Мяу

Фросю, конечно же, никогда не звали Фросей – до тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Когда она приехала в эту часть мира, то взяла себе имя Агриппина и занялась строительством коммунизма – время и место в ту пору было для женщин благодатное, можно было смело разгуливать по улицам и не отвечать всякий раз на дурацкие вопросы, мол, где ходит твой мужчина. Были, конечно, другие проблемы: например, отсутствие дров и присутствие вшей. Но возможность жить одной, уважаемо и легально, не занимаясь ради прикрытия нехорошим ремеслом, Фросю очень прельстила. Десятилетием позже под ковер загнали священнослужителей: в прежние времена их было хлебом не корми, дай колдовство попортить. В общем, Союз был вольготным местом, где можно было скрываться у всех на виду, и вопросов к тихонькой женщине неопределенного возраста ни у кого не было. Фрося переезжала с места на место, пользуясь тем, что народностей в этом необъятном государстве было много, и магию можно было черпать едва ли не из высоковольтных столбов. Как и все ведьмы, Фрося не старела, но в это столетие состарилась нарочно, чтобы ее оставили в покое. Прежняя жизнь у нее была бурная, полная дворцовых интриг, церковных преследований и лесных вакханалий, и вся эта кутерьма порядком поднадоела. Зная, что в любой момент может вернуться к своей юной цветущей жизни, она смиренно накинула личину сухонькой старушечки, прекрасно зная, что никто не будет вглядываться в ее лицо. Старость редко привлекала внимание: чаще люди предпочитали смотреть по сторонам, чтобы не вспоминать, что они сами смертны. Так Фрося и жила до тех пор, пока в разгар Перестройки не оказалась в Украине. Понимая, куда несется скорый поезд истории, она было расчехлила глобус, чтобы выбрать себе новое пристанище, но тут ее будто вспышка озарила – в радиусе двадцати километров образовалась новая ведьма. Свое превращение Фрося помнила смутно – времена были темные, болезненные; тот кошмар, который предстояло пройти простой деревенской девушке за всю жизнь, был стократ хуже мук, которые ведьма испытывает, перерождаясь. Но в нынешнее, относительно чистое и сытое время, решиться стать ведьмой могла только сорвиголова – или девушка в очень, очень отчаянном положении. Предчувствие погасло так же, как и загорелось – не то чтобы все ведьмы были связаны между собой, скорее наоборот, скрывались как могли. Но ту вспышку магии Фрося запомнила – как запомнила и еще одну, примерно через неделю. Вот только та, вторая, была сильнее и отдавала чем-то нехорошим. Фросе приходилось убивать – дважды; оба раза она защищала себя. Но видела она всякое, в том числе и как убивали другие, как убивали ради других. И как после таких убийств ведьм навсегда приковывало к тем, кого они защищали. Как правило, это были подобранные ими на дорогах сиротки или даже звери (откуда же, вы думаете, пошли эти легенды о фамильярах?) Но иногда это были взрослые люди, которым нравилась обладать властью ведьмы – и тогда наступала полная чертовщина. Прикованная к своему покровителю ведьма делала все, что он хочет, а хотели такие, как правило, одного – побольше денег и власти. То, что случилось ноябрьским вечером девяностого года, напоминало именно такое убийство. У него была темная энергетика, Фрося ее почувствовала… но сонно перевернулась на другой бок, потому что в ее возрасте на такие вещи уже не обращаешь внимания. Но после этого она твердо решила остаться в городе, чтобы увидеть, каких дел натворит эта неопытная, но уже попавшая в плохие руки ведьма. Двадцать лет – не срок для такой древней твари, как Фрося; она и не заметила, как пролетели эти годы. Зато сразу почувствовала, когда рядом с ней образовался мягкий, маленький и писклявый комок чужеродной магии, сидящий на плече у смешного долговязого мальчишки с