Мяу

День икс, хоть Женя и ждал его с ужасом приговорённого, наступил внезапно и некстати. Проснувшись утром, Женя долго пялился в потолок, пытаясь разобраться с отвратительным предчувствием, пока не вспомнил – попал. На душе скребли кошки, а Вовка топтался на груди мягкими лапками, но от его стараний легче не становилось. Женя лихорадочно соображал, как найти выход, но мысли упорно соскакивали в непродуктивное «как сделать так, чтобы не нашли». Он уже пару дней не показывался в переходе, боясь получить суровое уведомление, и денег от этого не прибавлялось. Еда в холодильнике тоже заканчивалась, и по всем признакам выходило так, что из-под одеяла лучше совсем не выбираться, чтобы хоть помереть в тепле. Но одно дело – он сам, пропащая душа, а другое дело – котёнок, невинное создание, которое он сам недавно героически спас от смерти. Технически, Вовка сам себя накрутил (если это слово применимо к коту), но упереживаться до болезни – это тоже тяжкое испытание. Бедняге нельзя было дать сдохнуть с голоду, поэтому Женька решился уцепиться за последнюю ниточку: попросить у Михалыча в долг. Было ясно, что никто не выдаст ему зарплату за две недели до получки, но Михалыч мог дать из личных – пусть не все, но можно же договориться об отсрочке… Женя, стараясь верить в лучшее, поплёлся на работу, но до самого конца смены не решался дернуть Михалыча, который по привычке приперся на час раньше и читал газету в подсобке, макая в чай домашний пирожок с вареньем. Просить было стыдно, но Женя пересилил себя – ради Вовки. – Ого… – Михалыч присвистнул, услышав про сумму. – А на что тебе денег-то столько? Ты что, в карты играешь? Он нахмурился, и Женя под строгим взглядом почти рассыпался в кучу опилок. – Нет, я… я с одними людьми поругался… – Какими ещё людьми? – Михалыч насторожился. – Ты что, с криминалом водишься? – Я не специально… – Чуть не плача, прогундосил Женя, и честно выложил свою беду. Михалыч вздохнул, насупился и крепко задумался. – Ну, пацан, при себе у меня денег нет… да и одолжить смогу максимум триста, только не сегодня. А подождать никак нельзя? – Никак, – признался Женя. – Мне сегодня отдавать надо. Михалыч снова помолчал, а потом велел: – Приходи сегодня вечером, студент. Что-нибудь придумаем. Женя не знал, чем ему сможет помочь Михалыч, но обещание немного приподняло его жалкое настроение. Посадив Вовку за пазуху, он ещё с полчаса пошатался по торговому центру, а потом потащился длинной дорогой к консерватории – спускаться в подземный переход, да ещё и крохой под пальто, было боязно. Женя никогда не считал себя бойцом – от неизбежных в его детстве уличных драк он не бегал, но и кулаками махать не любил. Быть «нормальным пацаном» у него плохо получалось. Он всегда был чуть-чуть «не от мира сего», и в дворовых боях мог стормозить, задумавшись, или спустить грубый словесный наезд, не желая бить первым. Но то были такие же пацаны, как он сам, иногда – чуть старше и спортивнее, но все же – свои. А эти были не просто амбалами, а наверняка с какой-то особой крышей, и даже сумей Женя их раскидать (в чем он сомневался), за ними придут другие, и не просто махаться – мстить. Прежде несправедливость, которой была полна Женина жизнь, не казалась такой убийственной – все можно было списать на невезение и его собственную, Женину, глупость. А теперь он с содроганием ощущал, каково это – ни за что ни про что оказаться в центре внимания бессовестных бандитов, которые решили над ним поиздеваться лишь потому, что он, видите ли, оказался на территории, которую они с какой-то радости считали своей по праву. И словно в подтверждение его горьких