Мяу

Два с половиной месяца назад Вова потянулся, зевнул и невидящими глазами уставился на экран монитора. По экрану тянулась длинная вязь текста, и от недосыпа казалось, что буквы шевелятся, как крошечные жучки. Спать по три часа даже для Вовы было испытанием, но журналистское любопытство брало верх, хоть возня с нудными юридическими документами была явно не самой весёлой частью его работы. В дверь поскреблись, и в тут же образовавшейся щелке показалась недовольная рожа охранника, сторожившего НПО, в котором Вовкина редакция снимала угол. Охранник раскрыл дверь пошире и пропихнул вперёд себя какого-то щуплого конопатого мальчишку. – Вот, Владим Саныч, говорит – к вам. – Спасибо, Вадик, – несмотря на смертельную усталость, Вова расплылся в улыбке и поспешил скорее выпихнуть Вадика восвояси. Мальчишка, совсем ещё зелёный, лет десяти, с довольным видом стоял посреди комнаты. – Ну что? Узнал? – С азартом поинтересовался Вовка. К нему нередко забредали такие вот мальчишки, лучше всех знавшие, что происходит на улицах города. Способ дедовский, можно сказать – классический, но ведь до сих пор работал. – Деньги вперёд, – хитро прищурился пацан, почуяв наживу. Вова нахмурился: – Я тебя когда-нибудь обманывал? Все мальчишки знали, что спорить с ним бесполезно, поэтому пацан послушно выложил, с чем пришёл. Вова внимательно слушал, делая какие-то пометки в блокноте, пока его несовершеннолетний агент описывал все подробности слежки за порученным «обьектом». – И туфли у неё такие шикарные… французские! – Заключил пацан мечтательно, явно довольный тем, что смог доставить информацию во всех подробностях. – Откуда знаешь? – С подозрением спросил Вовка. Среди современных детей порой встречались выдумщики, способные ради денег сочинить любую околёсицу, но пацан тут же фыркнул, будто Вова какой дурачок: – Так у меня же мать в обувном работает. К ней такие фифы часто приходят. Туфли эти, бля буду, несколько тыщ стоят! – Тебе мама голову не оторвёт за то, что так выражаешься? – Устало пробормотал Вова, роясь в портмоне. – На, заслужил. Он протянул пацану бумажку с портретом Михайло Грушевского, тот ее схватил и поинтересовался: – Будут ещё поручения? – На сегодня нет, - ответил Вова, и пацан, чуть погрустневший, удалился. Вова был и рад дать ему какое-то задание, но его лазутчики находили информацию так быстро, что он не успевал ее обрабатывать. Да и денег на всех не напасёшься… Вова с тоской заглянул в опустевшее портмоне – пятидесятка, отданная ребёнку, была последней. Был у него, правда, неприкосновенный запас, запрятанный на банковской карточке, но только на самый крайний случай, и случай этот ещё не наступил. С тех пор, как Вова ввязался в своё расследование, он все больше уделял времени ему, и все меньше – настоящей работе. Стряпать криминальные хроники о разбитых машинах и бытовой поножовщине было скучно, но с другой стороны – Вова оказался в гуще событий лишь благодаря им, так что жаловаться не приходилось. Его особый интерес вызывал один вполне конкретный депутат – один из многих бывших «бизнесменов», поднявшихся в девяностые, а сейчас изображающих из себя бессеребреников. И вроде невелика находка – нынче в кого не плюнь, попадёшь в «замазанного», но к этому конкретному депутату Вовка питал особое пристрастие. Выпроводив школьника, Вова открыл папку, в которой хранил сведения о таинственной даме, за которой вели слежку его тимуровцы. От недосыпа он стал неуклюжим, папка в руках дрогнула, и все посыпалось – документы, записи, фотографии… присев на пол, Вова стал собирать доказательства, и залип на одной фотке. Там был он, его депутат, в солидной по меркам двадцатилетней давности пухлой кожаной куртке. Он стоял возле непонятной вишневого цвета машины с обнимку с