Мяу

Вопрос о том, идет ли чернявый с ним, даже не поднимался – Вовка настырно вился у ног и пытался вскарабкаться вверх по штанине, словно боясь, что его бросят. Можно было оставить его одного – все-таки не собака его выгуливать. Но у Жени при мысли об этом сжималось сердце, а в голову приходили жуткие картины, что мохнатый может учудить от одиночества. Не хватало еще, чтобы свалился в раструб саксофона – выковыривай его оттуда потом. Засунув котенка за шиворот, Женя вышел на улицу. Ударил обещанный мороз, и гулять в тонком пальто стало невмоготу. Зима была для Жени самым ненавистным временем: зимой он не только голодал, но и бесконечно дрожал. От холода, казалось, еще больше хотелось есть, а занимавшая теперь бóльшую часть суток темнота вызывала стойкое желание лечь, уснуть и не просыпаться до весны. Вовка, видимо, еще не познал в полной мере мук голода, поэтому возился за пазухой электровеником, стараясь одновременно держаться когтями и высовывать любопытную морду. Идти им было четыре автобусных остановки, и Женя, боясь застудить мелкого, хотел проехать зайцем – но чертов автобус, словно чуя грядущую подставу, все никак не приходил. Плюнув, Женя покрепче прижал к себе мелкого и поплелся пешком. Вовка грел, как батарея, но внезапным объятиям обрадовался и замурлыкал. Общага в училище была обыкновенная, как сотни других общаг: допотопное здание с обшарпанным фасадом, скандальной бабкой на входе и протертым линолеумом в коридоре. Женька нашел нужное окно, набрал под ним горсть мелких камушков и принялся прицельно кидать в стекло. Церберша на входе не пропускала посторонних, особенно Женьку (отчисленные у нее приравнивались к прокаженным), и провести его можно было только после долгих переговоров и непременно за ручку – видимо, в сознании суровой привратницы, не прикрепленный ни к кому из местных Женя сразу ринулся бы откручивать в санузлах унитазы, ибо больше поживиться в общаге было нечем. Взъерошенная Настюха высунулась из окна, кутаясь в халат, и помахала Жене – мол, иду. Они всегда были ему рады и пускали без разговоров, если только у кого-нибудь не наклевывалась свиданка. Судя по растрепанному Настюхиному виду, у нее была свиданка с подушкой, причем со вчерашней ночи, и Женя зря выжидал, пока девчонки вернутся с пар. Надежно запрятав Вову под пальто – котенок протестующе запищал, но ему было строго приказано не палиться, – Женя пронес его контрабандой мимо церберши, и занес в комнату. Настюха, увидев кота, тут же заверещала: – Ой, а кто это тут у нас такой! Сладенький и малюсенький, мама дорогая! Она бесцеремонно отцепила Вову от Жениного свитера и принялась тискать, будто игрушечного. Сначала Вова, обрадованный вниманием, радостно запищал, но вскоре понял, что любовь может быть жестока: когда его в третий раз перевернули вверх ногами, он зашипел и, вдарив Настюхе лапой, вырвался из рук и забился под кровать. – Какой он у тебя, – фыркнула Настюха, почти не обидевшись, и бесхитростно добавила: – А вы пожрать пришли, да? Ирка там как раз картошку жарит. Выкурить Вову из-под кровати оказалось сложно, и Женя почти плюнул на это неблагодарное дело, решив выманить какой-нибудь едой. Но стоило ему открыть дверь, котенок пулей вылетел из укрытия. Со спины у него свисал клубок пыли, он дрожал, отряхивался и уморительно чихал. Женя переглянулся с Настюхой, и та пожала плечами – мы, мол, люди творческие, а под кроватями пусть всякие экономисты подметают. Жене стало Вову жаль, и он присел на пол рядом, снимая грязь со своего пушистого сокровища. Вова благодарно мурчал и как-то недобро поглядывал на хозяйку, хвостатый чистоплюй. Женя усадил несчастного зверя к себе на плечо, и они перебрались на кухню, где кашеварила Настюхина