Прощание.
13 июля 2025 г., 16:29
За два часа до отъезда домой Большой зал наполнился шумом и весельем. В воздухе витали запахи праздничных блюд — жареного мяса, свежих фруктов, сладких десертов. Альбус Дамблдор уже произнес торжественную речь и окрасил все декорации в расцветки знамен Слизерина и Гриффиндора, потому что, как бы поразительно это ни звучало, оба факультета набрали одинаковое количество очков. Гораций Слизнорт, выбивший для своих студентов дополнительные очки на турнире зельеваров, ликовал, но больше всего гордился Регулусом Блэком, в первый год в команде поймавшим три снитча.
В общем-то, все были довольны. Проведя в школе весь учебный год без каникул в домашней обстановке, ученики были не так заинтересованы в итогах школьного года.
Ученики смеялись, болтали, делились впечатлениями о прошедшем курсе и планами на летние каникулы.
— Я собираюсь приобрести крутой магловский байк и гонять по всей Англии, — рассказывал Сириус увлеченно. — Рвану сразу, как только Поттеры отправятся в путешествие. За две недели от их графства я объеду всю страну.
— За две недели? — скептически уточнила Лили.
— За три, — исправился Сириус. — Только что решил продлить.
— Даже за три недели ты не объедешь всю страну, — возразил Римус.
— А во время путешествия я буду навещать всех вас, — продолжил Сириус, никого не слушая. — От Поттеров мне ближе всех будет Марлин, потом Питер и Мэри, а затем пойдет Римус. Ну, а самые далекие мне Северус и Лили. Признаю, что вряд ли доеду до вас, так что увидимся в Лондоне.
— В Лондоне? — переспросил Северус.
— Как и прошлым летом мы все вместе соберемся на встречу туда, — объяснил Джеймс с улыбкой. — Все вместе. Хорошо?
— В столице всегда столько людей, — вздохнул Северус утомленно.
— Особенно девушек развратниц, которые обязательно будут засматриваться на Джеймса, — Марлин ему подмигнула. — Поэтому, Сев-Сев, тебе нужно его защищать.
Несмотря на очевидную шутку, Северус серьезно нахмурился и в момент молчания будто бы согласился со словами и внутренне дал себе обещание присматривать за своим парнем.
— Джеймс, что у тебя все-таки по планам после возвращения? — спросила Мэри.
— Думаю, я недельку проведу в Коукворте вместе с Северусом и Лили, и уже после мы встретимся все вместе в Лондоне.
— Как ты собираешься выжить в этой дыре? — с искренним изумлением произнес Питер, не сразу даже поняв, почему Северус и Лили устремили на него такие хмурые взгляды.
— Любое место становится раем, когда в нем есть те, кем ты дорожишь, — ответил Джеймс, с внутренней дрожью вспоминая тот неприветливый городок и вполне соглашаясь со словами Петтигрю.
Лето обещало быть таким же незабываемым приключением, которое каждый из учеников ждал с большим нетерпением.
Правда, были и те, для кого окончание учебного года было не таким долгожданным событием. Кто-то в этот день, как бы печально это ни было, должен был сказать другому «прощай».
На самом дальнем краю слизеринского стола собралась особая компания из Слизеринцев и одной Когтевранки. Пандора сидела с Барти, не переставая его обнимать, а рядом Регулус, что раздраженно на них бурчал. Напротив них сидели старосты Слизерина.
— Ну что, кто первый заплачет сегодня? — спросил Эван так непринужденно, будто для него это не значило совсем ничего.
— Перестань. Никто не собирается плакать, — резко отрезала Доркас.
— Да ну. Даже ты? — ухмыльнулся Эван, напомнив: — Мы расстанемся на долгое время.
— А что грустить? Ты отправляешься туда, где тебе будет гораздо лучше, чем в Хогвартсе в нашей компании, — язвительно бросила она.
В последние дни Доркас становилась особенно чувствительной и резкой. Неудивительно. Эван к ней не цеплялся. Он понимал.
— Ну а вы? — Эван поглядел на мальчишек напротив. — Кто из вас?
— Не говори в таком уничижительном тоне о таком явлении, как слезы, Эван, — как всегда начал свое занудство Регулус. — Так ты лишь демонизируешь эти проявления, и в моменте Барти может постесняться быть собой.
— Эй, почему это я буду плакать? — нахмурился Барти.
— А что, тебе совсем не грустно расставаться с Эваном и Пандорой? В следующем году их с нами уже не будет.
— Грустно, конечно, но не до слез же.
— Какой ты холодный, Барти, — Эван театрально вздохнул.
— Слезы — это не всегда показатель сильных чувств, — нудил Регулус. — За их отсутствие нас тоже не надо винить.
Обращаться к Пандоре и спрашивать ее о чувствах было бессмысленно. Казалось, она не умела скучать совсем. Сейчас она обвивала Барти всеми руками и ногами, не выпуская из объятий, и впитывала его в себя без остатка, чтобы хватило на всю последующую жизнь, но только для того, чтобы больше о нем не вспоминать. На следующей день, когда она будет в своих родных краях, никакой Барти и другие друзья не будут ее беспокоить.
