Мяу

Женька помнил, как они встретились – на первом курсе училища у них были общие пары по сольфеджио. Настюха, смешливая простая девчонка, щелкала нотные диктанты, как орешки; а ведь по ней и не скажешь, что слух у нее близок к абсолютному. Ирочке было сложнее, но она усердно занималась. Женьке было хуже всех: Матвей Иванович посвятил его в основы сольфеджио, но в колледже оказалось, что закорючек в нотной вязи в два раза больше и они в три раза сложнее. Именно поэтому девчонки и взяли его под крылышко: Настя – научить уму-разуму, Ира – чтобы знать, что мучается не одна. А Танька… А вот Таньку на сольфеджио Женька не помнил. И на музыковедении. И в коридорах. На подкорке хранилась информация о том, что Танька всегда была с ними – в классах, в общаге, на тусовках. Даже в курилке, хотя она никогда не курила – берегла голос. Вот только не вспоминалось ни одной сцены, в которой Танька бы участвовала. Женька помнил, что она строила ему глазки. А как именно – не помнил. И стоило Женьке задуматься об этом, как сразу вылезали тысячи странностей. Зачем, например, дочке совсем не бедного человека жить в общаге, где даже шикарные новые туфли поставить некуда? Или зачем, например, этой самой девчонке нищий долговязый неудачник? У богатых, конечно, свои причуды, но с Женькой картиной мира как-то не вязалось. – А ведь она же… ко мне клеилась, – выдохнул он смущенно и осторожно покосился на Вовку, не зная, как тот отреагирует – будто сам Вовка в тот момент не торчал рядом и не ссал ей в туфли. – Зачем ей это? Фрося к тому времени нашла единственную не закиданную вещами поверхность – стул за письменным столом – и расселась в нем, как барыня. Возможно, так падал свет, но Женьке казалось, что она еще помолодела: он плохо определял возраст на глазок, но этой версии Фроси дал бы не больше сорока пяти. Из-под шляпы с павлиньим пером показались рыжие кудри, аккуратные старушечьи ногти удлинились, заблестели, да и повадки стали куда вольготнее; теперь она сидела, положив ногу на ногу, и подергивала кожаным полуботиночком, у которого таинственным образом отрос каблук. Хмыкнув, Фрося ответила: – Це, любій мій, власне то, про що я тобі говорила. Секс є найкращим засобом від заклять, а ти для того підходиш краще за інших. Женька покраснел, стараясь не думать, с чего он вдруг вошел в топ людей, секс с которыми развеивает магию. Но Вовка оказался любопытнее и, конечно же, влез: – А почему Жека лучше подходит? Он тоже волшебный? Интересно, подумал Женька, какую мысль он в этот вопрос вложил, и хотел верить, что спросил Вовка скорее из журналистского интереса, а не в надежде разнообразить их сексуальный опыт каким-нибудь трах-тибидохом. – Ні, – фрыкнула Фрося насмешливо. – Жека твій із тієї породи людей, об яких будь-яка магія розбивається. Буцім жодні чудеса з нім не трапляться. Взагалі, невдаха.  Женька с обидой посмотрел в ответ, но спорить не стал – невдаха он и есть, самый классический. В его жизни не то что чудес, а вполне обычных человеческих удач почти не случалось… во всяком случае, до встречи с Вовкой. – Да ладно, – вышеупомянутый Вовка тут же бросился на его защиту. – Очень он даже… вдоха. Талантливый вон какой. Добрый. Все, что мог, отдал какому-то кульку блохастому, подобранному на улице! Видимо, уж очень он старался его защитить, даже себя оболгал. Вовка никогда не был блохастым, да и в принципе его единственными проблемами был вполне человеческий голод и вопиющая ненависть к Таньке – теперь совершенно обоснованная. – Талановитий чи ні, усе одно: не має твій Жека ні чудес, ні удачі. Але працює як магніт для тих, кого прокляли: вони його мовби відчувають та сами шукають. Що Танька ця, що ти, кошеня… або думаєш, що перекидався на людину завдяки природженої чарівності? – Вовка бросил на Фросю какой-то нечитаемый взгляд, словно сомневаться в его обаянии было запрещено Женевской конвенцией. – Та теж і я. Я не хотіла молодшати так рано, але тільки поруч постояла і вже сорокарічна. І вчитель твій також... через тебе протяг так довго. – Матвей Иванович? – Не выдержал Женька. – А он тут причем? – Так його ж прокляли, тому згубив все, що мав. Але тебе знайшов і стало йому краще. А щойно ти