соседка. Ирка, не глядя, бросила Жене скомканный «привет», и, только обернувшись с тяжеленной сковородой, полной нажаренной картошки, увидела, что Женя пришел к ним не один. – Прелесть-то какая! – Завопила она, и тоже бросилась к Вове. После американских горок, устроенных Настюхой, он с некоторым недоверием дался в чужие руки, но Ирка оказалась более деликатной и просто усадила котенка на колени и принялась наглаживать. Женя, оставшись наедине с картошкой, сразу насыпал себе полную тарелку. О благополучии Вовы заботиться не приходилось – девчонки тут же нашли для него сосиску и дешевую тунцовую консерву, выложили половину на крышку от майонезной баночки и сунули под нос. Котенок принюхался, чуть потыкал лапкой и все же начал есть, перед этим выразительно взглянув на хозяина. – Ешь, что дают, – поделился с ним Женя своей главной жизненной истиной. – Другого все равно нет. – Ох, Женечка! Чомусь без кетчупу? – Раздалось за спиной, и на стол перед вечноголодным Женей плюхнулась красная бутылка. Он поднял голову и увидел Таньку, третью соседку, самую хлебосольную и самую странную. Ее Женя немного побаивался, потому что не мог понять, что Танька от него хочет: склеить или прибить. Кетчупом он все же воспользовался, на всякий случай – уж больно настойчиво выглядело ее гостеприимство. – Спасибо… – робко протянул он, наблюдая, как Танька устраивается напротив и накладывает себе микроскопическую порцию картошки. Присутствие Вовки она, казалось, не заметила, чересчур заинтересованная его владельцем. Кот моментально сообразил, что им пренебрегают, и полез знакомиться, обтираясь о Танькины колготки. Та вздрогнула, но тут же с умилением запищала, полезла под стол и вытащила Вову за шкирку. Он болтался, стиснутый ее длинными ноготками, не понимая, что происходит и явно недовольный такой бесцеремонностью – никто ещё не смел хватать его королевское высочество за загривок. Танька попыталась чмокнуть его в мордочку, но котёнок с шипением вырвался и тут же прибился к родной любимой ноге, и в миг вскарабкался по штанине к Жене на колени. Тот и ухом не повёл – подумаешь, штаны, все равно на коленках уже почти протерлись. Вовка с любопытством поднялся на задние лапы, уперев передние в край стола: все, что ели, было ему нужно, даже дурацкая жареная картошка. Женя выдал ему кусок на пробу, и, к его удивлению, котёнок тут же его употребил. – Откуда у тебя эта прелесть? – Спросила Ирка, с умилением разглядывая кошачью мордочку. – Неужто уличный? – Ага, – подтвердил Женя. – Возле консерватории пасся. Теперь будет мой. – А кормить-то его чем? – Бесхитростно ляпнула Ирка. – Тебе ж самому жрать нечего. Женя замялся и уткнулся глазами в стол, наблюдая, как котёнок гоняет лапкой вывалившуюся из тарелки дольку картошки. Ирка была права, жрать им обоим было нечего, но это не повод оставлять беднягу на улице. – А мы ему «Вискас» купим, – заявила Настюха. – Сейчас доедим, и я в магазин сгоняю. После трапезы Женя благодарно помыл посуду под ледяной водой – не пристало ему безо всякой взаимности нахлебничать, – и все вернулись в комнату. Настюха ускакала за «Вискасом», а Ирка с Танюхой принялись тетешкать котёнка, едва не ссорясь, кто первой будет гладить. Вову эта баталия не радовала, его интересовало лишь внимание Жени, но отнимать у девчат игрушку, раз уж принес, было неразумно. Котёнку это было не объяснить – так они, подобно странствующему цирку, зарабатывали пропитание. – Блин, Женька, какой ты все-таки молодец, – сказала Ирка. Она больше всех любила зверей и подкармливала бездомных собак, постоянно сетуя, что в общаге нельзя никого завести. – Та я завше знала, що ти дуже добрий, – подхватила Танька. Котёнок не слишком рвался с ней общаться, предпочитая костлявые