Три дня назад в Хогсмид приехал погостить Ксенофилиус Лавгуд, который уже сделал Пандоре предложение руки и сердца. Она счастливо согласилась и с гордостью носила помолвочное кольцо. Последние три дня Пандора каждую ночь сбегала из школы к нему. Друзья, особенно Барти, были недовольны этим — они считали, что Ксенофилиус будто бы забирает у них последние мгновения близости и не позволяет ей даже испытать горечь расставания со своими друзьями. Пандора собиралась провести всю оставшуюся жизнь с Ксенофилиусом, и потому все обижались: друзьям казалось несправедливым, что она не хочет уделять им хоть немного времени, пока еще не покинула их навсегда.
Все студенты уже сегодня должны были оказаться дома, не считая студентов седьмого курса. Им предстояло остаться, дожидаясь своих аттестатов, и отпраздновать выпускной уединенно от остальных курсов.
Еще до трапезы, когда студенты собирали вещи и домашних питомцев, складывая их на повозках, почти весь седьмой курс помогал им перетаскивать вещи. Мало было тех, кто оставался без действий и не провожал кого-то из приятелей в путь. Но такой была Амелия Боунс. Она не шла за компанию ни с кем из знакомых со своего факультета, и даже не с Сириусом, с которым у нее было что-то вроде интрижки. Не ожидая такого проявления холодности — хотя она была очень холодна — Сириус поспешил сам навестить ее в зоне отдыха Когтевранцев, которое они обустроили под своей гостиной. Амелия сидела там, читая «Законодательство магической Британии».
— Не сомневаюсь, что тебя ждет блестящая карьера сразу после выпуска из школы, — с улыбкой произнес Сириус, засунув руки в карманы, идя к ней небрежной походкой и задрав голову, мысленно задаваясь вопросом, выглядит ли он достаточно уверенно перед ней.
— Я тоже не сомневаюсь, — ответила она с авторитетной гордостью, которую Сириус обожал.
— Если бы я метил также высоко, ты бы стала провожать меня на поезд? — усмехнулся Сириус, вырвав из ее рук книгу и заставив посмотреть на себя.
— Ты знаешь, что для меня каждый человек равен не только перед законом.
— Точно. Даже если он панк, составляющий будущей работнице министерства компанию на балу, разодевшись в кожаное тряпье.
Оба посмеялись. Сириус присел у нее в ногах и взглянул на нее увлеченным взглядом, каким и она смотрела на него все время. Это была не любовь, а страсть, в которой можно гореть, но знать, что когда-нибудь она потухнет, и не надеяться на что-то в будущем. Сириус, желавший вести как можно более разгульный образ жизни, развлекаясь с разными женщинами, обожал в Амелии ее свободу и раскрепощенность. Ему нравилось, что у него не было перед ней обязательств, хотя он ни с кем другим и не спал.
— Я буду отправлять тебе горячие письма, — пообещал Сириус, взяв ее за руку и чмокнув в ладонь.
— Мне обязательно на них отвечать? — она хмыкнула.
— В ответ я хочу только отпечатки твоих губ в яркой помаде, даже если письма будут пустыми.
— Договорились.
Амелия была самой честной девушкой, которая когда-либо попадалась Сириусу. Она обозначила сразу, что главное в ее жизни — карьера, и она станет главой магического правопорядка, но никогда не женой или матерью. С Сириусом она взаимно играла. Зная, что в будущем ей вряд ли будет хватать время на интимные или даже романтические отношения, она решила, что раз есть кто-то, согласившийся разделять этот свободный контакт, то она сыграет в этот роман.
— Не будешь никого провожать? — уточнил Сириус.
— С меня, как со старосты, все исполнено. С остальным ребята справятся сами.
— Разве у тебя нет близких подруг, которым хотелось бы помахать рукой на прощание?
— Нет, а с теми, с кем я общалась, не хочу поддерживать контакт после выпуска. Я буду слишком занята.
Она не была грубой или даже безразличной. Ей действительно никто не был нужен. Она никому не давала обещания. Все это знали, и Сириус тоже. И ему это тоже очень нравилось.
— Но для пустых ответных писем с поцелуями всегда найдется время, — игриво добавил Сириус.
— Несомненно, — она с какой-то особой утонченностью усмехнулась.
Сириус снова поцеловал ее руку, затем предплечье, плечо. Он приподнялся и присел совсем рядом. Губы коснулись и шеи, и даже ключицы.
— Я буду скучать по тому, как ты подо мной извивалась.
— А я по тому, как ты краснел, когда я предлагала интересные позы, хотя ты и пытался выглядеть самоуверенно.
Сириус повержено прикрыл лицо и словно попытался стереть румянец. Как бы он не хотел, а ему никогда не удавалось быть более стойким, чем Амелия.
— Черт возьми… Амелия… ты сводишь меня с ума.
Сириус потянулся поцеловать ее, но она даже не успела ответить. Он обнял ее, крепко прижавшись. Амелия замерла. Он никогда так не делал. Поцелуи, ласки, смелые слова — да, но без этих странных объятий, за которыми не было даже доли чего-то распутного.
Сириус не отпускал ее, и при этом даже ничего не говорил — прижимался и прижимался, утыкаясь носом в ее волосы.
— Сириус, ты чего? — напряглась она, готовясь отталкивать его.
Парень тут же отцепился от нее и встал, отдалившись.
— Заранее предчувствую, как будет трудно отыскать кого-то тебе на замену! — воскликнул он почти грубо, хотя не хотел быть грубым, но Амелия обычно это понимала. — Надеюсь, ты подойдешь ко мне хотя бы после трапезы, малышка.