мыслей, реальность подкидывала новые ужасы. Подойдя к двери своей каморки, Женя понял, что она не заперта. Консерватория охранялась плохо, по принципу «да кому вообще туда надо». По сути, единственным охранником был он сам. А днём в неё мог попасть любой – на входе, конечно, сидела сварливая бабушка-вахтерша, но напугать своим грозным видом она могла только ромашек-первокурсниц. Зайти внутрь постороннему, особенно с толпой регулярно бегающих курить, было раз плюнуть. Другое дело – найти Женину каморку: она была запрятана в дальнем коридоре у пожарной лестницы, возле чёрного хода. И это было самое жуткое: тот, кто к нему вломился, явно знал, где искать. Дрожащей рукой приоткрыв взломанную дверь, Женя заглянул внутрь. В комнате царил бардак, до которого Вовке с его семейными сценами было далеко. Все было раскидано, что можно – разломано, а лишенный простыни матрас вспорот ножом, словно в нем искали несуществующие сокровища. Котёнок тут же с любопытством полез наружу и недовольно мяукнул, увидев разгром, но Женя быстро поймал его и прикрыл воротником пальто, будто пытаясь защитить от этого кошмара. Вовка неугомонно рвался наружу, и его пришлось выпустить. Освободившись, мелкий тут же принялся инспектировать потери, недовольно мяуча на каждый найденный прецедент. Драгоценный Женин проигрыватель, который он так оберегал, валялся на полу, сияя огромной трещиной в корпусе. Любимые бобины были размотаны, наверняка нарочно – вряд ли даже самому придирчивому взломщику чудилось, что в них можно что-то спрятать. Но самое ужасное Женя обнаружил, когда глянул в угол, где обычно стоял дорогой сердцу чёрный футляр: саксофон исчез. Женя схватился за голову руками и сел прямо там, где стоял – на корточки, незаметно для самого себя покачиваясь из стороны в сторону. Он услышал какой-то скорбный звук, больше напоминавший вой какого-то проржавевшего механизма, и тут же понял, что это воет он сам. Начавшая было налаживаться жизнь вновь повернулась к Жене жопой, но в этот раз ещё и предъявила жопу во всем ее функционале. Без денег, без саксофона, без проигрывателя и даже сраного матраса жизнь была не просто дерьмовой – она была беспросветной. И только Вовка был тут как тут – поднялся на задние лапки, устроив передние на Женином колене, и принялся тыкаться носом куда ни попадя, отчаянно мурлыча. Женя словно очнулся и заглянул в сияющие желтые глазки. – Спасибо тебе, Вовка, что утешаешь. Но ты тут не поможешь – я уже совсем не знаю, что делать… Вовка завозился, облизнул тянувшуюся к нему погладить руку и вывернулся из-под ладони, подскочил к холодильнику и улёгся возле него булкой, степенно осматривая обстановку. Женя проследил за ним, но по пути его взгляд упал на лежавший на столе маленький белый листок. Он поднялся и подошёл к столу, поднял бумажку, которая оказалась использованным билетом в кино, и прочитал – видимо, послание от вломившихся в его лачугу подонков: «Времени тебе до полу ночи. После – тебе пиздец. Дудку забрали в счёт долга». Так и написали – «полу ночи». Женя поморщился. Он себя умником никогда не считал, но огребать от таких грамотеев было вдвойне обидно. И лишь через секунду до него дошёл смысл записки, да и всего произошедшего. За ним следили, ему угрожают, и чем может оказаться обещанный «пиздец» – оставалось только страшно фантазировать. Женино живое воображение мигом представило все подряд, вплоть до множественных переломов и ножа под рёбра. Будь он сам по себе, то, наверное, застыл бы на месте и смиренно подождал, пока его придут уродовать. Но Вовка – милый бесценный Вовка – должен был жить. Не думая, он подхватил котёнка с належенного