Направо от лифта

Don’t want to touch you but you’re under my skin (Deep in)

I want to kiss you but your lips are venomous poison

Alice Cooper,

«Poison»

      Хрипловатый баритон Коэна заполняет пространство гостиной. Проигрыватель включен в сеть и усердно крутит старую пластинку — кристальный звук ни капли не фонит. Гарри гоняет указательным пальцем по тарелке одинокую виноградинку и старается не смотреть на девушку напротив.       Это, конечно, по-прежнему Панси Паркинсон. В спортивной форме со знаками отличия факультета Гриффиндор. В его спортивной форме.       Паркинсон оказалась права — одежда пришлась ей впору. Но, ей-богу, лучше бы она осталась в полотенце.       Бордовая майка с черными вставками на плечах такая облегающая, что под эластичной тканью легко угадывается грудь — природа отнюдь не обделила Панси ни её формой, ни размером, — вплоть до очертаний острых маленьких сосков. Шорты, которые сидели на Гарри слегка свободно в четырнадцать лет, туго обтягивают бедра и ягодицы девушки. Осознание того, что она надела его вещи на голое тело, почему-то будоражит особенно, и Гарри периодически ерзает на стуле, пытаясь отвлечься от тяжелого, горячего ощущения в паху.       В общем и целом смотрится она сногсшибательно. Это Поттер справедливо признает. Может, в нём говорят вино и испытанное нервное перенапряжение, может, долгое воздержание, но Паркинсон и правда чудо как хороша.       От первого же бокала она чуть раскраснелась, зеленые глаза расслабленно блестят, а губы… Она то и дело прикусывает их при разговоре, словно они ей мешают. От этого они кажутся еще ярче и полнее, и Гарри порой с трудом удерживает нить беседы, проваливаясь в экстремально пошлые глубины вслед за своей фантазией.       Он понимает, что выпитый им практически натощак алкоголь усиливает впечатление и играет с ним злую шутку, но ничего не может с собой поделать. Ему двадцать один год, он полон сил и здоровья, а Паркинсон выглядит крайне соблазнительно.       Её голос звучит словно сквозь вату, и Гарри, мысленно дав себе затрещину, с трудом возвращается в реальность.       — Поттер, почисти мне, пожалуйста, апельсин.       Он молча берет сервировочный нож и принимается надрезать по кругу оранжевую кожуру.       — Спасибо, — благосклонно говорит Панси. — Ненавижу это делать. Ногти мерзко желтеют — только маникюр испортишь. — Она придирчиво осматривает свои пальцы и, взглянув на парня, добавляет: — Да и потом, приятно, когда за тобой ухаживают.       Гарри, отгоняя назойливые мысли, яростно разделяет фрукт на дольки и пододвигает их к Панси. Она берет одну и, высасывая сок, небрежно произносит:       — Эх, Поттер. Представь, если бы я пожелала съесть, к примеру, банан?..       Гарри приподнимает бровь и с вызовом смотрит на Панси, безмятежно терзающую апельсин.       — Не понимаю, о чем ты.       — Я тебя возбуждаю. Готова побиться об заклад — ты меня хочешь.       — Похвальная уверенность в себе, — холодно усмехается он и берет свой бокал с вином.       — Обычная наблюдательность. — Панси расправляется со следующей долькой, поглядывая на него. — Ты так напряжен…       — Дело действительно в тебе, Паркинсон, — огрызается Гарри и комкает салфетку. — Только я напряжен совсем не потому, что ты себе там возомнила. Уже забыла, какой классный вечер у меня сложился по твоей милости?       Панси облизывает палец и примирительно говорит:       — По-моему, тебе не о чем жалеть. Я вот всегда предпочитаю правду, пусть даже горькую. Держу пари, ты и не подозревал, до какой степени Уизли от тебя не в восторге, да?       