Ешь с моих рук, теряя свою гордость.

7:30 утра. Как по будильнику, уже выработанно, Достоевский просыпается. Руки и ноги затекли, спина с шеей очень сильно болели из-за неудобного положения. От этого он невольно прохрипел. Глаза уже более-менее привыкли к темноте благодаря щели меж полом и дверью, через которую сочился свет. Он оглядывается. Комната выглядела достаточно необычно, вместо обоев или просто голых стен были выложенны доски вдоль, видимо они были сырые, из-за чего и был этот неприятный запах. Потолка не было, вместо него виднелся лишь серый бетон. В левом углу стояла достаточно светлая тумбочка с тремя выдвижными ящиками. Так сразу и не увидишь, но на ней был внушительный слой пыли. Это всё, что было в поле зрения Фëдора на тот момент. Живот парня издавал бурлящие звуки, оповещая, что организм голоден и требует поступления пищи. От непривычки к голоду у Достоевского начала болеть голова. -Николай, - позвал он внезапно похитителя спустя около получаса. В ответ тишина. Логично, ведь этот парень просыпается лишь к обеду, - Николай! - позвал он громче. Темновласому крайне редко доводилось кричать, но здесь крик был необходим. Не услышав абсолютно никакой реакции, Достоевский шумно выдохнул и предпринял попытки выбраться. Ягодицы сильно изнывали от боли, пульс отдавался тяжëлыми стуками в стопах и кистях рук, ощущения явно не из приятных. Он отчаянно пытался хотя бы расслабить верëвку, но всё было тщетно, оковы слишком крепко были зафиксированы. На удивление они были закреплены грамотно, не так сильно, чтобы кровь перестала полностью поступать в участки, но и не так слабо, чтобы легко развязать. Этому Достоевский был слегка поражëн, ведь по виду парень даже шнурки не умел завязывать. Ему оставалось лишь ждать пробуждения своего похитителя. Более делать было нечего. Чтобы скоротать время, он полностью погрузился в свои мысли. Прошло около 3-х часов. Тело Фëдора уже окончательно не могло оставаться в исходном положении. Судороги как по сигналам проходились по ногам и рукам, заставляя парня хоть как-то двигаться на стуле. Он шипел и бесшумно поскуливал от боли и неудобства. И вот наконец дверь открылась. Перед ним предстала фигура того же парня, в той же одежде, лишь пиджака не было на его плечах. По виду Николай был сонным и только проснувшимся, от чего создавалось впечатление, будто он так и спал, не переодеваясь. К слову, по помятой рубашке и более растрëпанным волосам кое-как сплетëнных в косу, было видно, что так и есть. Он широко зевнул и перестал тереть глаз. -А вот и с добрым утром, баклажанчик! Как тебе спалоось?) Наверняка со всеми удобствами, в мягкой тëплой постельке, и конечно же у тебя ничего не затекло, вееерно? - с издевательским сарказмом начал расспрашивать Гоголь, обходя сидящего. Фëдор на это ничего не ответил. Лишь кинул краткий недовольный взгляд и резким движением головы убрал лишние волосы со своего лица. -Нуу, так не интересно, - протянул печально белокурый и потрепал аппонента по волосам, делая их растрëпанными. Он рассмеялся, - Ты такой смешной и очаровательный, растрëпыш! Хахаха! - он ткнул пальцем в кончик носа Фëдора. -Прекрати, мерзавец, - грубо ответил юноша абсолютно спокойным голосом. - Сам будешь их потом расчëсывать, подобно моему дворецкому. -ХАХАХАХА, а ты меня заставь)) - он приблизился максимально близко к лицу Достоевского и широко ухмыльнулся. -Ф, слишком близко, - фыркнул тот в ответ. - Развяжи меня, - приказал темноволосый. -А что мне за это будет? Деньги? Поцелуй? Тело? Наследство? - Гоголь отодвинулся от Фëдора и издевательски мерзко улыбнулся, взглянув точно ему в глаза. -Моя покорность, - это была уверенная ложь, в которую беловласый, судя по всему, поверил. -Огоо, мнтерееесно, - протянул он, обойдя