за чего доделывать работу приходилось дома. Неудивительно, что его состояние спустя какое-то непродолжительное время только ухудшилось. Если раньше его кожа имела хоть какой-то слабый отголосок бежевого оттенка, то сейчас он был бледен совсем как труп. По краям глаз были видны тонкие кривые красные линии. Взгляд совсем потух и теперь источал почти рабскую усталость и полную безысходность. Лиам сильно ослабел и стал каким-то вялым, бессильным. Иной раз он даже удивлялся, как ему только удавалось дойти до кровати. Поддерживали его жизнь только искусственные органы и мышцы, но домой он приходил вконец усталым.       Один раз выдался очень напряженный и тяжелый день. Тогда он действительно не смог добраться до своей комнаты и рухнул прямо на пороге, до смерти напугав Элеонору.       Тогда ей было двенадцать.       Она услышала, как в замке поворачивается ключ, и открывалась дверь. Услышала его тяжелые, неторопливые шаги. Уже встала, побежала к выходу, чтобы встретить и проводить до кухни, сделать кофе и увлечь каким-нибудь веселым интересным разговором, но вместо жужжания расстегнутой молнии услышала глухой стук. Впопыхах прибежала и увидела, что он лежит на полу. Отключился, потеряв сознание, как только вошел внутрь и закрыл за собой дверь.       Элеонора сильно перепугалась за него, а после этого всерьез обеспокоилась его образом жизни и состоянием здоровья, хотя влияния в этой ситуации не имела никакого. Что она могла сделать? Лиам был слишком упертым, чтобы бросить это опасное занятие, а она по сравнению с ним слишком нерешительной, чтобы взяться за дело. Хотя какого-то успеха она все же добилась, благодаря чему Лиам благополучно дожил до двадцати семи и не схватил инфаркт.       Первым делом она сняла с него всю верхнюю одежду (которая состояла из одних только куртки и шарфа) и повесила на место. Перетаскивание Лиама из прихожей в кровать не представляло из себя особой проблемы. Из-за большой потери веса его тело стало совсем легким. Удастся ли вытащить его из этого состояния? Тот еще вопрос… Элеонора и сама не знала на него ответ.       В тот день она весь вечер находилась рядом и ни за что не отрывала от него глаз. Заранее принесла стакан воды и таблетку, поставила на стол и снова села. Вроде бы дышал… Но очень незаметно. Дыхание было каким-то слабым и неравномерным. Что он видел во сне? Кошмар? Или же что-то прекрасное? Нельзя даже предположить. Подсознание Лиама очень непредсказуемо, и видеть он мог все, что угодно. Но вряд ли в его сне можно было встретить летающих единорогов или добрых фей. Разве что распятых и выпотрошенных, лежащих либо на раскаленных солнцем камнях, либо под покровом кошмарной ночи, угрожающе нависшем над ними, словно большое покрывало…       Точно так же над ним нависла страшная болезнь, порождающая такие образы в его голове. От нее не было ни лекарства, ни избавления. Она не проходила сама, как обычная простуда, а постепенно уничтожала человека, пока он не исчезнет. А если напичкать такого человека транквилизаторами, то ничего не изменится — он просто будет мучиться подольше, вот и все. Вернее, пока он не заставит себя исчезнуть сам. Лиам не сразу понял, что искать выход бесполезно, и бился с этим почти до самого конца. Только тогда, когда симптомы стали слишком явными, он стал задумываться над этим. Кажется, что-то пошло не так. Слышать навязчивые и противные голоса он вовсе не планировал, а подчиняться их приказам — тем более. Один такой голос заставил его проснуться. С диким криком и тревогой, но все же проснуться. Кто знает, смог бы он тогда вернуться в реальность самостоятельно?       — Господи, Винс, что случилось?! — он резко и болезненно закричал и мгновенно съежился на кровати, дрожа и всхлипывая, из-за чего Элеонора сильно испугалась.       — Девушка… повесилась! Она умерла, Элеонора! Она совершила самоубийство! — Лиам схватил сестру за плечи и стал лихорадочно трясти, словно хотел донести до нее какой-то важный посыл.       — Пе-эре-эстань по-ожа-алуй-ста, — отрывисто звала она, и через несколько секунд он просто замер. Элеонора продолжила уже ровным и спокойным голосом: — Какая девушка, Винс?       — Не знаю, — его голос дрожал, — она мне не знакома. Я запомнил, что у нее были темные волосы, и что она была человеком… и что она повесилась!       — Почему, Винс? Ты знаешь, почему?       — Нет. Понятия не имею. Наверное, случилось что-то плохое. Очень-очень плохое и страшное. Что это может быть, Нелл?       — Неважно, Винс, — мягко сказала она, — теперь неважно. Ты ее не знаешь, как и она тебя. Уже не имеет значения, ведь вы никак не связаны. Ты переутомился, как и всегда, и теперь видишь во сне всякий бред. Лучше бы тебе отдохнуть… Ложись. — он послушался. — Голова не болит?       — Очень сильно.       — Вот, возьми.       Он принял таблетку.       — Что-то еще? Ты плохо выглядишь.       — Все плывет, — Лиам закрыл глаза и нахмурился. — Ничего не понятно.       — Тебе нужно отдохнуть от всего и временно забыть о работе и учебе. Может, посидишь дома недельку-другую?       — Не знаю. Мне страшно, Нелл. — протянул он, повернувшись на бок и зарывшись лицом в подушку.       — Все будет хорошо, — она обняла его, — я обещаю.       Это был первый раз, когда Элеонора увидела его в таком состоянии. Беспомощным и слабым, поддающимся панике и нахлынувшим эмоциям. Определенно, он что-то видел во сне. Что-то явно нехорошее.       Повешенная девушка… Темные волосы… Спустя столько времени начинаешь понимать. Невольно проводишь ассоциацию и уже ненавидишь себя за эту догадку. Этого просто не может быть. Не может…       Усталым, мертвым, бессильным. Находящимся уже на пределе. Психически сломанным, измотанным физически. Таким Лиам пришел в 2060 год. А потом начался коллапс. Кажется, что-то пошло не по плану. В этой жизни вообще ничто не идет по плану. Он, как наивный ребенок, думал, что все его якобы просчитанные ходы приведут его к цели, что все планы, которые он так хорошо продумал, будут исполнены, и все будет идти гладко, как по маслу… Черта с два! По-видимому, ему не хватило тех двух простых, но болезненных фактов того, что он никому не нужен, и весь его мир катится по наклонной, и он захотел приобрести еще один, который окончательно добьет его. Если не хватило общественного давления и безысходности, то Жизнь не волновалась по этому поводу, ведь у нее была еще одна радость в кармане для такого случая. Факт того, что он — истинный психопат, ну разве не прелесть?       Self-destruction is such a pretty little thing, как пелось в одной очень старой, но актуальной и по сей день песне. Слышал ли ее когда-нибудь Лиам? Определенно да. Мог ли он тогда связать эту цитату со своей жизнью? Конечно же, нет. Тогда он был молод и даже представить себе не мог, что буквально через несколько лет саморазрушение станет чуть ли не основной составляющей его образа жизни. А сейчас (да, именно сейчас) он просто питался невыносимой печалью и жалким отчаянием. Вернее, питалось ими его тело, которое он так щедро наградил множеством шрамов. Сейчас ему было стыдно вспоминать те моменты, когда он пытался порезать вены горизонтально. «Вдоль руки нужно резать, дурачок! — все думал он, наматывая на израненные запястья бинты, чтобы скрыть следы от лезвия. — В следующий раз точно не ошибусь». Элеонора всей душой надеялась, что следующего раза не будет.       Его жизнь была похожа на бесконечный цикл, в котором менялся только фон действий. Дом, работа, учеба и снова дом… Не существовало цели, а мечты тем более, был только удел. Не было даже постоянного смысла жизни. Вырастить ребенка и поставить его на ноги? Ха! Да таким занимается почти каждая в мире женщина и не видит в этом ничего сверхъестественного. Он и сам понимал, что слишком зациклился на всем: на работе, на учебе, в конце концов, на самой Элеоноре и ее жизни. Лиам не понимал, что его опека часто переходила границы, а Элеонора просто этого не видела. Поэтому некому было одернуть его или по-настоящему открыть глаза на окружающий его мир. Эти люди навсегда пропали и исчезли из его жизни еще в далеком детстве, и с того момента ему пришлось всему учиться и воспитывать себя самостоятельно. Но разве Лиам был в этом виноват? Был ли он виновен в том, что от него вовсе не зависело, например в словах, которые ему твердили каждый день, а его детский разум неосознанно воспринимал их, или поистине адских обстоятельств условий жизни, в которых сама жизнь почти незаметно превращалась в существование, или своем чертовом появлении на этот жестокий Свет? Нет! Ни в коем случае! То, что с ним стало, было результатом оказанного окружающими влияния и отсутствием всякой социализации, но никак не его личной инициативой. То, что он делал, было лишь защитой от мира, который мог только сломать его. Замкнутость, жестокость, холод и ненависть… Элеонора знала, что где-то глубоко внутри Винс совсем не такой. Но мог ли Винсент сам поверить в это?       