На скулах Гарри играют желваки. Обида поднимается в нем с новой силой, и к этому режущему чувству примешивается еще одно, засевшее глубоко внутри маленьким тлеющим угольком. Неуверенность в себе. О, Гарри раньше постоянно в себе сомневался. Прошедшие годы выработали у него неплохой иммунитет к подколам, издёвкам, всеобщему порицанию, публичному унижению. Он знает, что это преходяще и на самом деле вовсе не о нём, а о тех, кто раздувает подобное. Но Джинни… Он так давно её знает. Она была важнейшей частью его жизни, неотделимой от Рона и всей семьи Уизли, от воспоминаний шестого курса, от тех украденных у безумия счастливых часов, которые они провели вдвоем. От его совершеннолетия и подарка, который Джинни ему тогда сделала, — о чем он и мечтать не смел, о чем вспоминал каждый вечер перед сном, когда они втроем мотались по всей Британии в поисках крестражей. Благодаря ей он стал мужчиной, благодаря ей он никогда не сомневался в том, что любим. И ведь Гарри на самом деле корил себя за подспудное нежелание спешить со свадьбой — считал, что таким образом будто предает Джинни. Поэтому её сегодняшние слова ранили его намного сильнее, чем он пока осознает. Гарри доверял Джинни — в том числе, когда они были в постели. Ему казалось, что ей так же хорошо, как и ему, что она разделяет его желание и страсть. И что же получается — все сплошной обман?..       Он опрокидывает в себя остатки вина и так резко ставит бокал на стол, что у того чуть не подламывается ножка.       Паркинсон не спускает с него внимательных глаз, и Поттер вконец выходит из себя.       — Хватит буравить меня взглядом!       — Знаешь, а ты сильно изменился со школьных времен. — Она откидывается на спинку стула и притягивает колени к груди. — Но кое-что осталось прежним: я никогда, ни разу не видела тебя расслабленным и довольным. Ну, если только после удачного матча по квиддичу, хотя тогда это меня определенно раздражало.       Гарри скептически морщится, стараясь не смотреть на ее ноги.       — Странно, что ты замечала в то время хоть кого-то, кроме своего драгоценного Малфоя. Ну, и Гермионы, конечно, мимо нее ты никак не могла пройти спокойно.       Панси дерзко ухмыляется.       — Я в своей святости никогда и не расписывалась.       — Какое совпадение, я вообще-то тоже. — Гарри закатывает глаза. — Когда поступил, я мечтал жить и учиться как все остальные. Я понятия не имел о подробностях своего прошлого — люди вокруг были осведомлены гораздо лучше меня. А все то, что последовало после… — Он пожимает плечами и внезапно вдавливает виноградинку указательным пальцем в тарелку. — Я поступал так, как мне казалось правильным. В этом и была моя свобода — я делал то, что считал нужным.       Панси заинтересованно прищуривается.       — Странно, — тянет она. — О какой это свободе ты говоришь?       Гарри исподлобья взглядывает на нее, чувствуя явный подвох. Она прижимает бокал к щеке и невинно улыбается:       — Мне всегда казалось, что менее свободного человека, чем ты, ещё поискать. Кстати, то же можно сказать и про Драко. Вот уж кто был пленником условностей и правил своей семьи…       — А ты разве нет? — искренне удивляется Поттер. — Твоя идеально чистокровная семья — из древнего волшебного рода. Сомневаюсь, что тебя не муштровали в этом смысле, как твоих однокурсников.       Панси неторопливо допивает свое вино. Кажется, она что-то обдумывает, прежде чем ответить. Наконец она негромко произносит:       — Да, пожалуй, муштра — подходящее определение. Мой отец так и не смог свыкнуться с тем, что на его попечении неожиданно оказались две маленькие дочери. Овдовев, он решил, что только строгость и тотальный контроль способны помочь ему воспитать достойных волшебниц. — Она равнодушно хмыкает. — Меня и мою младшую сестру Пилею с детства воспитывали как «истинных леди». Мы должны были уметь вообще все, что отец считал необходимым для девушек: от азов флористики до того, чтобы без усилий управлять эмоциональной атмосферой званого ужина на пятьдесят гостей. Слышал о таком заклинании? Будто эквалайзер настроения…       Гарри мимоходом отмечает про себя то, что она знает такое специфичное магловское словечко. Похоже, решает он, детские воспоминания совсем ее не радуют. Панси хмурится и бессознательно крутит в ухе маленькую сверкающую серёжку.       — Интересно. — Поттер закладывает руки за голову и покачивается на стуле. Вино все сильнее туманит его рассудок. — Воспитывали тебя, значит, примерной, а…       Запоздало опомнившись, он осекается. Панси усмехается.       — А выросло что выросло. Может, поэтому меня бесила твоя лохматая подружка — благодаря папиным стараниям пай-девочки вызывают у меня приступы тошноты.       Гарри отрицательно качает головой.       — Э-э, нет, Гермиона никогда не была пай-девочкой. Возможно, перегибала с отношением к учебе, очень старалась следовать школьным правилам. Но её можно понять — из-за таких, как ты и Малфой, ей приходилось постоянно доказывать свое право учиться волшебству.       Панси поднимается и грациозно потягивается, разминая руки и плечи.       — У всех своя война, Поттер. Я вот вечное разочарование отца. Он даже Пилею отправил в Шармбатон — заплатил колоссальный взнос в попечительский совет, лишь бы непутевая старшая сестра не сбивала её с пути.       — Но ты хорошо училась… и вообще была заметной персоной на факультете, — с недоумением замечает Гарри.       Панси подходит к окну и кладет на стекло маленькие ладони.       — Видимо, этого недостаточно, — мягко говорит она. От её дыхания стекло запотевает, и Паркинсон кончиком пальца выводит на нём завитушки. — А потом мне стало плевать на его одобрение. Надо отдать папочке должное — он никогда не урезал финансы, ведь я же должна была соответствовать имиджу семьи, — поэтому я просто позволила себе делать все, что мне хочется. И больше уже не опасалась кого-то опечалить.       Девушка оглядывается на Поттера — он сполз по спинке стула и смотрит на нее, слегка сдвинув брови. Он уже даже приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, как вдруг музыка в проигрывателе резко обрывается.       Панси встряхивает волосами.       — Поттер, что-то ты побледнел… У меня к тебе предложение.       Гарри кивает, призывая её продолжать.       — Потанцуем?       — Вот уж нет. Танцор из меня неубедительный, тем более сегодня, — фыркает он.       — Что за ерундовые отмазки! — Панси склоняется над проигрывателем, изучая тонарм. Её поза испытывает выдержку Поттера на прочность — тонкая ткань шорт благосклонно позволяет фантазии разгуляться. — Какое интересное устройство… М-м, ничего сложного. Нужно только найти подходящую музыку.       — Я до сих пор под впечатлением от Святочного бала, — небрежно бросает Гарри, тщетно пытаясь переключиться. — Танцы — глупое занятие, тебе не удастся меня переубедить.       Невозмутимо игнорируя его слова, Паркинсон проверяет две последние пластинки в пачке и находит среди конвертов нужную, судя по довольной улыбке. Она аккуратно запускает пластинку и поворачивается к Гарри.       — Тем не менее я попробую. Тебе понравится, вот увидишь.       По комнате плывут густые гитарные риффы, сопровождаемые сочными барабанами и глухим басом.       Гарри выжидает минуту и смеется, узнав хриплый вокал.       — Мерлин, ты серьезно, что ли? Элис Купер?       — Я даже не удивлена этой пластинке в коллекции нашего мастера-зельевара, — мечтательно говорит Паркинсон, легонько постукивая ногой по полу. — Профессор Снейп чем-то на него похож, совсем капельку, правда?       Поттер снова смеется, но уже гораздо тише. Панси направляется к нему, придвигается ближе, и он чувствует ужасное, неуместное смущение. Глядя на то, как она ускоряется, делая мелкие шажки, пританцовывает, ерошит блестящие волосы, прогибается в талии, Гарри поспешно сглатывает накопившуюся слюну и старается принять как можно более непринужденный вид. Чуть наклонившись вперёд, Панси манит его к себе.       — Если ты, к примеру, собираешься исполнить стриптиз, то вынужден признать, что сопротивляться не стану. — Все ещё стараясь скрыть замешательство, Гарри храбро разворачивает стул спинкой вперёд и усаживается на него верхом.       Паркинсон грозит ему пальцем, но танцевать не прекращает. Она обрисовывает ладонями грудь и талию, затем комкает снизу майку, открывая живот. Завязав ткань на свободный узел, она принимается покачивать бедрами, подхватывая ритм. Ее рот приоткрывается, глаза томно распахиваются, руки взлетают вверх, дополняя расслабленные движения тела.       Гарри чувствует, как его ладони, сжимающие спинку стула, вспотели и прилипли к дереву.       Будь он проклят, если Панси не танцует специально для него. От этой мысли у Гарри пересыхает во рту, и он не может отвести взгляд от танцующей фигурки напротив.       Крутанувшись на месте, она снова манит его к себе. Но не опускает руку, как сделала в первый раз, а протягивает её к нему.       Плоский живот с молочно-белой кожей двигается, будто маятник, шорты съезжают, обнажив чуть выступающие тазовые косточки. Она приближается к стулу, на котором сидит Поттер, и он, не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, поднимается и касается её вытянутой руки.       Паркинсон издаёт довольный звук и привлекает Гарри к себе. Он осторожно обхватыват её талию ладонями, словно боится обжечься об обнаженную шелковистую кожу. Пальцы проходятся по открытой пояснице и возвращаются назад, заскользив над поясной резинкой. Панси в свою очередь кладет руки ему на плечи, и Гарри даже через плотную толстовку ощущает тепло её груди. Девушка выглядит так чувственно и… порочно, что у Поттера кружится голова. Стремясь сохранить самообладание, он сдувает вбок упавшую на лоб челку и пробует слегка отступить назад.       — Знаешь, мне нравятся твои очки. Они словно обманки, — медленно выговаривает Панси, откидывая голову и проводя по дужкам кончиками пальцев. — Определяют твой образ, но вовсе не отражают суть.       — Не понимаю, о чем ты, — хрипло бормочет Гарри, борясь с чудовищным искушением наклониться к ней и впиться поцелуем в пухлые, мягкие губы.       — Скромный интеллигент, застенчивый интеллектуал — вот что говорят нам эти хрупкие стеклышки. Чуть-чуть беспомощный, возможно, скрытный. Но разве это о тебе?..       — Никогда не задумывался о том, какое впечатление производят на людей мои очки, — шепчет Гарри, почти касаясь губами её макушки. — Я ношу их, чтобы лучше видеть, только и всего.       Начинается следующая песня, и Панси прижимается к нему теснее. Они двигаются по импровизированному кругу, и в какой-то момент Гарри кажется, что они даже дышат в унисон. Его руки немного пульсируют от сдерживаемого напряжения. Панси первой нарушает тишину:       — Я поначалу удивлялась, как это ты с приличной близорукостью оказался настолько успешным ловцом. Но потом все встало на свои места.       — Смотрю, ты действительно много об этом думала, — с трудом произносит Гарри и стискивает зубы — он не способен по-настоящему сосредоточиться с тех пор, как Паркинсон вовлекла его в танец. А теперь она и вовсе взялась обсуждать в подробностях его самого.       — Да, — выдыхает Паркинсон, проводя у него за ухом ногтями. По шее мгновенно бегут щекотные мурашки, спускаясь волной вдоль позвоночника. — Ты всегда вызывал у меня любопытство, невзирая на мое к тебе отношение. Я многое узнала, когда решила понаблюдать. Поняла, что в квиддиче тебя ведет не зрение, а превосходная реакция. Что ты дерзок, упрям. — Она скользит бедром между его ног и отклоняется назад, вынуждая его придержать её за лопатки. — А ещё поразительно храбр, до безрассудства. В общем, настоящий гриффиндорец.       