Фиби, фейри и фоморы

Йарлат очнулся в какой-то мансарде и принялся оглядываться, пытаясь понять, куда его закинуло проклятье в этот раз. Город, значит, не деревня. Его по большей части закидывало в деревни, там гораздо чаще встречаются люди с именем Йарлат. Голова болела нещадно, похоже, прошлый хозяин тела сначала перебрал, а потом получил по голове… в драке. В голове замелькали сцены уличной свалки, хорошо встретил Рождество этот Йарлат Фулхэм! Смертельно весело, можно сказать. Йарлат закрыл глаза и расслабился, это было непросто, но телу нужно было ещё восстановиться после оживления. Да и с информацией о прошлом следовало поработать. В чем были правы египтяне, так это в том, что душа всегда состоит из нескольких частей, но правда заключалась еще и в том, что делится душа на части совсем иначе, чем они представляли. Люди не уносят в следующее перерождение память о прошлом, воспоминания хранятся в части душевной оболочки, которая отделяется от личности после смерти. Дальше с ней случается всякое, чаще всего она вливается в общее поле информации, что окружает землю плотным пузырем, но для Йарлата было важно, что он может прихватить и эту оболочку вместе с телесной, взять воспоминания себе, стать тем, кто помнит Йарлата Фулхэма. Тут он вспомнил с большим изумлением, что он как Йарлат Дейвз знал этого Йарлата Фулхэма. Их позабавило тогда совпадение довольно редкого имени, когда Фулхэм писал портрет Дейвза. И пожалуйста, тогда он подумал, что имя не сыграет, не может он попасть в этого Йарлата, когда он в том… А вышло как вышло! Из молодого дворянина он все же попал в художника, повесу, компанейского человека, который не прочь решать дела кулаками. Отвратительно! Лучше б он стал очередным рыбаком в глухой деревне: они обычно днями пропадают в море и ни с кем не общаются. Йарлат терпеть не мог короткие интрижки с людьми, шумное общество ему изрядно приелось, и даже выпивку он в целом давно уважал лишь в небольших количествах и предпочтительно на пару с другом, а не в широком кругу. А тут разгребайся с таким наследством. Впрочем, Фулхэма ударили по голове? Вот и славно, пусть теперь приятели списывают изменившийся характер своего дружка на это безусловно травмирующее обстоятельство, а общаться со всеми так же, как этот Фулхэм, Йарлат не намерен.. Отбросив этот вопрос, Йарлат подумал, что, с другой стороны, ему в чем-то и повезло. Ему нравился Лондон, а он внезапно остался в нём, редкое совпадение, что как раз к его уходу из предыдущего тела следующий человек по имени Йарлат умер тут, а не где-нибудь по ту сторону Пролива. И раз так вышло – можно будет даже попытаться сходить к своему бывшему дому… дому Дейвза и узнать, как там Сэмюэль. Тот был обычным рыжим котом, умеренно шкодным, но милым и домашним, Йарлат почему-то сильно к нему привязался, сам не мог бы объяснить почему. Предыдущие его коты были более самостоятельными и уличными, наверное, а Сэмюэль приходил на руки и требовал его гладить, висел на шее, устраивался спать с Йарлатом в одну постель, и с этим наглецом было как-то уютно. Так что в итоге Йарлат потратил кучу усилий, чтоб кот был устроен после его смерти, но все равно хотел проверить, как он там. Хотя понимал, что Фиби Адамс в этом вопросе можно доверять. "Как человек, – сердито подумал он. – Я совсем очеловечился с этой бесконечной чередой земных жизней. Впрочем, а что ещё остаётся? Может, в итоге стану человеком насовсем и после очередной смерти, забыв себя, уже буду рожден младенцем, а не оживлю собой очередного умершего Йарлата." Ему не понравилась эта идея, и, чтобы отвлечься, он стал думать том, что он теперь художник. В самом деле, порисовать будет неплохо, давненько он этим не занимался всерьёз. Интересно будет посмотреть, как просочетаются навыки Фулхэма с его собственными. Любопытно было настолько, что он встал, кое-как рывком поднял норовившее застрять окно: в комнате был спертый прокуренный воздух и вообще всюду был беспорядок, Фулхэм был тем ещё неряхой. Надо бы прибрать, но потом, Йарлату слишком не терпелось: в крови вскипело то, что делало его когда-то учителем людей в ремеслах, покровителем ремесленников. Очень-очень давно, не главное в жизни, но тоже любимое. Художники тогда тоже были ремесленниками, искусством в те времена считалась поэзия. Искусство тоже когда-то принадлежало ему, но рисование Йарлат с тех пор ощущал ремеслом. Очень любимым. Он умылся, нашел кусок недоеденного минс пая и принялся наскоро перекусывать, листая рисунки Фулхэма одной рукой, чтобы не испачкать едой. Тот делал гравюры, довольно классические, много иллюстрировал книги. Живописью тоже занимался, но клиентуры не хватало, потому прожить только ею не мог, хотя писал неплохо, менее скучно, чем иллюстрировал. Йарлат подумал, что это легко изменить: линии удачи