Винсент… с каких-то пор он запретил Элеоноре называть его первым именем, а она запретила ему называть ее своим. Причину запрета он помнил слабо, к тому же, это было уже неважно, ведь это имя почти вышло из употребления и значилось только в паспорте. Он ужасно его ненавидел, как и Элеонора. Винсент и Стефани — эти имена они просто терпеть не могли, потому что так их называли родители. Еще одно слово, которое вызывало у них легкое отвращение. Элеонора считала своим настоящим, своим первым именем то, которое дал ей Лиам, ее родной брат, а не какие-нибудь чужие Элизабет или Говард. Он же выбрал себе более простое и короткое, почти не выделяющееся среди других, ведь оба его имени выбирали родители. Громкое и аристократичное (как же он не любил это слово!) «Винсент» звучало слишком вычурно по сравнению с легким и запоминающимся «Лиам». Элеонора и Лиам Кэрролл. Благозвучно, просто, а главное — приятно. Он с трудом припоминал, как планировал сменить себе и сестре фамилию на какую угодно, лишь бы не быть этими Кэрролл хотя бы в паспортах, но руки у него до этого так и не дошли.       Но вспомнить пришлось.       Он пережил все снова. За какие-то сутки Лиам увидел всю свою недолгую жизнь, от начала и до конца. Он словно утонул и заблудился в каком-то ином мире, где время невероятно сильно замедлялось, где одна минута приравнивалась к одному месяцу, пока реальное время текло в своем темпе. Словно его резко вырвали из реальности, а потом кое-как поместили обратно. Голова безумно болела и кружилась, мозги будто разрывало от перегрузки. О равномерном дыхании можно было совсем забыть, ведь частые и шумные вдохи и нервные выдохи никак не прекращались. Тело дрожало, но не от холода, а от чего-то другого. Чего-то, что было пострашнее, чем обычный холод. А самое главное — очень сильно болело сердце.       Лиам свернулся на грязном полу в комок настолько маленький, насколько было способно его тело, уперся пульсирующим лбом в землю и обхватил себя руками, крепко зажмурив глаза. Но даже с закрытыми глазами он видел что-то, что существовало независимо от всего. Что-то, что жило только в его голове и нигде больше.       Уродливое существо в зеленом грубо тыкает в него стволом оружия, приказывая выложить на стол все имущество. Лиам выкладывает один лишь мусор, солдат ждет около нескольких секунд и бьет его прикладом по хребту. Лиам достает из ботинка медицинский скальпель…       — Скотина…       Уродливое существо в зеленом приставляет к виску Элеоноры дуло пистолета и готовится выпустить ей мозги. Со слезами на глазах девушка протягивает к Лиаму руку…       — Не трожь ее, чертов ты ублюдок…       Уродливое существо в зеленом нависает над ним, капает слюной на его чистую рубашку и громко визжит, пытаясь задушить Лиама и достать его зубами. Оно пялится на него своими огромными красными глазами и лихорадочно трясет головой…       — До чего же мерзко…       Картинка меняется, и теперь местом действия становится пустырь за гаражами. Над ним снова нависает громадных размеров монстр и хочет откусить ему голову, пытается когтями разорвать его тело на части…       — Проклятая тварь…       Элеонора истерично визжит и отчаянно пытается потушить пламя на своей футболке. На нее обрушивается сильный ливень, и огонь гаснет. Лиам видит полностью обгоревшую спину Элеоноры. Ей больно…       — Ничтожество… Неужели не мог хоть как-то помочь ей?       Больно… больно было всегда. Даже тогда, когда накаченная наркотиками мать вяло трясла его за плечи.       — Отойди от меня, сука!       — Почему ты не веришь мне, сынок?       — Отстань!       — Я очень волнуюсь за тебя. — проговорила она с высунутым наружу языком. Волосы стали вылезать из ее головы подобно земляным червям.       — Я больше не нуждаюсь в тебе, чертова тварь.       — Ты бросил нас с папой, Винсент. Мы этого не забудем.       — Заткнись! Ради Дьявола, заткнись!       — Я запомнила это, Винсент, — из ее орбит стали вытекать глаза, а кожа приняла трупный оттенок, — но всегда буду любить тебя, ведь ты нужен мне, чтобы носить пакетики.       — Нет!!! Никогда!!! — изо всех оставшихся сил крикнул он, крепко обхватив голову руками.       Разум Лиама не выдержал давления устройства. Парень тяжело всхлипнул и издал истошный хрип, будучи больше не в силах кричать, после чего сознание покинуло его.