Поттер резко возвращает её в вертикальное положение и насмешливо интересуется:       — Стало быть, очки не сумели скрыть от тебя мою истинную суть?       — На самом деле твоя истинная суть в том, что ты вечно перед всеми виноват. Может, отсюда растут ноги и у храбрости? Ведь ты постоянно пытаешься пожертвовать собой ради других людей и всяческих благих целей.       Внутри Гарри вспыхивает досада, и он чуть отталкивает Панси от себя.       — Много на себя берёшь, Паркинсон. Думаешь, я стану слушать подобное из уст той, которая хотела сдать меня Пожирателям при первой же возможности?       — Я пыталась уберечь свою задницу. — Паркинсон как ни в чем не бывало продолжает танцевать в одиночестве, прикрыв глаза. — У нормальных людей имеется инстинкт самосохранения. Большинство твоих приятелей поступило бы точно так же, как я, особенно учитывая, что ты сам все время лез на рожон. Но они испугались осуждения и мести тех, кто сильнее, старше — свирепой преданности той же МакГонагалл было не занимать. Ведь, откровенно говоря, мало кто верил, что в противостоянии с Темным Лордом тебя ждёт успех.       Гарри вспоминает про Рона, мотает головой, отгоняя эту мысль, и отрывисто бросает:       — У меня отсутствовал выбор, разве это не очевидно?       — Для меня тогда — нет. — Она касается своих ключиц, легкая усмешка трогает уголки её губ. — Ты был просто слишком самонадеянным мальчишкой.       — Я очень хотел всех спасти, в том числе, возможно, и тебя! Пусть умереть, но…       — Ну и кто тут много на себя берет? По-моему, тебя просто использовали… Как и профессора Снейпа. Вот что творит непроработанное чувство вины. Поэтому я и сказала, ещё в самом начале нашей занимательной беседы, что никогда не встречала более несвободного человека, чем ты, Поттер.       Гарри молчит, затем, все так же не говоря ни слова, уходит к столу и наливает себе ещё вина. На душе у него становится откровенно паршиво.       Краем глаза он замечает, что Паркинсон стоит рядом, поэтому берет бокал и отходит к проигрывателю, чтобы нажать кнопку выключения. Музыка умолкает, и Поттер плюхается на диван, вытянув ноги.       — Видимо, ты считаешь, что я слегка перегнула… — с расстановкой произносит Панси.       Гарри поднимает голову и неприятно усмехается.       — Слегка? Какого хрена понадобилось лезть мне под кожу? Я живу уже больше двух лет с единственным желанием оставить всю эту историю позади. Не забыть, конечно, нет… Но, твою мать, Паркинсон, уж точно не тебе препарировать мои мотивы и то, что произошло тогда! — Гарри осушает бокал одним глотком, переводит дух и продолжает: — Понятия не имею, чего ты добивалась. Если испортить мне настроение ещё сильнее — что ж, в этом ты преуспела.       Панси слушает молча, опустив голову и разглядывая подсыхающие на тарелке апельсиновые шкурки. Когда он заканчивает, она качает головой.       — Ты так остро реагируешь, потому что я, судя по всему, попала в яблочко…       — Ты ни черта обо мне не знаешь, Паркинсон! — вдруг взрывается Гарри. Он вскакивает на ноги, отшвыривает бокал и шагает к ней. — Мало того, что любой захудалый репортер «Ежедневного пророка» считает себя вправе меня судить, так ещё и некоторые стервозные слизеринки уверены, что им все позволено! Мне до лампочки, что ты там обо мне думаешь, — я прислушиваюсь только к друзьям, близким людям, — но не смей говорить со мной о том, о чем ты понятия не имеешь! — Он со свистом тянет воздух. — И если тебе плевать на своего отца, и поэтому ты считаешь себя крутой, то у меня для тебя плохие новости, — грош цена такой твоей свободе. Я ни на миг не поверю, что она делает тебя счастливой.       Панси язвительно усмехается.       — Да, Поттер, к твоим друзьям я не отношусь, зато вот Уизли была очень к тебе близка, не так ли? Ты, разумеется, согласен со всем, что она высказала тут, прежде чем свалить? Кто ж знает, о чем молчат твои остальные «друзья»…       Поттер нависает над Панси, сжимая кулаки. Его почему-то охватывает такая сильная злость, что руки дрожат, словно в лихорадке.       — Так. Сейчас я просто хочу, чтобы ты заткнулась.       — Слабовато, Поттер. Твое стремление спрятаться от правды больше похоже на руку, тянущуюся сквозь тюремную решетку. Может, наконец пришло время быть по-настоящему свободным? Или продолжишь жить в рамках того, что о тебе привыкли думать «близкие»?       Гарри хватает её за плечи. Ярко-зеленые глаза пылают, губы вытягиваются в нитку и белеют.       — О, не ты ли хочешь меня освободить? — рычит он, с огромным трудом подавляя желание встряхнуть её посильнее.       Панси выдерживает его бешеный взгляд и, не без труда преодолев сопротивление стиснувших её рук, льнет к Гарри, положив ладони на его быстро вздымающуюся грудь.       — Я знаю… чувствую, что не ошибаюсь, — шепчет она. Её дыхание частое и взволнованное. — Возможно, я бы хотела узнать больше… о тебе. — Она странно трепещет и еле слышно говорит: — Чтобы ты позволил мне… узнать. Есть только один критерий свободы, Гарри, — поступать так, как ты на самом деле хочешь. Чего ты хочешь сейчас?       Его сердце гулко стучит под её пальцами. Уловив это, Панси закрывает глаза и приподнимает подбородок.       И Гарри её целует.       Как в забытьи, действуя инстинктивно, он касается её соблазнительных губ своими, и Панси так страстно стонет ему в рот, будто свершилось то, чего она хотела больше всего на свете. Под веками вспыхивают искры от звука её стона, ноги подкашиваются, и Гарри осознает, что находится во власти отчаянной похоти, — она больше напоминает безумие, чем обычное желание. Он притягивает Паркинсон к себе, нетерпеливо сжимая руками её плечи и тонкую талию, и она снова издает мучительно жаркий стон, приподнимается на цыпочках, чтобы прильнуть теснее к его бедрам.       Отзывчивость её тела сводит с ума. Не то чтобы Гарри мог похвастаться богатым опытом — в своей жизни он целовался лишь с двумя девушками, и это на самом деле было довольно неплохо. Но сейчас бледный образ Джинни тает на горячих губах Паркинсон, покидая его сознание и превращаясь в тусклый отголосок давнего воспоминания.       Он прерывает поцелуй и, тяжело дыша, смотрит Панси в глаза.       — Ты… ты… — Гарри и сам не понимает, что собирается сказать       Она облизывается и снова тянется к нему, жадно запуская пальцы в его волосы.       — Силы небесные, Поттер… — Паркинсон шепчет прямо ему в рот путаные, словно раскаленные слова, и, не в состоянии обуздать дурманящее вожделение, он прикусывает её нижнюю губу, а затем покрывает поцелуями её скулы, спускаясь к шее. Панси выгибается навстречу, подставляя себя под его хаотичные, быстрые ласки. Она пахнет умопомрачительно, хоть Гарри ни за что не смог бы описать, чем именно. Пытаясь притормозить, он утыкается носом в её ключицу, глубоко вдыхая и изо всех сил стараясь удержать свои руки на ее спине. Джинсы кошмарно давят в паху, и он с отчаянием делает ещё один вдох, чтобы хоть немного успокоиться, но в ту же секунду чувствует, как Панси дотрагивается до его ширинки.       Она чуть медлит, затем разводит пальцы и с усилием ведет ими вверх по жесткой ткани, натянутой его до боли возбужденным членом.       — Что ты… — задыхается Гарри.       Как в тумане, он видит, что она отстраняется, опускается на колени и тянет бегунок молнии вниз.       Он часто моргает, краснея до малинового жара, но не отводит взгляд. Наоборот, касается тыльной стороной ладони бархатистой щеки девушки и обводит её губы подушечкой большого пальца.       Панси нежно ему улыбается.       И звенящее напряжение между ними разрезает пронзительная трель дверного звонка.