Мяу

Музыка была его единственной отдушиной в постоянной борьбе за выживание. Когда-то давно, одной зимой, теперь уже и не вспомнишь, к ним в школу пришла бабулька-божий одуванчик и позвала их, неприкаянных подростков, заниматься в Дом Культуры. Для Жени с одноклассниками в те годы высшей усладой было погонять после школы драный мячик да покурить за гаражами настрелянных сигарет – денег не было ни у кого, даже на самую дешевую пачку. Почему-то Женя внял бабульке и после школы пришел сдаваться на внеклассные занятия, честно признавшись, что не знает, в чем его талант. Завучиха Дома Культуры, или кем там оказалась бабулька, разомлела от его рвения, и решила во что бы то ни стало приспособить Женю к делу. Она провела его по всем кабинетам и рекомендовала присмотреться: может, что и приглянется. Танцы Женя отмел сразу – это нужно было трогать девочек, а перед девочками он робел. Рисование тоже не пошло – за полчаса возни с красками он успел измазаться и разозлиться. Прочие чудеса вроде выжигания по дереву или, прости господи, бисероплетения, казались безумно скучными. А вот кабинет музыки его сразу очаровал, хоть и был занят каким-то сопляком, уныло дудевшем на кларнете. Дедушка-преподаватель, своей красивой бородой и тоненькими очками похожий на дореволюционного интеллигента, спросил, знает ли Женя ноты, и тот растерянно пожал плечами. Нот он не знал, но заниматься очень хотелось. Петь он любил с детства, хоть за это и доставалось от старшего брата – мол, опять ты, мелочь, воешь. Но дедушка осуждать не стал, а попросил спеть, и когда Женя робко пропел ему какую-то веселую школьную песенку, авторитетно заключил, что слух у Жени есть, а значит, музыка для него не потеряна. Почему-то это прозвучало как благословение. Обрадованный Женя прибежал к завучихе, но она огорошила, что занятия вообще-то стоят денег. У Жени от этой новости сердце провалилось – денег у него не было, и родители ни за что бы не раскошелились на такое неблагодарное занятие, как музыка. Расстроенный почти до тошноты, Женя выполз в фойе и уселся на лавку. Уходить из этого прекрасного места не хотелось, хоть и был он там никому не нужен. Таким страдающим его и обнаружил дедушка-музыкант. Поинтересовавшись, почему молодой человек убит горем, он выслушал слезливую Женину исповедь и, вздохнув, предложил бартер: он занимается с ним бесплатно, а Женька помогает ему по хозяйству. Так они стали заниматься с Матвеем Ивановичем. Музыкант жил в частном доме на отшибе, как и полагалось дореволюционным интеллигентам. Вся инфраструктура была в нем тоже дореволюционная. Женя таскал ему воду с колонки, рубил дрова, ходил за продуктами, а взамен Матвей Иванович обучал его музыке. Единственной роскошью в его жалком домике был шикарный черный рояль, на котором Матвей Иванович аккомпанировал Жене, когда тот упражнялся в пении. Выучить ноты было несложно, но оказалось, что кроме нот существует еще куча закорючек и мудреных итальянских слов, которые были нужны музыканту. Женя кропотливо зубрил нотную грамоту вместо математики, а на все выходные уходил к Матвею Ивановичу, где учился петь. К весне Женю допустили до реликвии, и оказалось, что у него неплохие способности пианиста. За каких-то две недели он разучил весь «Детский альбом» Чайковского и пару этюдов Гедике. Мелодии запоминались сами собой, тем более что читать с листа было трудно, и Женя старался как можно быстрее выучить на память, чтобы не отвлекаться на мутную нотную вязь. Матвей Иванович не мог нарадоваться и даже вручил Жене ключи от дома, чтобы тот приходил заниматься после уроков, когда учитель занят в Доме Культуры. В один из таких будних дней Женя решил обрадовать старика уборкой и нашел в кладовке саксофон. Случайной эту находку не назовешь – что-то ведь дернуло Женю залезть в пыльный черный футляр, траурно торчащий из груды барахла. Саксофон был большим, блестящим и тяжелым. Женя его поднял, примерился пальцами, но не решился приложиться к мундштуку – все-таки чужая