Амелия спокойно и легко улыбнулась ему, подняла брошенную им книгу и раскрыла, вновь погрузившись в нее, будто ничего этого не было.
Сириус, уходя, еще долго не мог оторвать от нее взгляда.
Провожать Амелия так никого и не пришла.
Студенты стояли у повозок и ждали своей очереди. У одной из них, кто бы мог подумать, располагался Ксенофилиус Лавгуд. Конечно, он пришел к своей драгоценной Пандоре, отнимая ее последние минуты, которые она могла бы провести с друзьями. Девушка, впрочем, была абсолютно не против. Она даже не собиралась садиться в повозку и ехать с остальными на платформу. Именно поэтому Барти увел ее в сторону сразу, как только они подошли занимать очередь.
Барти, держа Пандору за руку, уводил ее вглубь леса, в сторону поляны. Лицо его было угрюмым и очень серьезным, в то время как Пандора не могла перестать говорить:
— Думаю, через пару лет будем пытаться сделать ребеночка. Если родится девочка, то я очень хочу назвать ее именем, начинающимся на ту же букву, что и мое. А если мальчик, угадай, как я его назову, Барти.
— Не знаю, — пожал он плечами.
— Ну подумай.
— Прости, я правда не знаю.
— Я назову его Барти, — она довольно заулыбалась и развесело растормошила его волосы. — Прямо как тебя, понял? Ты рад?
Барти остановился посреди поляны так резко, что Пандора влетела ему в спину. Он отпустил ее и быстро отошел к берегу озера. Девушка с любопытством смотрела на него, не понимая. Она только хотела сделать шаг, но вдруг на каком-то интуитивном уровне поняла, что ей нужно оставаться на месте.
Бартемиус присел и вырвал маленькой полевой цветок, что одиноко рос на берегу. Тогда он сосредоточился и направил в него все свои магические способности. За какие-то доли секунды он смог трансфигурировать один цветок в целый пышный букет полевых цветов. Тогда он повернулся и показал его Пандоре.
— Какая красота, Барти! — восхитилась она. — Это же чудо!
И несмотря на радостные чувства, она оставалась на месте, не смея подойти. Лицо Барти было вдумчивым и очень напряженным, что сильно контрастировало с его привычно легким, немного детским выражением. Пандора вдруг сама ощутила необъяснимое давление, когда она смотрела в его глаза и видела в них непоколебимую уверенность в том, в чем никогда нельзя быть уверенным, тем более в его возрасте.
— Пандора, я люблю тебя.
Она продолжала улыбаться, хотя теперь это требовало усилий. Голос Барти, уверенный и решительный, отталкивал ее как никогда.
— Я тоже люблю тебя, как и всех остальных.
— Я люблю тебя по другому, — тут же собрался Барти. — Как Ксенофилиус.
Пандора увела от него взгляд куда-то в сторону и вздохнула. Улыбка была вымученной настолько, что больше не держалась бы на лице, даже если бы она закрепила ее иголками.
На самом деле, как бы стыдно не было это признавать, а у нее не состоялся с Барти разговора о его чувствах. В тот день, когда она возвращала его пластинку, как всегда она притворялась наивной, избегая важных разговоров. Пандора говорила Джеймсу, что они все решили и обговорили чувства Барти, но она всего лишь вернула пластинку обратно, надеясь, что молчаливое действие даст ему все понять.
— Я не прошу ответить на мои чувства. Хочу лишь, чтобы ты их приняла.
Лицо Барти было покрыто ярким румянцем. Рука, держащая букет, дрожала.
— Зачем? — спросила Пандора.
— Чтобы ты не забывала меня.
И вдруг Пандора перестала ощущать привычную телу и душе легкость, и что-то совсем нехорошее заполнило ее, грузом навалилось на плечи, притягивая к земле. Она перестала улыбаться. Тяжелый вздох вышел из ее наполненной гнетущестью груди.
— Это так проблематично… твои чувства… — сказала она, и даже голос, казалось, изменился. — Зачем ты мне это говоришь? Ты же просто ребенок, Барти. Ребенок, которого я старше на целых четыре года.
Барти вздрогнул от этих слов. Пандора знала его реакцию и старательно отводила взгляд.
— Но… ты никогда не воспринимала меня как ребенка…
— Ох, Барти… — Пандора не могла не усмехнуться. — Все в твоем возрасте говорят, что они уже выросли, но, на самом деле, это совсем не так. Пройдут годы, и ты поймешь, какими несерьезными были твои чувства.
— Не правда! — тут же выкрикнул Барти. — Я люблю тебя, и я буду любить даже спустя годы!
— Скажи правду: кого ты видишь во мне? — спросила она, серьезно на него поглядев. — Материнскую фигуру, которой тебе так не хватает?
Барти замер от изумления. Руки, держащие букет, медленно опускались все ниже, теряя силы. Слова Пандоры повергли его в такой шок, что ему казалось, перед ним стоит вовсе не она.
— Но у меня нет проблем с матерью…
— Значит, ты просто хочешь, чтобы кто-то из взрослых оценил тебя, как не может оценить отец, — тут же добавила Пандора, и почувствовала неприязнь к себе за то, что впервые отозвалась о его отце, как о проблеме.
— Почему ты так говоришь? Это не могут быть твои слова. Ксенофилиус и мама тебе это сказали?