саксофоном. Мальчишка, кстати, тоже был необычный, но что с ним не так – Фрося понять не могла, как не старалась. Засыпая, Женька задумался на миг, как стыдно будет утром смотреть на мохнатую кошачью рожу, но надолго эта мысль не задержалась – убаюканный Вовкиным горячим дыханием в шею, он отрубился, как мертвяк. А утром оказалось, что вместо мокрой кошачьей кнопки ему в плечо по-прежнему пыхтит бессовестный орлиный профиль – его благоверный дрых, очень по-человечески заняв весь матрас, и мирно, будто самый приличный мальчик на земле, пускал слюни в подушку. То ли от того, как нелепо это выглядело, то ли от радости, что перед котом краснеть не придется – Женька хихикнул и попытался вылезти из-под водруженной на него руки, не разбудив ее обладателя. Но не успел – в дверь заколотили; он с перепугу подскочил, и Вовка, видимо, тоже услышал, потому что недовольно завозился и забурчал, отклеиваясь от подушки. Кое-как натянув штаны, Женька открыл дверь. Перед ним стояла Фрося. Вот только сразу ее было не признать: вместо неброского старушечьего наряда на ней было экстравагантное пальто с лисьим воротником и муфтой, а на голове красовалась широкополая шляпа, увенчанная павлиньим пером. Сама она будто помолодела: и кожа будто бы разгладилась, и глаза повеселели. Женька решил, что все дело в косметике, потому что Фрося впервые на его памяти накрасилась – и все-таки, это точно была она. Казалось, что еще никогда Фросин внешний облик так не соответствовал внутреннему: Женька вроде бы и привык к ее серому пуховому платочку и древним валенкам с галошами, но теперь понимал, для каких вещей его милая цветочница на самом деле была рождена на свет. – Доброго ранку, молодь… – Радостно начала она прямо с порога. – А я бачу, що хтось із вас тут закляття зняв… а зараз і бачу, яким чином, – добавила она, хитро взглянув на Вовку. Даже он под ее многозначительным взглядом не удержался и стыдливо натянул на себя одеяло. – Доброго ранку… – пробормотал Женька эхом. Его Фросины выкрутасы уже не смущали – он как-то свыкся, что она все о них знает авансом. – То есть как это – сняли? – Так і є, хлопче, невже мислив що він цілу ніч залишатиметься людиною? Здебільшого декілька годин, іноді трошкі більш. Адже я вам казала, що секс найкращий засіб, але твій кошеня мені не вірив. Оглядевшись кругом, Фрося не нашла ничего лучше, как усесться за стол. Она с любопытством переводила взгляд с Женьки на Вовку, а они оба молчали, ошарашенные ее эффектным появлением. Женьке грешным делом закралась мысль, что она специально зашла посмотреть, как они тут веселятся. – Ах так, я ж до вас із новинами: найшла я вашу відьму. Почуваю її тепер будь-де та знаю, хто за нею стоїть. Ось є цей красень, – Фрося вытащила из кармана пальто свернутую вчетверо газету и расстелила ее перед собой. Вовка пулей подорвался с места, волоча за собой одеяло, и подлетел к ней. – Ну, что и требовалось доказать, – хмыкнул он, остервенело улыбаясь мужику на фото. Женька его точно где-то видел, но без подписи бы не узнал, а вот у Вовки, похоже, были к этому молодцу счеты. – Я за этим гадом два года гонялся, а он на меня ведьму натравил! Детский сад какой-то. – А що, краще б було, якби вбив? – Тут же фыркнула Фрося, явно не слишком впечатленная Вовкиным откровением. Ее вообще не волновало, что перед ней стоят два полуголых пацана, которые совсем недавно развеяли кошачье проклятие марафоном плотской любви – наверняка в ее ведьминской карьере это был рядовой вторник. – Так він може. Вірніше вона може, а вже вбивала. Заради нього, так само він її до себе і прив’язав.. Фрося бросила явно выжидающий взгляд на Вовку – мол, блистай, детектив, но он ответил ей тем же – видимо, знания Вовки так далеко не распространялись. А вот у Женьки голова заработала – видать, от гормонального