вещь, неприлично. Спохватившись, что копается в матвейиванычевых вещах, Женя убрал саксофон в футляр, но почему-то не закопал обратно, а прислонил к двери кладовой, да там и забыл. Вернувшись вечером, учитель сразу заметил вторжение и, тяжело вздохнув, покачал головой. – Понравилось? – Поинтересовался он, строго оглядывая лазутчика поверх очков. Женя кивнул, краснея. – Хочешь научиться? Оказалось, Матвей Иванович в прошлом был саксофонистом, причем известным. В Союзе, где джаз был паскудным занятием для будущих предателей, было сложно записать пластинку, но он давал концерты и даже джемил с западными музыкантами в московской «Синей птице» – тогда Женя еще не понимал, что это значит, и только с годами узнал, что это очень круто. А в середине девяностых Матвей Иванович, подобно тысячам своих современников, набрел не на тех людей. Не те люди избили его за какую-то провинность и оставили валяться на морозе, где он и заработал какое-то жуткое воспаление легких, из-за которого ему не то что играть – дышать стало тяжело. Когда-то саксофон был для Матвея Ивановича всей жизнью, а без него жизни не стало. Потеряв заработок, он вернулся в материну избушку и устроился в Дом Культуры, а саксофон запер в чулан, чтобы не мозолил глаза. А любопытный Женя выкопал призрак прошлого, и учителю почудился в этом какой-то особый знак. Он мог показать, как ставить пальцы, а вот игру нужно было слушать в записи, и Женя вечерами таскался в Дом Культуры, где после своих занятий Матвей Иванович заводил дряхлый хрипящий проигрыватель и пускал пластинки. А по субботам, под аккомпанемент рояля, Женя воспроизводил то, что запомнил, с каждым разом все лучше. Родители не знали, что сын увлекся музыкой, но в маленьком поселке добрые люди донесли, что ребенок тусуется с каким-то дедом. Мать сурово допросила Женю за ужином, и вроде как успокоилась, услышав, что он по-тимуровски помогает старику в обмен на музыку, но отец только разворчался: в его возрасте уже подрабатывать пора, а он херней мается. Женя отмолчался: начни он спорить, точно бы пристроили к делу, а расставаться с саксофоном ему не хотелось. За игрой он разом забывал о всех проблемах, о поганых тройках, о бедности, а самое главное – все получалось будто само собой. Никакое другое дело не давалось ему так легко, и только в музыке он чувствовал себя человеком. Матвей Иванович мучился с ним три года – и вырастил из Жени саксофониста. Что будет после школы, Женя не думал: так хорошо ему было в уютном мирке, где есть только он и музыка. Мать говорила, что непременно надо учиться, чтобы выбиться в люди. Учитель ничего не говорил, пока Женя не обмолвился раз, что надо готовиться к выпускным экзаменам. Тогда Матвей Иванович спросил в лоб, а не думал ли Женя о музыкальном училище. Женя ни о чем таком не просто не думал, а даже не знал, что такие бывают. Для него музыканты были чем-то вроде самородков, которые появлялись уже взрослыми и сразу знаменитыми, а себя он к ним не причислял. Ни о каком музыкальном училище дома и слышать не хотели. От отца Женя узнал, что музыка – дело гиблое, на хлеб этим не заработаешь, и вообще он, Женя, не пидор какой-нибудь, чтобы по сцене скакать. Скандал был страшный, и обычно послушный и робкий Женька свалил, хлопнув дверью. Матвей Иванович, повздыхав, пустил его перекантоваться на диван, и очень мучился совестью, что вызвал в семье разлад. Наутро пришла мама, вернуть Женю под крылышко и образумить, но Женя уперся рогом: хочу в музыкальное училище. Ни просьбы, ни угроза отцом его не сломили. Лишь когда мама заплакала, а чуткий до женских слез Матвей Иванович нахмурился, беглец вернулся домой – но ненадолго. Получив от отца за неповиновение, Женя нагло нарушал все запреты и шел на занятия, а выстрадав аттестат, рванул в город, учиться музыке. Простым смертным в училище дорога была заказана – это Женя понял сразу. Таких оборванцев, как он, на прослушивании не было. В коридорах шептались не о Генделе, Гершвине, или, на худой конец, Билли Холидей, а о том, чьи