— Я могу мыслить самостоятельно.
Да, об этом ей сказали Ксенофилиус и матушка, и когда Барти указал на это, она почувствовала невообразимый стыд за то, что ее мысли были не ее на самом деле. Но во что верить она просто не знала. Не могла доверять себе в полной мере. Да и не то чтобы она хотела глубоко размышлять над детскими чувствами Барти, которые ни за что бы не возникли по отношению к ней, будь он чуть старше. Ведь чем старше окружающие ее люди, тем глупее она становится в их глазах. И Барти должен был убедиться в этом с годами, и в конечном итоге отдалиться от нее, сочтя ее на уровень ниже себя. Тогда бы отвернулись и другие Слизеринцы, потому что они дружили с ней только потому, что Барти дружил с ней. Об этом ей тоже сказала мама.
— Зачем все это, Барти? Я уже говорила, что никто кроме Ксенофилиуса мне не нужен, — уверенно заявила она.
— В том то и дело. Когда ты уедешь, то выйдешь замуж, займешься семейной жизнью, и забудешь обо всех… — начал Барти, его голос выражал тоску. — В школе мы так много общаемся, но летом ты практически мне не пишешь… Я знаю, что это последний день, когда мы друзья, а потом… потом ты все забудешь… Я знаю, что ты не выберешь меня. Но я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, и даже если мы расстанемся навсегда, помнила о том, что я тоже люблю тебя.
Пандора смотрела на него и пыталась представить его взрослым. Тогда перед ней предстал очень высокий, стройный мужчина в дорогом одеянии, с лицом, лишенным прежней наивности. Мог бы он повторить те же слова? Нет… Конечно же нет. Тот человек ей не знаком, но она знает себя, и понимает, что он не будет смотреть на нее тем же взглядом… Дошла бы она сама до этих мыслей? Ведь она никогда даже не думала так о Барти. Но она доверяла своей семьей, даже больше, чем себе. Она знала, что они правы.
Единственное, что Пандора знала точно, это то, что она любила Барти, как любила много других явлений, вещей, людей. И она знала, как и он, с замиранием сердца, что больше у них не будет так, как было в школьные времена. И зная это, она тоже хотела оставить яркий след в его душе.
Пандора рванула к нему совсем неожиданно, когда голова Барти опустилась в отчаянье. Она схватила его за плечи, сильно наклонилась и прижалась губами к его губам. Барти вздрогнул, но не успел что-либо понять, как Пандора уже оторвалась от него и улыбнулась.
— До свидания, Барти.
Она развернулась, и копна белоснежных волос, блеснув вспышкой перед его глазами, задела его щеку, оставив на ней щекотное ощущение, которое так и хотелось стереть, но он этого не делал.
Барти смотрел ей вслед с опущенными руками, что все еще держали букет. Брови его поползли вверх, а глаза расширились от осознания, что какими бы ни были ее слова, они звучали как «прощай».
Каждый из них, отдаляясь друг от друга, подумал об одном: «Ты забудешь меня раньше, чем обещаешь».
Повозки уже доставляли студентов до платформы в Хогсмиде. Пока Аргус Филч и Хагрид загружали багаж, студенты забегали в Хогвартс экспресс занимать лучшие места. Последние повозки еще не прибыли, так что времени было предостаточно, чтобы пройтись вдоль платформы и пообщаться с семикурсниками. Слизеринцы ждали своего старшего приятеля.
Рейнард, сойдя с повозки, пристально пригляделся к фестралу. Он потянул к нему руку и осторожно дотронулся до его костлявой головы, слегка поводив ладонью, имитируя поглаживание. Животному, вроде, даже нравилось.
— Рей, они же такие противные! — выкрикнул Руперт недовольно, сойдя в повозки. — Этими руками ты потом меня будешь трогать!
Пока Мальсибер отвлекся на громкие возгласы Эйвери, фестрал лизнул его руку. Он удивленно перевел взгляд на животное, и в ту же секунду идея зажглась в его голове, и он снова повернулся к другу и потянул ладонь к его лицу.
— Фу, Рей, прекрати! — выкрикнул Руперт, попятившись. Рейнард широко улыбнулся и беззвучно рассмеялся. — Лучше поторопись и занеси все наши чемоданы в купе!
— Это так утомляет, что уж лучше мы бы сдавали их в общий багаж.
— Не хочу часами толпиться среди этих идиотов. А так мы берем вещи и сразу уходим.
— Мы? Я один их таскаю.
Эйвери предпочел деликатно проигнорировать его. Мальсибер поднял четыре чемодана, среди которых в его собственности был лишь один, а другие мелкие сумки стали левитировать вокруг. С тяжестью он стал идти вперед, занимая места.
Эйвери остался снаружи, дожидаясь Эвана. Стоя у фестрала, он пристально глядел на животное, тяжело сглатывая. Снова ему ехать в родное поместье совсем одному, без сестер, и первое, что придется сделать сразу после приезда, навестить их могилу вместе с матушкой. От этих мыслей уродливое животное вызвало у него бесконечно сильное отвращение.
— Чего ты на повозку таким недобрым взглядом смотришь? — послышался голос Эвана, приехавшего сразу за ними в компании друзей. — Извините уж, что не довезли вас на статной карете с единорогами.
— Мне просто не нравятся эти существа, хотя Рей их любит.