всплеска или просто от удивления – и он сложил два и два: – Так может это Михалыча семья? – Спросил он. – Какого Михалыча? – Ну этого, который супермаркет охраняет… ты же ведь к нему ездил, когда в кота превратился! Вовка посмотрел на него, поморгал немного, и вспомнил. – Точняк! У этого Михалыча твоего тестя застрелили. – И жену, – подсказал Женька, но Вовка замотал головой. – Не-не-не, жена пропала. – Да как пропала! Он сам говорил – убили. – Да я тебе говорю – пропала! В деле ничего – ни крови, ни дела! – А может, ты путаешь чего? – Хлопці, здається мені, що обидва ви помиляєтесь, – перебила их Фрося с досадой. Ей, видать, требовалась только согласованная информация, и они своим разнобоем ее злили. – У якому році зникла ваша дівчина? – Девяностый вроде, смотреть надо, – буркнул Вовка. – У меня все бумаги дома. Там и фотки ведьмы есть! Лицо у него вмиг просветлело – видимо, от осознания, что в человечьей форме ему дозволено счастье проехать через весь город без риска замяукать в маршрутке. – Ось чудово. Тому що я чую, що вона вже дізналася про вас і хоче втекти. – То есть как – втекти? – Переспросил Вовка. – Вы ж говорили, она к этому своему привязана? – Так тікають разом, – Фрося пожала плечами. – Набридло твоєму підслідному депутатувати, стягнув гроші з рахунку і тікають до абиякой країни без екстрадиції. Але не бійся, маємо ще досить часу, хочуть полетіти ввечері.  – Откуда вы все знаете? – Вовка, переступая с ноги на ногу, кутался в одеяло и смотрел на Фросю исподлобья – видимо, после кошачьих фокусов он ведьмам не верил, и та восхитительная легкость, с которой она докладывала о планах и мыслях таинственной незнакомки, казалась ему ловушкой. – Я взяла слід. Я зараз бачу, де вона є, чую, що думає, та відчуваю те, що відчуває вона. А тому знаю навіть, що вона не вміє вибирати черевики, завше їй тиснуть. Вовка хмыкнул, но через несколько минут понял, что сам он вообще босой – Женькины ботинки, которые были ему велики на семь размеров и которые он однажды все-таки умудрился нацепить, чтобы сбегать ради него в аптеку, были, ну, заняты. Запасные штаны еще можно было кое-как подогнуть, растянутый свитер с огромными рукавами смотрелся даже стильно, но шлепать босиком по стылой хляби восточноевропейского февраля у него не было ни малейшего желания. Фрося в ответ на его раздраженный взгляд только пожала плечами и взмахнула рукой, превратив не нужную теперь кошачью коробку в пару разношенных зимних ботинок. Женька поразился взаимопониманию ведьмы и Вовки – будто у всех, кому не повезло стать жертвой заклятия, навсегда сохранялась выделенная линия с магическими существами. Сделав себе отметку расспросить Фросю при случае, какие еще загадочные твари населяют этот мир, вслух он сказал совсем другое: – А если мы Вовку расколдовали, а ведьма убегает – зачем нам бежать за ней? Тут он подумал, что, может, обошлось и без волшебства – просто Вовка обладал чудесным даром смотреть так выразительно, что селезенка сжималась. Именно такой взгляд он метнул на Женьку, когда тот решил дать заднюю – он, видимо, как настоящий кот, был готов преследовать добычу в любом богом забытом углу, лишь бы придушить ее и со спокойной душой водрузить трофей хозяину на подушку. Последнее, Женька надеялся, было не обязательным пунктом. В конце концов, Вовка гонялся за этим душегубом несколько лет, чуть не погиб и три месяца ссал в коробку – после такого любому потребуется сатисфакция. Вовкины ключи от квартиры сгинули вместе с одеждой, когда его превратили, но запасная связка лежала в офисе. На счастье, редактор сложил все его вещи в коробку и бережно хранил у себя под столом – не то из чистой сентиментальности, не то все же верил, что Вовка не сгинул насовсем. Появился он эффектно, как и полагалось живому трупу, хоть и выглядел