Ты мой kissлород

Пока Эрен сидел за решеткой, Йегеристы все бунтовали, наводили смуту, склоняя народ в свою сторону и убеждая, что Эрен единственный, кто в силах спасти их всех. И очень многие переходили на их сторону. Разведкопус был в растерянности, потому что никто из них не ожидал, что все зайдет так далеко. Как будто и не было толка, что они удерживали Эрена в тюрьме. Хаос продолжается и без его прямого участия. Армин пытался уговорить Пиксиса, что с заключенным еще можно провести беседу, если разговаривать с ним будет он, но Микаса вдруг в какой-то момент одернула его, окинув удрученным взглядом, в котором Арлерт без труда прочитал то, что она пыталась донести до него. Он даже, вроде как, догадался, что она была у него, старалась сделать что-то сама. Впрочем, это не удивляло Армина. Очень похоже на Микасу. Он сам-то лучше разве? Постоянно ходит болтать со своим врагом. Когда-то Энни принесла погибель многим его товарищам, а он в то же время испытывает к ней явно не ненависть. Поэтому Армин способен понять свою подругу как никто другой. — Эрен Йегер сбежал! — Донесли шокирующую новость до разведчиков. — Что... как? — неверяще спросил Арлерт, переведя взгляд на такую же пораженную Аккерман. Гул от сапогов бегущих куда-то солдат и беспокойные голоса заполнили все вокруг, нагоняя панику и лишая возможности пошевелиться. В голове крутился только один единственный вопрос: "Что же теперь будет?". — Ну привет, ребята. — Обозначил свое присутствие сбежавший, появившись у порога двери. Армин с Микасой синхронно вскрикнули, округлив глаза. Они понятия не имели, чего ожидать от их друга и зачем он пришел к ним. — Не хотите поговорить? Готов поспорить, вы так и рвались все это время это сделать. Эрен источал какую-то чуждую ему надменность, которая заставляла и Микасу, и Армина сжиматься от страха и неведения. Что же с ним вообще такое творится?... — Итак, садитесь. — Он кивнул на стулья, обставленные вокруг стола. Следом присел и сам. — И пока я не договорю - вы не встаете, — отрезал тот таким приказным тоном, будто не с друзьями вовсе разговаривал, а с какими-то своими подчиненными. Армин с Микасой перечить ему все же не стали и сели, заерзав от напряженной атмосферы на своих стульях. Они вроде бы и хотели переговорить с ним один на один, но сейчас им будто язык вырвали, потому они и не могли заставить себя вымолвить ни слова. — Ну что же вы молчите? — раздраженно спросил Эрен на повышенном тоне, дабы привлечь к себе внимание. — Эрен... — подал голос Армин, сжав кулаки. — Почему ты так себя ведешь? Почему ты так холоден с нами? И что ты вообще выт-... — Стоп. — Резко прервал его Йегер. — А теперь слишком много вопросов. Вообще вопросы здесь задавать буду я. Да что ж с ним не так? Издевается? То говорите, то не говорите. Он сам хоть с собой в ладах? — Где вы держите Зика? — После небольшой паузы спрашивает он. Без брата у него не получится осуществить план легкой смерти и вообще добраться до путей, поэтому его местоположение ему необходимо выбить. — Мы не скажем тебе, где Зик, пока ты не расскажешь нам, почему ты согласился на его сумасшедший план, — твердо заявил Армин. И повисла тишина. Тяжелая. После того, как Микаса попыталась вытрясти информацию из Эрена, им сообщила все Елена. И Аккерман тогда так много хотела задать ему вопросов, но... исходя из их последней беседы, он бы навряд ли ответил хоть на что-то. Приходить к нему еще раз было страшно. Что если б он в следующий раз сильнее ранил? Она примерно понимала, почему он теперь ее отталкивает. Наверное, из-за того, что у них все равно нет шансов. Но в то же время последние дни можно было бы провести вдвоем, вместе с любимым человеком. Это все так тяжело и запутанно... что Микаса и не понимала, как правильно, что правильно. — Я свободен, — произносит Йегер, в который раз вводя своих собеседников