улыбающейся женщиной. Спутница была совсем молодая, не больше двадцати, с красивым, немного хищным лицом и роскошными, явно искусственными кудрями. Порывшись в ворохе бумаг, Вовка вытащил ещё одну фотографию, отпечатанную на обычном картоне – это снимал он сам, на свою плохонькую камеру месяц назад. На фотографии была та же самая женщина, но только одетая по-современному, и кудри были не такие буйные – скорее легкие волны, струившиеся по плечам. Вертелась она, как правило, возле Вовкиного любимого депутата, и сначала он принял ее за любовницу, но теперь понял – скорее всего дочь. Удивляло, что жила дочурка не в одной из папиных роскошных квартир с евроремонтом, а в какой-то зачуханной пятиэтажке в спальном районе, куда Вовин шпион не решился соваться. И вроде бы казалось, что с папочкой она видится редко, и вряд ли знает что-то о его делах, но Вовина чуйка сигнализировала о тайне, которая наверняка была интереснее, чем казалась. Новых данных было немного, но Вовка, уверенный, что бесполезной информации не бывает, попытался пристроить ее к уже имеющейся. Стены его кабинета были увешаны листками с тянущимися друг к другу ниточками – совсем как в полицейских сериалах. С собой это богатство было не утащить, поэтому-то он и пропадал в офисе с утра до поздней ночи, окончательно забив на личную и всякую иную жизнь. А ещё потому что не мог позволить себе домашний компьютер. Депутат радушно улыбался с отретушированной предвыборной фотки, закреплённой в центре стены. Перед избирателями он изображал работящего добряка, который выбился в люди благодаря упорной работе, но Вова-то знал, как он обходится с настоящими работягами. Год назад его прислали освещать стихийную забастовку, поднятую работниками единственного оставшегося в городе завода. Какой-то пузатый дядька, представившийся главным зачинщиком, долго и проникновенно рассказывал, как им надоели долги по зарплате, но Вова ему отчего-то не поверил – не было в нем бессильной злобы, от которой обычно начинались забастовки, и плёл очень гладко, будто и не работяга, а какой-нибудь сценический чтец. Поняв, что на заводе ему ловить нечего, Вовка зашёл с обходного пути, и нашёл дом, где когда-то выделяли жильё всем работающим. Пройдя по соседям, он выяснил, что истинная причина забастовки куда экзотичнее – за десять лет работы уровень вредных выбросов на производстве, прежде вполне вменяемый, вырос в четыре раза. Мало кто из рабочих доживал до пенсии, но те, кто когда-то устроился, не знали, куда податься – завод, по своей разрушительной силе теперь больше напоминавший ядерный могильник, был единственным местом, кормившим их семьи. Тем же вечером Вова сдал редактору статью, которая взорвала все утренние газеты. Обеспокоенные жители окрестных районов тоже стали стекаться, присоединяясь к бастующим. Вскоре кипел весь район, а редактору начали звонить разные люди, веля дать опровержение. Редактор упёрся, и газета нарвалась на иск о клевете. Но Вова, к тому времени собравший все бумаги и припахавший к делу аж две независимые лаборатории (одну из них немецкую), блестяще выступил в суде, показав, что ничего он не наврал, и завершил свою речь горячей рекомендацией открыть против собственников завода уголовное дело. Вторая часть Марлезонского балета не задалась: то следователя на месте не было, то бумажки терялись – словом, бюрократия процветала. Но Вова упрямо пер по задуманному плану, настойчиво очаровывая всех, от дежурного участкового до нотариуса. Несколько зачинщиков вызвались давать показания, но перед первым запланированным опросом пришла страшная весть – главный свидетель скоропостижно скончался. Вова сразу почуял неладное – но когда ещё два его свидетеля трагически погибли (один отравился метанолом, а второго сбила