— Ааа, — Эван никого не видел.
Эван выпрыгнул из повозки, не дожидаясь остановки, и подбежал к Руперту. Уложив руку на его плечо, он стал уводить его вперед ближе к поезду. Удивившись тому, что парень оставил своих друзей, Руперт обернулся и присмотрелся к повозке, но не увидел там привычных лиц. Похоже, Доркас не захотела с ним ехать, не справляясь с обидой, а Регулус остался дожидаться Барти.
— Ты выглядишь подавлено, — сказал Эван. — Не хочешь домой? По-моему, ради того, чтобы все лето ежедневно проводить с Рейнардом, можно и потерпеть пару пощечин от матери.
— Я не из-за этого грущу, — буркнул Руперт, тяжело вздыхая.
— Из-за меня? — Эван хмыкнул. — Я вас этим летом уж точно не оставлю. Мне с вами очень нравится проводить время, понимаешь, о чем я?
Руперт не отреагировал на слова, хотя обычно ему нравилось поддерживать дурачество Эвана. Но сейчас он низко склонил голову и сжал губы, не справляясь с чем-то, что так сильно волновало его душу в этот день.
— Жаль, что ты не родился с нами в один год… — тихо произнес он, и его голос дрожал от искренней грусти. Эван удивленно уставился на него.
— Серьезно из-за меня? — он не смог сдержать польщенную улыбку. — Услышал бы это Рейнард… — добавил он, все еще пытаясь удержать разговор в позитивном тоне, но приятель не подыгрывал ему в этом.
— Ты не будешь с нами в следующем учебном году… Некому будет следить за порядком…
Руперт говорил тихо, словно боялся быть услышанным кем-то другим. Между ними повисла гнетущая пауза. Теперь и Эван перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным.
— Я никогда не был главным.
— Был, просто Рей этого не понимал.
— Главным был ты и остаешься только ты, — с твердостью перебил Эван. — Вот ты и устанавливай порядки, и следи за Рейнардом. Он слушается только тебя, знаешь же.
— Но если перестанет… — он замолчал на мгновение, словно боясь произнести это вслух. Впрочем, как и Эван, что уже давно размышлял об этом, и при этом ощущал угрожающее предчувствие, что все возможные плохие вещи произойдут именно здесь, в школе, в следующем году, когда он даже не сможет попытаться что-то исправить. — Кажется, случится хаос… Я этого не хочу… Я вообще… Я не хочу… Ну… — слова застряли у него в горле, и невысказанность глубоко ударила по нему.
Эван шокировано замер и уставился на Руперта. Он, кажется, понял, что тот имел ввиду, но поверить в это… Как такое могло быть? Как он мог не замечать? И что теперь ему было с этим делать?
Розье чувствовал, как упускает контроль, и его влияние переставало ощущаться совсем. Рука его потянулся к Эйвери, взгляд с сожалением прикипел к нему, но он знал, что ничего не сможет сделать для него.
— Ру, нужно отправляться в путь! — выкрикнул Рейнард, сойдя с поезда совсем рядом с ними. — Эван, не задерживай нас. Мы увидимся еще кучу раз за это лето, как всегда.
Руперт не сдвинулся с места. Он обернулся к Эвану и, с тревогой на него поглядев, произнес:
— Тебя правда будет очень на хватать.
Они безотрывно смотрели друг другу в глаза, и, кажется, за этот день никто больше не смог бы разделить столь взаимное понимание их нынешних и будущих дел. Никто другой не понимал. Вот только они оба ничего не могли с этим поделать, кроме как пустить все в бесконтрольный поток.
— Ладно тебе… — вздохнул Эван с трагизмом, раскинув перед Рупертом руки и приближаясь к нему. — Давай поцелуемся… — потянулся к его лицу, и…
— Эван! — Мальсибер схватил Эйвери за локоть и выдернул его из чужой хватки.
— Тогда давай с тобой!
— Отвали! Эван! — он не жалея сил стукнул его кулаком по макушке, когда тот стал наклоняться.
Руперт наконец-то залился звонким смехом.
— Не будь жестоким, Рейнард, — посмеялся Розье, схватившись за больное место. Несмотря на сопротивление, он все же потянулся обнять их обоих на свой страх и риск. — Не прощаюсь!
— Да-да, иди уже… — буркнул Мальсибер, освобождаясь из, хоть и теплых, но нежелательных объятий.
Мальсибер и Эйвери помахали Розье и вошли в Хогвартс экспресс, двигаясь в сторону последних вагонов, где собирались все Слизеринцы. По пути, в незапертой туалетной кабинке, они увидели Снейпа, что стоял у зеркала и копошился в своем ухе. Мальсибер остановился, пронзительно на него глядя.
Северус увидел приятеля в отражении и робко обернулся. С его уха, от которого он так старательно пытался отцепить сережку, стекала кровь до самого подбородка и даже шеи.
— Рей, пожалуйста, не надо ничего говорить, — шептал Руперт ему на ухо, пока руки крепко держали его за талию.
Рейнард сжал руки в кулаки. Сдержаться стоило ему больших усилий. Ему пришлось увести взгляд и провести ладонью по лицу, отдаляя себя от злостных чувств.
— Не забудь, что этим летом мы встречаемся на собрании, — произнес он серьезно и твердо. — Надеюсь, ты не подведешь.