все еще были в его власти, и усилить приток заказчиков в нужной области для него не составляло проблемы. Не сложнее, чем устранить всех Адамсов из комнаты, когда ему захотелось остаться наедине с Фиби Адамс. Он помыл руки и принялся увлечённо набрасывать эскиз будущей картины. Пожалуй, он обеспечит себе выставки, пусть покупают готовые работы, а не заказывают портреты. Немного портретов, конечно, тоже можно, но заниматься только ими – скучно. В голове засел простой сюжет: рыбачья лодка, последняя из тех, на которых он ходил в море, отчаливает, видна каменистая полоска берега, немного травы, прозрачная нежно-желтая волна и трепещущий тонкими переливами красок восход. Ничего особенно оригинального, просто дань одной из прошлых жизней. Время Тернера уже прошло, но если нужно, то и моду можно развернуть. Хотя у Йарлата не было таких амбиций, он просто хотел рисовать то, что нравится, и хорошо жить с доходов от картин. Рука восстановилась довольно быстро: пара эскизов была полным мусором, но потом он припомнил навык, а тело было и так куда более, чем Йарлат, привычным к рисованию. Дальше надо было растирать краски, что было делом утомительным и тоже требовало восстановления навыка. Хотя имприматура все равно делается одной краской, это совсем просто, а там можно оставить сохнуть первый слой и заняться бытовым устройством. У него и обеда нет! Он задумался, выбирая между охрой или тепло-зеленой, которую можно было бы положить в основу, но выбрал зелёный, этот вариант сложнее, а значит, тона будут разнообразнее. Он принялся разводить и смешивать пигмент с маслом и довольно долго провозился, создавая нужный оттенок и консистенцию. Хорошо ещё, что для имприматуры краска нужна совсем жидкая, такую намешать проще. Он ещё смешивал, старательно растирая краску, чтобы пигмент хорошо распределился в масле, когда в дверь постучали довольно настойчиво, и, пока Йарлат думал, готов ли он впускать гостей – в открытую, как оказалось, дверь ввалился приятель Фулхэма. Йарлату пришлось напрячься, чтоб переключиться на воспоминания о нем. Это был Генри Патрик, весельчак без постоянных занятий. У него был какой-то совсем скромный доход, иногда его одолевало желание что-то такое важное в жизни сделать, и он то поступал учиться на врача и вылетал, потому что не занимался как следует, то изучал самостоятельно механику и пытался изобретать какие-то нереалистичные штуки, вроде подъемного устройства для цилиндра, чтоб не снимать его рукой, когда прогуливаешься, а знакомых встречается слишком много, или складных ходуль под подошвами обуви, чтоб преодолевать лужи и грязь, а то занимался велосипедными гонками Забавный и безобидный чудак, но уж больно общительный и шумный. Был он полноват, округлое его лицо постоянно было плохо выбрито, а русые волосы – вечно растрепаны. – Привет, дружище! – привычно радостно воскликнул он. – Да ты, я смотрю, бодрячком, а я уж волновался, как ты! – Привет. Голова болит, не шуми так, – пробурчал Йарлат. Он не слишком верил в то, что просьба поможет, но почему бы и не попытаться? – Ой, прости, – потише сказал Генри. – Тебя все же изрядно огрели, да? – Да я практически сдох, – умеренно честно, на грани лжи ответил Йарлат. Он испытывал какой-то удивительный азарт в беседах, в которых приходилось балансировать между правдой и ложью, так, чтобы не соврать. Про их народ говорили, что лгать они не могут, что, конечно, было неправдой. Просто когда завираешься, то перестаёшь себя уважать, а после такого недолго и в люди податься, чтоб только перед самим собой стыдно не было. Им даже если и стыдно, то недолго, они умирают и забывают. А духи и боги живут тысячелетиями, так что приходится с собой обращаться бережнее, чем позволяют себе люди. – Зато сейчас ожил, даже пишешь. – Собираюсь, – скупо ответил Йарлат. – А я тебе баранины принёс, – сказал Генри, – думал, вдруг тебе совсем дурно. Это было довольно заботливо и мило с его стороны. – Надеюсь, не в коробочке, как прислуге, – не успев подумать, пробурчал Йарлат, все же у него был прескверный характер. Но Генри засмеялся, похлопал его по плечу и сказал: – Оставь на ужин, а пока пошли в трактир, не дома же сидеть! – Спасибо, мне приятно, но я работаю. – За десять минут справишься. А потом холсту нужно высохнуть, я подожду, – уверенно сказал Генри. Это была правда: покрывать холст первым слоем просто, а сушить нужно долго. – Там небось куча знакомых, – проворчал Йарлат, который никуда не хотел. – Только ты и я, дружище, выпьем за твоё счастливое воскрешение из мёртвых. И на это Йарлат возразить уже не смог: это было предложение хорошего, толкового ритуала. Да и сидеть в доме – это к нему привыкать, а у него уже появились планы на нынешнюю жизнь. Быть художником интереснее, чем светским хлыщом. Потому он докрасил холст, и они пошли.