машина), он окончательно убедился, что кто-то пытается замести следы, причём очень активно. Завод принадлежал фирме, которой на заре девяностых владел местный депутат, а потом вроде бы продал своему хорошему другу, который в реальности оказался жалким беспутным алкоголиком, доживавшим свой век в какой-то деревеньке. Машина с литовскими номерами, сбившая человека и скрывшаяся с места происшествия, была записана на фирму, которая через подставное лицо оплачивала дочери этого человека, инвалиду детства, пребывание в элитном доме призрения. Ларёк, в котором другой несчастный купил метиловую водку, был вроде и не при чем и закрылся после проверки, но птички донесли Вове, что через два дня после закрытия владельцу капнула нехилая компенсация. Все ниточки вели к депутату, но доказательства были только косвенные, и Вовка, зная продажность и неповоротливость системы, не спешил нести их на блюдечке операм. Он хотел железных свидетельств причастности депутата ко всему произошедшему – и постоянно грыз себя за то, что люди, согласившиеся ему помочь, пострадали по его вине. Так из его и без того довольно одинокой жизни исчезло все, кроме работы и короткого сна урывками, но Вову это не заботило – куда важнее добраться до депутата, а пожить он ещё успеет. В дверь постучали. Вова, решив, что это опять Вадик, не глядя крикнул «войдите» и обернулся лишь, почуяв резкий, терпкий запах женских духов. Обернувшись, он увидел красивую молодую женщину, которая, несмотря на промозглый ноябрь, была одета только в платье, туфли и роскошную меховую накидку с коротким рукавом. – Здравствуйте, – тут же сказал Вова, расплываясь в самой радушной своей улыбке. Женщину он, конечно же, узнал, – именно ее лицо было на фотографии сначала из восемьдесят девятого, а потом и на сделанной совсем недавно. Это была та самая таинственная особа, за которой сегодня следил его малец. И плохо, видимо, следил, раз ей не составило труда разыскать Вовин кабинет. – Чем могу помочь? – Бодро поинтересовался он, будто ждал ее визита весь вечер. Скрывать монументальную композицию на стене было бессмысленно, но может быть, думал он, им удастся договориться. – А ти добре влаштувався, – бесцеремонно фыркнула женщина, усаживаясь на его собственный, единственный в этой комнате стул. Вова остался стоять посреди кабинета, стараясь не показать растерянности. Несмотря на то, что успел изучить эту особу вдоль и поперёк, он не выяснил самого главного – ее имени. В официальных документах ее будто не существовало. – Нравятся мои обои? – Хмыкнул Вова, косясь в сторону стены с доказательствами. – Безсмак, – припечатала гостья. – На що ти гайнуєш своє життя, кошенятко мою? Адже маєш стільки хисту… Міг би забагатіти, жити як люди, знайшов би собі дівчину… Вова не стал отвечать, а только ехидно приподнял брови и скривился – видать, гостья совсем его не знает, если думает, что он на такое купится. – Що таке? – С деланным беспокойством пропела женщина, но тут же улыбнулась, закрыла глаза и несколько раз медленно втянула носом воздух, словно принюхиваясь. – Овва… що, дійсно? – Она игриво передернула плечами и распахнула свои безумные глазища. – А мама знає? Вове стало не по себе от мрачных пассов гостьи – он сразу понял, что она имела в виду, и почувствовал себя неуютно оттого, что кто-то знает о нем больше положенного. – Если ты пришла за этим – извини, облом, – осклабился он, все-таки подходя ближе и усаживаясь на свой заваленный бумагами стол – совсем близко к девице, показывая, что все-таки он тут хозяин. – Навіщо ти мені потрібен, – отмахнулась гостья презрительно. – Але я тобі потрібна. А зараз бачу нащо. Кошеню, послухай мою раду та залиши цей цирк, коли не хочеш опинитися у погане ситуації.  – Думаешь, я это первый раз слышу? – Задиристо поинтересовался Вова. – Твой этот… уж не знаю, кто он тебе – он мне задолжал. И пока он не сядет, я с места не сдвинусь. – А це цікаво… – на секунду она будто задумалась. – Але ні, тоді тобі вік стояти… – Я управлюсь быстрее, – хмыкнул Вовка нахально. К нему возвращалась былая уверенность. Он склонился к девице и уставился прямо в ее бесстыжие глаза, бесцеремонно, почти нос к носу. – Для человека, если он прав, нет ничего невозможного, – проговорил он с азартом. – И будь уверена, он у меня сядет. Вопрос только, пойдёшь ли ты следом. Женщина на секунду замерла и скривилась, словно размышляла над его угрозой, но тут же взяла себя в руки и придвинулась ещё ближе, копируя наглый Вовкин выпад. – Я? Навряд чи. Ти мені любий, ось правда. Для людини, маєш правду, нічого неможливого немає. Але є питання, залишишся ти людиною чи не.  – Мне ничего не помешает. – Упрямо перебил Вовка, решив, что она хочет его подкупить, и заранее зная, что этот номер не прокатит. – О, кошенятку, не будь такій впевнений. – Она откинулась в кресле и усмехнулась, и лицо ее в тусклом свете одной лишь настольной лампы стало совсем хищным, словно лицо гарпии. – Ти не знаєш, що може статися. Але я знаю. І знаю я ось що: коли ще раз, ще одного разу, я тебе побачу біля себе, навіть на зупинці чи у супермаркету, ти пізнаєш, що може статися з людиною, коли вона не слухає добрі ради. С этими словами она резко поднялась, отпихивая Вову назад с какой-то нечеловеческой, неженской силой и метнулась к двери. Вова крутанулся на столе, следя взглядом за буйной гостьей. Уже в дверях, она повернулась к нему и улыбнулась в последний раз: – А зараз забудь моє обличчя, і нехай забуде його все, що тут є. Она взмахнула рукой и выскочила из кабинета пуще молнии, а Вова почувствовал себя странно, словно мешком по голове огрели. Первым делом он попытался вспомнить лицо своей гостьи, но понял, что воспоминание распадается – он помнил ее одежду, волосы и даже чувство хищного взгляда, словно приколачивающего его к месту гвоздями, но само лицо вспомнить не мог. – Что за джедайские приколы, – пробурчал он, первым делом кидаясь к папке, где были собраны фотографии этой женщины. Вытащив их наружу, он обомлел: на обоих фотографиях, и на старой, и на недавней, ее лицо расплылось, будто кто-то прицельно полил его ацетоном. Вова выругался сквозь зубы и выбежал наружу, но ни в коридоре, ни в холле, ни даже не улице не было никого – лишь Вадик мирно дремал на своём посту. Произошедшее выбило Вовку из колеи и утомило настолько, что он рухнул спать прямо в офисе, на диване в холле. Утром он подскочил раньше, чем начнут прибывать первые сотрудники, и добежал до ближайшего фитнесс-центра. Любезная девушка на стойке, с которой он часто щебетал по-приятельски, пустила его в душ, и, приведя себя в порядок, он помчался работать – впереди были планерка, сдача очередной глупой статьи, которую он писал ради денег, пара встреч в городе, которые были необходимы для дела, и визит к одному человеку, чью жену с тестем, подозревал Вовка, двадцать лет назад убили по приказу того самого депутата. Вова пообещал сам себе непременно заехать домой этим вечером, чтобы вытащить снимок вчерашней гостьи из цифровой камеры – ведь даже если она действительно загипнотизировала его и попортила все, что лежало в офисе, до камеры ей было не добраться. Вот только добраться до неё было не суждено и самому Вове – едва он, довольный, вышел от своего последнего свидетеля (который долго упирался, но все-таки сдался под напором фактов и обаяния) и перешел на другую сторону улицы, чтобы сесть в автобус, он почувствовал странный холод в затылке, будто ударился головой об лед, и его куда-то завертело, потащило, потянуло… а дальше наступила темнота.