Слизеринцы стали отдаляться. Северус, глядя куда-то в пустоту, которую до этого они заполняли, сжался всем телом и прикусил губу. «Собрание…» — повторял он мысленно, испытывая все самые негативные чувства к этому слову.
— Сев, смотри, я у себя в наборе нашел исцеляющее зелье, — Джеймс, выглянувший из угла, испугал парня. — Ох… у тебя все-таки кровь. — он стал откручивать пробку с пузырька.
— Я же сказал, что не хочу растрачивать зелья, которые могут пригодиться дома.
— Но оно же мое, а не твое.
— И все-таки, было бы лучше, если бы ты отдал его мне по приезде или сохранил себе для более важных моментов.
Северус отвернулся и продолжил присматриваться в зеркало, пытаясь уже грубо открутить сережку.
Джеймс подошел к нему сзади, удивленно подмечая в нем внезапно переменчивое настроение и раздраженность. Он не стал указывать на это, не желая еще больше его задевать. Он встал совсем рядом, взял его за руки, заставив успокоиться и передать дело ему. Северус утомленно вздохнул и встал прямо, позволив ему попробовать помочь.
Джеймс аккуратно стал пытаться открутить сережку.
— Ее точно нельзя будет оставить и как-нибудь спрятать за волосами? — поинтересовался Джеймс.
— Нет. И волосы мне придется немного обрезать. Иначе все маглы, включая моего отца, меня убьют.
Кровь перепачкала Джеймсу пальцы.
— Открой пузырек и не упирайся, — сказал он уже серьезно, готовясь быть более напористым, если понадобится. Северус вполне считывал это, так что, хоть и не хотя, но все-таки послушал его.
Джеймсу хватило меньше минуты, чтобы снять сережку. Северус даже удивился, потому что маялся с ней целый день.
— Надо было всего лишь быть нежным, — улыбнулся Джеймс, чмокнув его в щеку.
Джеймс обработал его ухо целительным эликсиром, и кровь остановилась, покраснение ушло, только шрам от прокола оставался как мутное выбеленное пятнышко на и так светлой коже. Северус беспокойно пригляделся к нему через отражение.
— Никто не заметит, — успокоил его Джеймс. — Не думай, что каждый магл захочет тебя за что-то убить.
— Но я все равно к ним не хочу, — жалобно протянул Северус, встряхнув руками, словно вредный ребенок.
— Две недели потерпеть, и никого, кроме нас с тобой, не будет существовать.
Джеймс поцеловал его в висок, взял под локоть и повел в уже занятое Мародерами купе.
Студенты все еще бродили по поезду, занимая свободные места, особенно те, кто был в компании, кому требовались кабинки побольше. В одном из таких обосновалась одна такая, всего из двух человек, что ждали третью, которая вдруг решила отойти, пообещав совсем скоро вернуться.
Пока ждали Доркас, Регулус подпирал дверь ногой, чтобы никто не входил, навязываясь к ним, или не просил поменяться местами. Барти сидел у окна, прижимая подбородок к ладони, и, глубоко задумавшись о своем, глядел куда-то вдаль.
Слизеринцы не разговаривали ни в повозке, ни в купе, но больше Регулус не мог терпеть напряженного молчания.
— Она отвергла тебя, да? — спросил он прямо и почти даже резко.
— Ну, конечно, — ответил Барти тихо.
— Знаешь, это было ожидаемо.
— Знаю.
— Может, зря ты так? Правда считаешь, что она обо всех нас забудет?
Барти промолчал. Глаза его сощурились, а брови жалобно сошлись на переносице. Регулус, прочувствовав в нем этот неумолимый поток опечаленных чувств, аж вздрогнул. Он тут же оторвался от двери и подсел прямо к Барти, подтолкнув его в плечо.
— Эй, не смей унывать! У тебя ведь есть я! — воскликнул он, со всей серьезностью глядя ему прямо в глаза. От такой откровенности, которую, на самом деле, Регулус высказывал довольно часто, Барти удивленно распахнул глаза и, растерявшись, не нашелся с ответом. Регулус, впрочем, в его ответах и не нуждаясь, обхватил его шею и прижался к нему щекой к щеке. — Я никогда не предам и не отвергну тебя! Не смей ставить дружбу ниже любви! Между ними практически нет разницы, ты понял?!
— Угу… — Барти еще больше замялся.
— В любом случае, ты не останешься один! Будь любезен, обращай больше внимание на тех, кто рядом!
Регулус сжал его почти до удушья. Барти слабо похлопал его по предплечью, прося отпустить. Он стал замечать, что проходящие озадаченно смотрят на них, как всегда считая их странными, будто вместо них проявляли близость не взрослые, а дети. Впрочем, никто из Слизеринцев не ставил внимание окружающих выше собственных действий и чувств.
Барти мягко надавил на Регулуса, и тот его отпустил.
— Рег, все нормально, — произнес он вполне спокойно. — Я не расстроен.
Регулус недоверчиво и хмуро пригляделся к его лицу, будто пытаясь отыскать в нем опровержение этих слов.
— Правда? — уточнил он, ничего подобного не найдя.
— Да. И так было понятно, что у меня нет шансов.
— А почему ты такой загруженный, м?
Барти мягко улыбнулся, уведя взгляд. Пальцы сами по себе потянулись и прижались к обветренным, покрытыми ранками губам, которые все еще сохраняли на себе чужую нежность и влагу.