места, сунул за пазуху и очень удивился, глядя на пол. В том самом месте, где лежал Вовка, валялась зубная щетка – совершенно, определённо, стопроцентно не Женина. В любой другой момент он бы крепко задумался, но сейчас в голове было только одно – бежать, бежать без оглядки, и самым надежным местом Женя определил супермаркет. Не станут же его избивать у всех на виду – а если и будут, наверняка найдётся какая-нибудь сердобольная тётушка, которая не даст кота в обиду хулиганам. – Ты чего так рано? – Буркнул ему Михалыч, и Женя, запинаясь, рассказал ему о разгроме. Михалыч вздохнул, будто совсем не удивился, и отправил его отсиживаться в подсобке. – Вот, держи, – велел он, выдавая пострадавшему пачку шоколадного печенья. – Сладкое помогает от шока, я слышал. Жене от переживаний кусок в горло не лез. Вовка вовсю вился вокруг, словно пытаясь подбодрить, но без человеческого присутствия Жене было тошно – он тут же воображал себе всякие жуткие вещи и чуть не добрался до решения вообще никогда не выходить из охранницкой. После своей смены Михалыч велел Жене подниматься и собираться. – Кота только тут оставь, – неопределённо велел он, и Женя нехотя повиновался. Разлучаться с Вовкой было боязно, да тот и сам не хотел, бросаясь под ноги и крутясь у выхода, но кроме как послушать Михалыча, идей не оставалось. На стоянке у торгового центра Михалыч буквально затолкал Женю в старенькую «Таврию», и они куда-то поехали. После всех приключений Женя вообразил, что его везут убивать, и замер, неотрывно глядя на дорогу. Видимо, он в тот момент неуловимо походил на великий шедевр Мунка, потому что Михалыч спросил: – Ты чего такой шуганный? Не бойся, сейчас все порешаем. Женя сглотнул и кивнул, не в силах что-то ответить, а через несколько минут они вкатились в плохо освещённый двор какой-то пятиэтажки и затормозили у подъезда. – Чего сидишь? Вылезай, сейчас пойдём решим твои проблемы. – К-какие проблемы? – Проблеял Женя. – Финансовые, – буркнул Михалыч так строго, что Женя тут же послушался. Чуйка велела ему бежать сломя голову, но ноги были как ватные, да и причин не доверять Михалычу – кроме жуткого неосвещенного двора и внезапной молчаливости – у него не было. Они поднялись на третий этаж, и Михалыч позвонил в ничем не примечательную, покрытую облупленным советским брусом дверь. Внутри закопошились, и высунулась крошечная старушка в бигудях и черепаховых очках. – Андрюшенька! – Бабка бодро всплеснула руками, а Женя подумал, что, наверное, первый раз слышит, как Михалыча зовут по имени. – А это – она с каким-то хищным радушием оглядела Женьку, – неужели Мишенька? Как вымахал! Я тебя вот такусеньким помню! – Это Евгений. Он у меня работает. Заходи, пацан, чего стесняешься. – Женя вошёл следом за бабулей, которая, бодро напевая, пошаркала в кухню. Михалыч за ее спиной пробормотал полушепотом: – Это Роза Степановна, моя бывшая тёща. Женька кивнул, уже ничему не удивляясь. Бабуля сильно напоминала ведьму-людоедку из сказки братьев Гримм, но вряд ли, рассудил он, Михалыч заманил его сюда в качестве основного блюда. – Рассказывайте, мальчики, с чем пожаловали, – промурлыкала старушка, наливая им чаю. На столе стояла хрустальная вазочка с конфетами и Женя не удержался, чтобы не сцапать пару: голод дал о себе знать в самый неподходящий момент. – Да вот, Степановна, твои молодцы опять расшалились. Обижают моего младшенького охранника. – Да ладно? – Удивилась бабка. – А чего они в супермаркете забыли? Вроде не их территория. Михалыч вкратце рассказал историю Жениных злоключений, и старушка в ответ лишь закатила глаза и цокнула языком. – Вали-и-к! – Неожиданно