сидящего, попутно проведя пальцем по его плечу. Он достал из рукава складной нож, разложил его резким движением руки и как по маслу разрезал крупную бичëвку. Засим Достоевский вывел руки перед собой, болезненно потирая кисти рук и оглядывая почти синие холодные конечности, а так же красные полосы - следы от верëвки. Он тихо прошипел от неприятных ощущений. -Ноги, - кратко сглаголил темновласый. -Ойой, я тебе тут не мальчик на побегушках, свои руки есть сам и развяжешь, - исказив свой голос произнëс Гоголь и, убрав нож обратно в рукав, скрылся за дверью. В этот раз последовал щелчëк - дверь закрыта на замок. Как проблематично. Почти прорычав Фëдор вздохнул и принялся пытаться порвать жëсткий жгут верëвки. Всë было тщетно, тогда он попытался потереть еë о ножку стула. Движения получались тугими и крайне тяжело давались парню, но тот не уменьшал усилий. Спустя около минуты трения, бичëвка начала немного чернеть и становиться мягче. Да, получается. Наконец оковы были сняты, но теперь на пальцах наследника были красные следы и кажется появлялись малейшие мозоли от жëских волокон. Ноги действительно сильно затекли, парниша не смог встать сразу, так как стоп не чувствовал. Лишь спустя время ему с трудом удалось подняться и тот вздохнул с тяжким облегчением. Он прошëл вперëд, пытаясь нащупать выключатель. Ощупав стену с правой стороны, он нашëл его и щëлкнул. Свет ударил по глазам, не смотря на то, что свечение было достаточно тусклым. "Угх, у меня так испортится зрение" - проворчал Фëдор про себя и начал оглядываться. На полу, по середине с небольшим уклоном влево, лежал серый футон. Он был достаточно потрëпан, особенно внизу обшарпан был сильно. Рядом был старый на вид письменный стол из тëмного дерева, кое-где можно было увидеть набухшие от воды участки и потрескавшееся дерево. У стола была небольшая полочка, там лежала пара ручек синего цвета и три одинаковые тетради, одна из которых была испачкана большим пятном, видимо от кофе. Та же светлая тумба и тот треклятый стул. Достоевскому данные условия явно пришлись не по душе. Он был готов вывалить весь свой запас негодования на похитителя, но осознавал, что ничего другого ему и не предложат, потому оставалось лишь смириться. Парень подошëл к футону и опустился на корточки. Слабо коснувшись концом указательного пальца, он немного провëл по нему и начал растирать большим. Жира не чувствовалось, но отчëиливо ощущалась пыль и слабая сырость. Темнловласый легонько подался вперëд и втянул воздух носом. Вони как таковой не было, или по крайней мере еë перебивал запах самого помещения. Приняв стоячее положение он решил, что пока не будет им пользоваться. Человек, с глазами цвета увядшей лилии, развернулся и подошëл ко столу, вынув из полки все три тетради. Они не были подписаны, лишь на обложках каждой из них были криво вычерчены слова "Сырость и голод". Открыв первую перед взором предстала исписанная страница двумя словами. "Сырость и голод". "Сырость и голод Сырость и голод Сырость и голод Сырость и голод Сырость и голод Сырость и голод Сырость и голод", и слова повторялись из страницы в страницу. С каждой буквой почерк превращался в истерический набор каракуль. Смотреть на это было давяще, посему Достоевский положил эту тетрадь и открыл следующую. Та оказалась пуста. В последней грязной тетради тоже был какой-то текст, но разобрать его было невозможно - пятно размыло чернила. Аккуратно сложив тетради стопкой, Фëдор положил их на край стола. Ручки оказались пишущими. Он принялся ходить кругами по комнате, разгоняя кровь по телу, лишь бы не сидеть более. Он переодически трепал свои волосы и после тут же расчëсывал пальцами, на малость предотвращая появление колтуна вместо волос. Время шло мучительно долго.