потешно в безразмерных шмотках, снятых с Жениного плеча, и аляповатом пальто, которое Фрося тоже наколдовала – из одеяла. Зная Вовкины выкрутасы, его заочно похоронили, хоть дело о его пропаже так и застряло в милиции. Всем казалось, что искать его следует в фундаменте какой-нибудь депутатской стройки. Но никто в этом не сознавался вслух: тогда пришлось бы огорошить этим Вовину маму. Она и без того являлась день через день, трясла из всех душу и уверяла, что ее сын жив, потому что она помнит, как он целых два раза звонил ей среди ночи и говорил, что у него все хорошо и он на секретном задании. День их появления для мамы оказался неприсутственным, но Вовка тут же хлопнул себя по лбу и кинулся к телефону. Пока он ворковал с мамой, объясняя, что все в порядке и просил не откручивать ему голову, остальные присутствующие в количестве трех сотрудников и редактора стояли вокруг него и чуть ли не крестились, а Женька хихикал, наблюдая эту сцену. Пожалуй, он мог бы их успокоить, рассказав, что на самом деле происходило с их драгоценным Вовкой, но тогда бы они еще больше охренели: мало того, что их герой вернулся с того света, так еще и приволок с собой сумасшедшего, который рассказывает байки о ведьмах. – Это он всегда так? – Спросил Женька, кивая на Вовку, бледневшего в телефонную трубку – там его, видимо, одновременно хотели прибить и навсегда запереть в родительском доме. Редактор только кивнул и молча выставил перед ним коробку с вещами. Ботинки, наколдованные Фросей, оказались временными, и рассыпались в труху в тот самый момент, когда Вовка, чертыхаясь, подбирал ключ к замочной скважине. Пальто продержалось чуть дольше, и рассыпалось в тот миг, когда Вовка пытался приладить его на крючок в коридоре. Квартира его была простая – маленькая, тесная, в заплеванном подъезде на окраине, с древней бабкиной мебелью и обоями, отходящими от стен. На потолок в ванной явно покушались соседи сверху – он весь облупился и пошел пузырями. Вовку, видимо, такие мелочи не волновали, либо он не мог себе позволить что-то получше – а скорее всего, и то и другое, подумал Женька, разглядывая жалкие интерьеры. В быту Вовка был засранцем – вещи у него валялись где попало, одинокие носки попадались под ногами так часто, будто в отсутствие хозяина только и делали, что плодились, как кролики, и только рабочий стол был приведен в идеальный порядок. Забытые три месяца назад на плите макароны Женька, не поднимая крышки, вынес в мусоропровод вместе с кастрюлей: после трех месяцев вольной эволюции наверняка пришлось бы объяснять им свое решение от них избавиться, да еще и проиграть в этом споре. – Жека, подь сюда! – Позвал его Вовка, едва он зашел обратно. Сам Вовка стоял у стола и разглядывал что-то на крошечном экранчике цифровой камеры, которую и сунул под нос Женьке, едва тот подошел ближе. Женька наклонился ближе, вглядываясь в пиксели – перед ним было лицо девушки, очень хорошо ему знакомой, и он не понимал, каким образом ее фотография оказалась в Вовкиной коллекции. Оторвавшись от кадра, он недоуменно посмотрел в ответ, но Вовка не обратил внимания. – Ведьма мне память стерла, стерва, – он чертыхнулся с восхищением, будто уважал подобные фокусы. – Но меня же не проведешь, Жека! Я эту гадину нутром почуял! – Ще б ти не чув, її частина в тобі лишилася разом із закляттям, – пожала плечами Фрося, будто бы и этот поворот сюжета ее не удивил. – Ты чего несешь? Чего она тебе сделала? – Пробормотал Женька, не понимая, чего вдруг Вовка так озверел. – Откуда у тебя вообще Танькины фотки? – Ну ты дурак что ли? – Вовка посмотрел на него так, будто это даже не было вопросом. До Женьки дошло ровно за секунду до того, как Вовка объявил тем самым голосом, которым в фильмах говорят, что убийца – дворецкий: – Танька твоя – и есть моя ведьма.