родители сколько декану «занесли». У него не было ни гроша: если бы не общага, которую абитуре любезно выделили на неделю, ему даже ночевать было бы негде. Ел он то, что Матвей Иванович сердобольно упаковал с собой: колбасу, лапшу и безумно вкусное шоколадное печенье, которое расчетливо дозировал по штуке в день. Платить за поступление ему было нечем, и надежд не оставалось, но на прослушивание он все равно пошел, сыграв свою любимую «Baker Street». Комиссия удивленно переглянулась, и председатель поглядел на него пристально из-под очков, будто не верил. – Ну что ж, молодой человек, – произнес он мучительно неторопливо. – Мы вас берем. Не зная тогда, что так дела не делаются, Женя расцвел и заулыбался, и рассыпался в благодарностях. Председатель комиссии посмотрел на него, как на идиота, и попросил благодарить не его, а Матвея Ивановича. Саксофон да последний звонок старым друзьям – вот и все подарки, какие Жене остались. Матвей Иванович с чувством выполненного долга отошел в мир иной еще до начала учебного года. Хорошо, что он не увидел, во что Женя превратил свою музыкальную карьеру. А то помер бы еще раз, узнав, что Женю отчислили из-за желания разок заглянуть в красивую жизнь. Котенок внимательно слушал, как Женя играл, без всякого сопровождения четко держа ритм. Играя, Женя прикрывал глаза и раскачивался из стороны в сторону, как настоящий саксофонист из телевизора. Завершив мелодию, он очнулся и посмотрел на единственного зрителя: котенок, явно довольный, тут же замурчал. Женя обрадовался – он боялся, что кот будет дичиться резких звуков. Но тот оказался музыкальной скотиной и оценил, как умел – подошел и потерся о Женю, со всей своей котячьей силы бодая ногу. Со зверушкой дома было хорошо, совсем не так одиноко, как прежде. С тех пор, как его вышибли из двух ресторанов и отчислили, для публики он играл только в переходах, но это было совсем не то. Играть вот так, для одного слушателя, было приятнее, пусть и был этот слушатель бессловесной тварью и не мог оценить. Глядя на ластящегося Вову, Женя тихо завел другую мелодию. Ее раньше никто не слышал, да и вряд ли услышит: ее Женя написал сам. Мелодия была тоскливая, грустная, как вся его жизнь, но удивительно нежная, а для саксофона даже необычная. Концовку для нее Женя пока не придумал, но и так было неплохо: мелодия обрывалась на самом интересном месте, незаконченной фразой оставляя интригу и вызывая любопытство. Ну, во всяком случае, Жене так казалось. Дойдя до последней фразы, Женя остановился, а котенок выжидательно глянул на него. Когда пауза растянулась дольше дозволенного, Вова склонил голову на бок и выдал настойчивое «мяу». – Ну что тебе? – Фыркнул Женя слегка озадаченно. Неужели коту не понравилось? – Мяу, – ответил Вова (как будто он мог сказать что-то другое). – Чего хочешь? Жрать? Жрать пока нету. – Мяу, – Раздалось в ответ, и в этот раз Жене четко показалось, что котенок что-то от него требует. Но не еды, нет – он будто сердился, что произведение не закончено. – Ну прости, пока не дописал, – буркнул Женя, злясь на самого себя, что много фантазирует. Вот, выдумал, что кот озабочен его творчеством. Глупость же – какое дело ему, коту, до судьбы его жалкой писанины. – Мяу, – отозвался Вова тихонько и забрался на матрас, завился там юлой, подыскивая удобное место. Женя сел рядом, и Вова, обрадованный, тут же забрался ему на колени. Он погладил Вову по голове и спине, радостно грея пальцы о лоснящуюся шерсть. Кот его был что печка – теплый, уютный. Жаль, что мелкий, а то бы всего мог согреть. Было что-то особенное в том, как котенок везде и всюду к нему жался, и не из трусости – наглый он был, как десять Женек – а из какого-то ему одного ведомого котячьего чувства. О других котах Женя слышал, что они независимы, и хозяева сами их ловят всюду, чтобы потискать; а этот сам шел и лез, напрашивался на ласку. Плохого в этом Женя не видел, и долго думать об этом не собирался – должно же, в конце концов, ему хотя бы в мелочах везти.