Иркины коленки и ее мягкие ладони скрипачки. Женя пожал плечами – да где уж тут доброта. Это чтобы выкинуть такую кроху на улицу, нужно было быть каким-то особенно бессердечным. Танька отлипла от котёнка и переползла к Жене, который мирно давил задницей Настюхину кровать. От неё приятно пахло духами и чем-то химическим вроде лака для волос. Танька была настоящей леди – ни дня с их знакомства не прошло, чтобы она не намарафетилась. – А ти як сам взагалі? Все так само у переходу граєш? – Как-то сочувственно поинтересовалась она. Женя был их общим питомцем, но лишь Танька постоянно интересовалась его жизнью, будто вела дневник, в который тщательно записывала все перемены, как дневник наблюдения за дикой природой для младших классов. Вот только Женина жизнь, в отличие от погоды, совсем не менялась. – Все так же, – буркнул он. – Вот, только черненький завёлся. А так… все по-старому. – Бідолашний… – сочувственно пропела Танька и аккуратно поправила свисавшие Женины лохмы своими изящными пальчиками. – Слухай, може, я батькові зателефоную? Він тобі на роботу прилаштує… – Танюх, ну куда мне в автосервис, – прогундосил Женя. – Мне руки беречь надо. Ты же не пойдёшь всякую химию нюхать? У тебя голос. – I то правда, – фыркнула Танька. Музыкантские страдания она понимала. Не оставляя в покое Женину голову, она накручивала на палец прядку свойским жестом, будто пытаясь приласкать самого Женю, как котёнка. Это было почти приятно – всё-таки уже почти полгода никто не трогал Женю вот так, как сейчас Танька. – Ну може пощастить і будь-що инше нагоди… ой! – Танька вздрогнула, когда котёнок ткнулся мокрым носом ей в ступню. Она было наклонилась, чтобы его поймать, но мохнатый извернулся и юркнул под кровать, будто бы испугался. Почему-то казалось, что Вовка не из пугливых, но в Танькины руки он принципиально не давался, Женька решил, что из-за ногтей. – Ой… – повторила Танька и пару раз дернула носом воздух, принюхиваясь. – Відчуваєте?.. Женя тут же понял, что произошло. Запах был ему знаком – это кошак наделал лужу под кроватью. Танька тут же взвизгнула и полезла туда. Кот пулей выскочил из-под кровати, а следом за ним Танька осторожно, двумя пальчиками, вытянула туфлю – чёрную, бархатную – и брезгливо принюхалась. – Фi! – Скривилась она и откинула туфлю в сторону. – Він туди надзюрив! Жеко, твій кіт мені нассав до туфль! Новых! Французькіх!!! Ирка бросилась за тряпкой, а Женя, почувствовав себя страшно неловко, буркнул какие-то извинения, сгреб Вовку в охапку и тенью выскользнул из комнаты. На выходе ему встретилась Настюха с полными руками «Вискаса», Женя торопливо распихал гостинцы по карманам, поблагодарил и сбежал. Вова за пазухой мурчал с чувством выполненного долга и без всяких мук совести. Самому Жене было стыдно, что даже не помог убраться, но почему-то стало дико неловко перед Танькой за ее туфли, ведь зная ее буржуйские привычки, они наверняка стоили больше, чем он собирал в переходе за месяц. Хоть она, в отличие от него, и не голодала, живя на полной родительской дотации, Женя все равно чувствовал себя жутко виноватым. Он и не подозревал, что его славный усатый комочек может опуститься до такого хамства. – Чего ты наделал, морда усатая… – протянул Женя, кутая безмятежно жмурившегося котёнка в пальто. – Ты же нас кормежки лишил, засранец. Я не знаю теперь, как в общаге покажусь, Танька с меня за туфли три шкуры спустит. Вовка выдал лишь довольное «мррр» и сделал вид, что задремал, не расцепляя острых когтей. Вернувшись домой, кочевряжиться он не перестал: нахально проигнорировал «Вискас», который Женя любовно вывалил в единственное чайное блюдце, а потом и вовсе раскидал корм по комнате. Наглость была неописуемая, и Женька, обругав его