від'їхав, так він і помер. Міцне було закляття, одною присутністю твоєї не знімалося. От Фросиных откровений бросило сначала в холод, затем в жар: мало того, что Женька, оказывается, был не просто неудачником, а знаковым, хрестоматийным, чуть ли не по ГОСТу, так это еще и имело какую-то продуктивную силу, расколдовывающую других. Но вот о том, что бы ему следовало делать, чтобы спасти жизнь Матвею Ивановичу, он думать не стал, потому что от одной мысли ему становилось не по себе. Впрочем, это было вполне в духе его жизни: дорасти до двадцати, чтобы узнать, что твоя величайшая миссия на свете – быть лохом. – Вау… – неожиданно выдал Вовка со странным восторгом. – То есть это ж скольким людям он нужен… и это он меня выбрал? Жека, да у тебя охуительный вкус! Почему-то от этого наглого эгоистичного признания Вовку захотелось расцеловать. И все-то он умудрялся вывернуть так, что он – гарцующий на белом пони рыцарь, а Женька – его самый желанный на свете трофей. Фрося и Вовка были полны решимости искать ведьму – вернее, Фросе она глаза изнутри мозолила, а вот Вовка явно хотел отомстить за коробку и остальные кошачьи слабости. Она тусовалась за городом, в коттеджном поселке – видимо, дома у депутата. Транспорта для бедных, которым нынче пользовались все трое, туда не ездило. Вовка, ежесекундно чертыхаясь, что телефон сгинул под ударом магии, умудрился достучаться до соседей, а те не только милостиво впустили его в квартиру, но и разрешили вызвать от них такси. Вовка позвонил знакомому бомбиле, сторговался на какие-то приемлемые деньги, и уже через двадцать минут они ехали на стареньком, как мир, раздолбанном «Опельке» в логово депутата. Женька поражался, как легко Вовке удавалось очаровывать всех; но даже этого, думал он, не хватит, чтобы пробиться через поселковую охрану, бдительную, как стая коршунов. Впрочем, обаяние Вовке и не понадобилось – Фрося, что-то пошептав над отобранным у водителя удостоверением, ткнула его в нос охраннику, и тот сразу приосанился, едва ли под козырек не сделал. Их колымага проехала дальше, до самых ворот дома. Там Фрося снова похулиганила с сигнализацией, и в дом они проникли, как в собственный. Женька никогда не видел таких шикарных домов – разве что в кино. Везде было светло, чисто, стояли какие-то статуи и растения в кадках, и одна прихожая депутатского дворца была шире его каморки втрое. Но насладиться простором ему не дали – едва дверь за ними закрылась, в одной из арок он заметил женскую фигуру в темном платье. Это была Танька собственной персоной, расфуфыренная донельзя и очень сердитая. – Що вам тут потрібно? – Прошипела она, подходя ближе, будто не хотела шуметь. – Біжіть додому, доки він вас тут не побачив. Женька удивился. Он-то думал, что Танька на них кинется, попытается в жабу превратить, или чем там злые ведьмы занимаются – а она вовсе не нападала и вроде как даже о них беспокоилась. – Мы никуда не пойдем, – ринулся в бой Вовка. – Ты защищаешь убийцу! Танька зыркнула на него раздраженно, сжала и разжала кулак, будто раздумывая, а не вдарить ли по его дурной голове каким-нибудь заклинанием. Но все же сдержалась. – Скажи мені щось, чого я не знаю, – огрызнулась она в ответ. – Він вбивав та вбиває моїми руками, тому що я, дурна, його колись урятувала.  – Конечно, как же, – не унимался Вовка. – А как же первый, кого ты убила? Или тоже он тебя заставил? Фрося положила ему руку на плечо, видимо, пытаясь успокоить, но у Вовки в глазах горел праведный огонь – будто того гляди первым бросится. – Ти нич не знаєш про мене! – Закричала Танька, едва ли не в слезах. Если бы не рассказ Михалыча, не истории про Вовкино расследование и то, что она буквально бросила его умирать на улице, он бы сейчас пожалел Таньку. Но слезам той, что способна на такие вещи, он не верил. Через секунду понял, что не зря – Танька метнулась вперед, словно молния, и с размаху впечатала Вовку в стену. Женька было дернулся на выручку, но обнаружил, что подошвы словно к полу приклеились, не пошевелиться. Видать, сам он был волшебный, но вот ботинки на нем ведьма заколдовать смогла. Он беспомощно поглядел на Фросю, но та сосредоточенно наблюдала за Танькой. Та стояла, злая, как