— Она поцеловала меня.
Регулус напрягся так сильно, что его плечи приподнялись. Он сел ровно, устремив взгляд в никуда, и для Барти сохранил недолгое молчание, в котором оба пытались переварить случившееся.
— Это жестоко, — произнес Регулус с обидой за друга.
— Это подарок на прощание, — голос выражал согласие. — Больше мы не увидимся, но я надеялся, она скажет обратное.
Регулус хотел возразить. Он хотел с ним поспорить, но вдруг вспомнил, что знает Пандору всего ничего, чтобы о чем-то ему говорить. И все-таки, он знал себя, и помнил слова, что говорил ему Эван незадолго до отъезда: «Присматривай за Барти. Следи за ним. Только вы, и никто другой будете друг у друга, когда придет время делать выбор». И хотя Регулус не совсем понимал последние слова, он был рад, что их доверили именно ему. Потому что он умел дружить и заботиться о других. К сожалению, он не смог доказать это Сириусу. Но Барти это знал. Ему не нужно было даже доказывать, чтобы он это ценил. И все же Регулус хотел, чтобы он знал это каждую секунду вместе:
— А мы с тобой будем видеться все лето! — бодро воскликнул он, разбавляя атмосферу. — Я никогда и ни с кем летом даже не гулял — все время сидел дома. Но больше я ни одного полноценного дня там не проведу!
Барти улыбнулся, не пытаясь даже противостоять его попыткам приободриться. Дальше они говорили о планах на лето, и ни о чем больше.
И все же, даже несмотря на то, что обоих ожидали чудесные дни впереди, Барти ощущал, как среди них закрадывается печаль, что не стереть ничем и никогда, как бы кто-то или он сам не старался ее изгнать. Оставалось лишь надеяться, что завтра станет лучше. Все-таки, прощание не должно было вечно мучать их.
Пять минут до отправления Хогвартс экспресса. Последние студенты ступали в вагоны и освобождали платформу. Тогда Эвану стало легче отыскать Доркас среди остальных. Когда их взгляды встретились, она демонстративно развернулась и стала отдаляться, будто не хотела видеться с ним. Но он знал, что ему стоит последовать за ней.
Доркас прошла до конца платформы и спустилась, чтобы ничьи любопытные глаза не смутили их в разговоре. Эван шел за ней, но все еще оставался на расстоянии, не смея его сокращать. Больше ему не позволено было этого делать.
Пройдя еще чуть дальше, Доркас вдруг остановилась спиной к нему, и Эван остановился в десяти футах от нее.
— Сразу, как только я окончу школу — вступлю в Орден Феникса и стану мракоборцем, — произнесла она со стойкой уверенностью, при этом звуча так безразлично, словно ее сердце было сделано из камня. — Я буду сражаться против Пожирателей Смерти.
Эван улыбался, глядя ей в спину. Вдруг перед ним предстала совсем маленькая девочка, и вдруг он сам стал маленьким, лишь незначительно выше нее. Вспомнил, как он бесконечно долго шел от своего поместья через целые природные миры, а потом доходил до поместья Медоуз, и навязывался к маленькой Доркас в друзья, а она отгоняла его, приговаривая, что родители запрещают ей общаться с кем-то из родства Розье. Ему тоже запрещали очень и очень многое, и его привязанность к этой маленькой девочке было единственным доказательством его свободы.
Родители Медоуз были заняты слишком многим, являясь мракоборцами, так что редко его ловили и выгоняли. Девочке приходилось терпеть его, а за это она любила поколотить его или обозвать грубым словом. Эван был счастлив, найдя в ней что-то настолько искреннее, что растапливало его сердце, которое год за годом ожесточала семья.
— Уверен, ты станешь лучшей из лучших, — он улыбнулся.
— Мы будем врагами, Эван.
И эта девочка в скором времени тоже стала появляться во дворе Розье. Он был настолько большим, и так много в нем было отдельных участков, вроде садов, площадок или построек, что ей легко было прятаться от глаз его слуг и родителей. И они играли целыми днями, которые словно никогда не кончались.
— Ну почему… — протянул Эван. — Можем воспринимать это как дружеское соперничество…
Они навещали друг друга по очереди. Как-то раз, когда настала очередь Доркас, она с ужасом поняла, что Эвана нигде нет. Точнее, он перестал выходить и приходить во двор к ней. Они даже не знали, что поедут в Хогвартс не в один год, и для нее это было предательство. Она не получала даже письма, потому что семья Медоуз никогда бы не стала передавать ей сообщения от кого-то вроде него. Они не виделись целый год, и первое, что она сказала, когда следующим летом он вновь оказался перед воротами ее дома, было: «Я никогда не назову тебя своим другом».
— Для тебя это ничего не значит… — прошептала она через крепко стиснутые зубы. — То, что мы окажемся на разных сторонах баррикады… Тебе плевать, что мы больше никогда больше не будем друзьями!
Эван всем сердцем любил ее правду, ее недоверие, ненависть, чувственность. Он бы дорожил ею, даже если бы она его ненавидела и продолжала не считать его другом. Потому что они всегда были друзьями. Иногда Эван думал, как было бы прекрасно существовать только для того, чтобы быть чьим-то другом. Вот только он уже позволил другим выбрать иной путь, и придерживал возможность еще для некоторых, чтобы самому больше никогда не иметь этого выбора. Но он был не против. У него все еще никто не мог отнять право признавать Доркас самым дорогим себе человеком, пусть даже в будущем она будет держать палочку, нацеленную на него.