пронзительно закричала она, и в глубине квартиры что-то зашевелилось. Послышались тяжёлые шаги, и через пару секунд в проеме нарисовался искомый Валик. Женя взглянул на него и обомлел. Это был тот самый амбал из перехода, который отдавал приказы громиле-Эдику. Вот только выглядел он совсем не так грозно, как раньше, и смотрел на Степановну глазами побитой собаки. – Да, мам? – Виновато пробормотал он, не глядя на Женю. – Валик, дорогой мой. Вы с Эдиком, скажи мне, к переходу у торгового центра зачем приставлены? – Ну… смотреть… – пробубнил Валик. – Вот именно! Смотреть! А почему тогда я узнаю, что вы вместо того, чтобы смотреть, мальчика мучаете? – Какого ещё мальчика… – А потом ещё и врываетесь к нему домой и погром учиняете! Валик! – завопила она совсем истошно. – Где саксофон этого парнишки? – Ну я, это… в скупку снес… В ответ милая бабулька разразилась таким потоком нецензурной брани, что Женя обомлел. Даже в его юности, проведённой у заводской ограды, он таких конструкций не слышал. – Я понял, мам… – Прогундел пристыженный Валик. – Что ты понял? – Завтра пойду саксофон заберу… и верну… – А ещё что? – И лоха этого… больше не трону. – То-то же, – назидательно произнесла старушка и как ни в чем не бывало провернулась к своим визитерам. – А вы чего чай не пьёте, мальчики? Обратно Женя ехал будто в тумане. Голова отказывалась верить в такое везение. – Степановна бабка хорошая, хоть и заправляет… всем. Она сынков своих придурочных поставила, чтобы за попрошайками следили. Щас же какие времена – где место не прикормлено – там бандюки вьются… а они на всем пытаются навариться, два оболтуса. Но Степановна баба честная, она им спуску не даёт. Всегда ее любил. – Если любили, чего тогда с дочкой ее развелись, – невпопад ляпнул Женька. – Да я не развёлся… убили мою Юлечку, – Вздохнул Михалыч. – В самом начале девяностых убили, вместе с отцом… так мы со Степановной вдвоём и остались. – Какой ужас, – пробормотал впечатлительный Женька. – Это… из-за бизнеса, да? – Да не было тогда никакого бизнеса, обычные были люди. Юлькин батя был милиционер, честный очень, сел кому-то на хвост… вот и застелили. Обоих. – Ужас какой, – сам себя повторил Женька. – А их поймали? – Тех, кто стрелял – да. А заказчика – фиг прижмёшь его, мудака эдакого. В местном телике до сих пор рожей сверкает, мол, выбился в люди, честными вещами занимается. Я б ему эти вещи засунул… приходил ко мне на работу, правда, парень один, месяца за полтора перед Новым годом, все расспрашивал. Молодой такой, чернявый, росточка невысокого. Говорил, знает, как его за решётку засадить. Я ему говорил в это не лезть, мол, сам себя погубит, но он – знаешь, такой приятный тип, болтает, мельтешит, кого хошь очарует. Уломал меня. Пообещал я ему назавтра документики кой-какие принести, только он назавтра не явился, и потом тоже… чует сердце мое, шлепнули парня. А жаль – молодой такой, энергичный, ему бы жить и жить… Женя заслушался и не заметил, как они вернулись обратно. Расчувствовавшийся Михалыч дал денег на консерву для Вовки и сосиски. Женя пытался отнекиваться, но предательское урчание в животе испортило весь благородный жест. Засыпать в разгромленной комнатушке на останках матраса было неприятно, но уже не страшно. Напоследок Михалыч помог сделать новый замок, вернее – проспонсировал и прикрутил, пообещав, что теперь незваные гости смогут пробраться к нему только через щели между плинтусами. Переживший полный ужасов день, а теперь наслаждаясь своей невероятной удачей и свободой, Женя сгрёб Вовку в охапку и мигом заснул. Когда он проснулся утром, заветный футляр с саксофоном был на месте.