фурия, и прижимала Вовку к стене за горло, а тот безуспешно старался разжать ее крепкие, как сталь, пальцы. – Ти би сам був мертвий, якби він мене звелев прямим текстом тебе вбити. Але він сказав прибрати тебе з дороги, та я сподивалася, що кошене найкраща думка. Але ні, ти, невдячлива паскуда, зараз відповідь від мене вимагаєш… – Танько, заспокойся. Він хоче лише твого депутата ув’язнити. Розповідай їм, що сталося. – Видимо, Фрося по-прежнему чувствовала Таньку снаружи и изнутри, и понимала, что у той на душе. А остальное было дело техники – все-таки Фросе было много сотен лет, а Танька была начинающая ведьма, хоть и с внушительным преступным багажом. Разжав пальцы, она отступила, и Вовка грохнулся на пол, очухиваясь. Женька, едва почувствовал, что может двигаться, бросился к нему, но помогать не пришлось – Вовка, видимо, вышколенный своими журналистскими забавами, быстро пришел в себя и вскочил на ноги прежде, чем Женька успел на подмогу. Он был готов снова броситься в бой на Таньку, но тут уже сам Женька его сдержал: все-таки Фрося не дура, и стоило немного послушать, прежде чем вершить самосуд. Танька, чуть не плача, осела возле стены и закрыла дрожащими руками лицо. Фрося опустилась возле нее на колени и погладила по кудрявым волосам. – Я тоді була молода, час був тяжкий, а я дізналася, що можу постати відьмою. Спочатку я тільки перетворювала щось непотрібне до чогось дорогого, щоб запродати, а потім… з'явився у моєму житті чоловік, який все міг купити, і казав, що мене більш свого життя кохає… так я йому вірила. Але я була тоді вже заміжня, і зустрічалися ми таємно, покіль мій тато не дізнався, що він за мною ходить… тато був із міліції… Тато його одного разу застеріг, удруге застеріг, а утретє дістав пістолю та хотів пристрілити.  Отчего-то Женька будто наяву увидел эту картинку: ночь, ноябрь, темный сырой подъезд, и Юлькин папа – а в том, что это была именно Юлька, первая жена Михалыча, он нисколько не сомневался – целится в молодого нахального депутата, который совсем не боится направленной в него пушки, думая, что это все для страха и понарошку. И как Юлька, отреагировав в последний момент, со всей своей ведьминской силой цепляется за пистолет, но выходит неудачно. Родной отец убит, да еще и самым трудным для ведьмы способом – ради другого человека. Паршивенького человека. Танька все говорила и говорила, и Женька понимал, что злиться на нее нельзя: смертный, подчинивший волю ведьмы, становится сильнее нее. Довольно быстро она узнала, что депутат встречался с ней, чтобы воровать у ее отца документы открытого на него дела – но сделать с этим она не могла ничего. Убивать приходилось тех, в кого он тыкнет пальцем – и жить после этого было невыносимо. Если бы на ведьм взаправду действовал алкоголь, она бы горько пила. Но оставалось лишь тратить деньги депутата на вещи, от которых ей не было никакого прока. Зато все приюты, библиотеки, школы и детские больницы области были облагодетельствованы за счет анонимного жертвователя – так Танька отмаливала грехи. А потом она узнала, что проклятие можно снять. И однажды, оказавшись на другом конце города, она почувствовала неподалеку Женькино присутствие. – Ну, щира правда, Женя міг би тобі допомогти… але зараз вже навряд, – Фрося хитро покосилась на Вовку. – Але я маю ідею… Она что-то зашептала на ухо Таньке, и та вытаращила глаза, будто Фрося предлагала ей что-то совсем ужасное. Женька грешным делом подумал, что с Фроси станется выдумать какую-нибудь гадость, например, распилить его пополам, и готовился смыться при первой удобной возможности – прихватив с собой, конечно же, Вовку. И знал, что тот будет упираться всеми конечностями, потому что теперь, после печальной Танькиной повести, ему, казалось, в два раза сильнее захотелось поставить любимого депутата к стенке. – Ласточка моя! – Раздался откуда-то сверху одышливый мужской голос, а за ним – шаги. Депутат спускался к ним со второго этажа, громко стукаясь резиновой подошвой шлепанцев о деревянные ступеньки. Танька с тревогой посмотрела наверх, но Фрося приложила палец к губам и осторожно поднялась с пола. Танька вскочила следом за ней. Ведьмы готовились встречать хозяина.