— Я уже все решил, Доркас.
— Решил стать злым волшебником?
— Зло… Ты веришь в эти сказки для взрослых? — Эван мягко усмехнулся. — Я могу оставаться преданным своей вере, но не отказываться от любви. Пускай это все перемешается во мне, и сделает меня серым или даже бесцветным, но остальные будут иметь цвета, чтобы выбирать.
— Что? О чем ты?
Когда Доркас обернулась, Эван подбежал к ней, обхватил ее голову и мягко прижал ее к своей груди. Щека его опустилась на ее макушку, и выбивающиеся волоски из тугих дредов щекотали его, так что он улыбнулся еще шире, наслаждаясь моментом.
Доркас замерла. Лицо ее исказилось от горя, и она приложила все усилия, чтобы удержать в себе эти эмоции. Хотя ей очень хотелось обнять его в ответ, в итоге, пересиливая желания и борясь с собой, она стала с усилием вытягивать руки, чтобы отдалиться от него. Эван ей не сопротивлялся, но напоследок, все-таки, мягко поцеловал ее в лоб.
— Прощай, сестра, — сказал он, и тут же ее отпустил.
Доркас не смотрела ему вслед. Она крепко зажмурила глаза и продолжала давить ладонями на веки, пытаясь успокоить внутреннюю дрожь. Хотя ее голос продолжал быть ломким и слабым, она собрала все силы для окончательных слов:
— У меня только одна просьба! Не используй непростительные заклинания!
Доркас не знала, услышит ли это Эван, посмеется ли над ней. Больше это не имело значения.
Хогвартс экспресс стал отдаляться от платформы Хогсмид и отправляться в путь. Спустя пару минут его не было видно даже вдали.
Пандора и Ксенофилиус, проходя платформу, разговаривали о своем. Шли они в Хогсмид, в гостиницу, в которой обосновался парень. Пока говорили о всяких повседневных вещах и о своих будущих планах, Пандора глядела вдаль, и хотя ни о чем конкретно не думала, но выпадала из реальности и переставала слушать Ксенофилиуса.
— Согласна? — спросил он, но она не поняла, к чему это было.
— Прости? — она неловко склонила голову вбок, почувствовав себя дурочкой, что было ужасно.
— Милая, — Ксенофилиус лишь умилился. — Я говорю, что обустройство нашего дома займет целое лето, если мы будем уделять этому достаточно времени.
— Думаешь, двухэтажный дом можно успеть обустроить за два месяца?
— Трехэтажный, — поправил ее Ксенофилиус. — Детям нужно будет больше пространства.
Пандора ему натянуто улыбнулась, в надежде подумав, что он не имеет в виду слишком много детей.
Хотя ее очень будоражила мысль о семейной жизни с Ксенофилиусом, что-то все еще не отпускало ее. Она не могла даже обговорить это, потому что не знала, что именно тревожит сердце. Не признание Барти, не их прощание. Как-будто сбылось то, чего она и ждала, но чего так не хотела. Пандора не сомневалась, что хотела бы сразу по приезде домой закрыться от всего мира и не видеть никого, кроме Ксенофилиуса и матери, потому что они единственные, кто не могли бы в ней разочароваться. Но она уже разочаровала Барти, и себя заодно своей уверенностью в том, что никто ей не нужен и никому не нужна она сама.
Предаваясь тревожным чувствам, Пандора не сразу остановилась, когда остановился и Ксенофилиус. Она взглянула на него, увидела, что он смотрит на кого-то, кто плакал так громко, что было удивительно, как она этого не заметила.
Пандора с удивлением распахнула глаза, заметив на платформе Эвана Розье, который сидел на скамье и рыдал, уткнувшись лицом в ладони. Его искреннее и открытое горе потрясло ее до глубины души. Даже в свои собственные тревоги она никогда не могла представить, что могла быть способна так честно и без прикрас выражать свои чувства.
— Эван? — произнесла она совсем мягко и осторожно. — Почему ты плачешь? Мы ведь не прощаемся с ними.
Эван вздрогнул, услышав ее слова, но не потому, что она испугала его. Сказанное укололо его, и он поднял на нее глаза, полные слез и настоящего осознания всего этого дня.
— Пандора, разве ты не понимаешь? Не понимаешь, что нас ждет?
Пандора задержала дыхание, глядя на него. Хотелось отвести взгляд. Она не хотела знать ничего такого, что знал он. Она хотела отвернуться от всего, что могла бы рассказать ей правда.
— Пойдем, милая… — сказал Ксенофилиус, отдаляя ее от него.
Пандора поддалась ему и начала отдаляться, погружаясь в свой собственный мир — мир, где не было ничего и никого, кроме нее и ее семьи. Внутри она ощущала, как постепенно уходит от реальности, словно растворяясь в своих мыслях и чувствах. Но вдруг она обернулась, запечатлевая в памяти образ Эвана — того, кто, не прячась за масками и иллюзиями, переживал все это полностью и искренне. Он страдал и ждал чего-то, о чем никто еще не знал, но что обязательно должно было случиться. В ее сердце зажглась тихая тревога и сочувствие к нему — ведь она тоже была частью этой трагедии, даже если она казалась ей чужой и отдаленной.