последними словами, чуть было не решил в наказание оставить одного, но вовремя передумал. Вова очевидно был не в духе и никого не боялся, и его одиночество могло обернуться наказанием для самого Жени. Пригрел на груди тирана и деспота, ничего не скажешь. Предвкушая новую голодную ночку, Женя взял Вову с собой в переход. Котёнок, словно почуяв Женино расстройство, вёл себя образцово и, почти не шевелясь, сидел на плече, моментально подстраиваясь под каждое Женино движение. Его присутствие замечали – кто-то замедлял шаг, прищуриваясь, кто-то останавливался возле Жени и бесцеремонно пялился, а кто-то даже охал и ахал, умиляясь крошечной кошачьей роже. Какой-то дед, ковыляя мимо, тормознул напротив и долго всматривался в Вовку, а потом плюнул и выругался: «Фу ты, я думал – муляж». Одна особо умная дама в очках и берете прошипела, что Женя живодер и эксплуатирует бедное животное. И все же большинство останавливались возле Жени, ворковали с котом и не забывали закинуть в футляр пару гривен. После часа игры Женя пересчитал деньги – оказалось в два раза больше, чем он обычно зарабатывал за вечер. – Ты ж мой талисман, – обрадованно потрепал он Вовку по голове. – Заслужил сегодня сосиску. – Який добрий у тебе зверь, Женечка, – похвалила подошедшая баба Фрося. – Красень. Знайшов чи подарив хто? – У каморки моей болтался, – гордо сообщил Женя, поднося котёнка поближе, чтобы подслеповатая баба Фрося могла оценить всю его прелесть. Вовка от неё почему-то оробел и притих, вместо привычного заливистого писка издав один настороженный мявк. – Назвал Вовка. В честь Высоцкого. – Добро, добро, – довольная баба Фрося наклонилась, приглядываясь. Видно было, что хотела погладить, но некуда было пристроить охапки венков. – Звичайно. Дивний у тебя кiток, Женечка. Необычный. – Ну да, – Женя зарделся. Хоть кто-то сразу признал в Вовке породу. – Чернющий, как уголёк прямо. И музыку любит. – Непростий це котяра, – продолжала сокрушаться баба Фрося. – Ты поосторожнее с ним. Бачу, що добрый, але має якусь дивну історію. Треба йому кохаюче серце, але такой характер не всяк витримує. Тримайтеся ви двоє, да буде вам щастя. Вова долго и протяжно мяукнул, словно соглашаясь, а Женя, не понимая внезапную проповедь бабы Фроси, растерялся и не успел спросить, что она имеет в виду – старушка растворилась в толпе. Вздохнув, он посадил зверя обратно и принялся играть. Прохожие снова умилялись котёнку и кидали щедрее обычного, и Женя даже позволил себе уйти на час раньше, потому что собрал недельную выручку. В знак благодарности Женя приобрёл своему бизнес-партнеру дешевенькую консерву из тунца, для людей, памятуя, как бесцеремонно тот обошёлся с кошачьей едой. Вова радостно подъел ее всю, а на закуску выпросил сосиску. На радостях Женя купил аж две пачки, поэтому жадничать не стал – все-таки чернявый, хоть и был самовлюбленной скотиной, заслужил царский ужин. В этот раз Вовка первым запрыгнул на матрас и свернулся калачиком возле самой подушки ровно посредине, так что Жене оставалось только лечь с краю. Он думал, что рядом с котёнком уснёт также легко, как и прошлой ночью, но сон почему-то не шёл, даже под мерное кошачье сопение. Вспоминались слова бабы Фроси – какая-то странная история, треба йому кохаюче серце, – будто старушка была таинственным образом в курсе, откуда чернявый взялся и где жил прежде, чем попался Жене. Хотелось расспросить ее побольше, но почему-то ни назавтра, ни через день она в переходе не появилась. Вовка снова собирал овации и гривенные бумажки, и счастливый Женя даже не смел жаловаться. Когда через неделю баба Фрося вернулась на точку, он уже и думать забыл о ее загадках, только радостно помахал и ни о чем не спросил. И лишь потом понял, что зря.