в ступор. — Если я что-то и делаю, то это лишь моя воля. И осуществление этого плана - моя собственная воля. А вы? Вы свободны? — Эрен... что ты несешь? — удивленно спрашивает Армин. — То, что ты согласился на уничтожение всех элдийцев, уже само по себе означает, что ты выбрал явно не свободу. Ни для себя, ни для своего народа. — Замолчи, Армин, — рявкнул Эрен. В его душе что-то откликнулось на эти слова. Арлерт был на самом деле прав. Что этот план, что тот план, который задумал в действительности воплотить в жизнь Эрен - оба говорят о том, что он наоборот заложник обстоятельств. Признавать это было особенно тяжко, когда всю свою жизнь стремишься к свободе. — Будьте уверены, я сам это выбрал. И считаю, что так будет лучше. Отчаянная ложь. И глаза в пол. Потому что больно и обидно. И досадно. И вообще очень много переполняющих неприятных эмоций. А маска высокомерия лишь маска, которую он бы сам с себя содрал. — Армин, а что насчет тебя? По своей ли воле ты навещаешь своего врага, к которому тебя так неудержимо тянет? — Прежде, чем с ним начнут спорить, напал он. Вот так. Нельзя зацмкливаться на своих переживаниях. Они должны поверить в то, что ему стало плевать на все, что ему и вправду хочется уничтожить их всех. Что на деле? Его воротит от одной мысли об этом. Но сейчас это неважно. — Я... по своей, конечно... — растерянно отозвался Армин, сбитый с толку. А Эрену именно это и было нужно. Хорошо, попал куда надо. — Да неужели? Может, это влияние Бертольда? — продолжил наседать Йегер, заставляя Армина засомневаться в своих чувствах. Тот и впрямь начал думать, что это может как-то влиять. Потому что осознание того, кто именно его привлекает, давило. И так думалось, что его чувства какие-то неправильные. Эрен нанес удар совершенно верно, точно и выверенно. Можно сказать мастерски. Но гордиться было нечем. — Ты прямо как он. Помнишь, как подлавливал Бертольда на важных переговорах на его чувствах к Энни? Ты стал точно таким же. Упомяни ее имя - и твое самообладание терпит крах, — равнодушно добивал его Эрен. — Молчишь? Значит, я все правильно понимаю. — Эрен, прекрати уже! — выкрикнула Микаса, видя состояние Армина и то, как на него влияют слова Эрена. — Точно, Микаса. Я ведь и тебе говорил о твоей безвольности. "Нет-нет-нет!" — заметалось в мыслях у девушки. Она подняла умоляющий взгляд на Йегера, но не смогла поймать его глаз из-за того, что они были опущены. Черт! Если он скажет что-то еще более жестокое, чем в прошлый раз, она может просто не выдержать! Да зачем же?! Зачем же он ломает ее?! Только бы не смел нанести новый удар... Прошлая рана... Даже она не до конца затянулась... — Но я не договорил. — Он сцепил зубы, не в силах продолжать. С Армином было сложно, а ранить Микасу нечто абсолютно невыносимое. "Не говори больше ничего, пожалуйста!" — мысленно умоляла его девушка. И ведь если бы он заглянул тогда в ее глаза, то, вероятнее всего, прочитав эту мольбу в ее взгляде, не смог бы. Ничего не смог бы. Погиб бы от этого взгляда прямо на месте. А так как он не поймал ее взгляда, все-таки продолжил: — Ты не свободна из-за Аккерманской крови, текущей в твоих жилах. Ты, в сущности, рабыня, подчиняющаяся своему хозяину. И так уж получилось, что ты приняла меня за своего хозяина. — С отвращением проговорил он. Но не к Микасе, как можно было подумать, а к самому себе. — Нет! — Внутри Микасы поднялась волна возмущения и обиды за такие слова. — Я так отношусь к тебе не потому, что я Аккерман! А потому что ты... мне дорог! Потому что ты спас меня тогда и повязал вокруг моей шеи свой шарф! Как ты не понимаешь?! — Она, взвинченная, вскочила со своего места. А Эрен понимает. Понимает, но по-другому не может. Глаз он все так же не поднимает, потому что после такого взглянуть на Микасу не сможет. Еще чуть-чуть, и можно заканчивать с этим. Уйти хочется уже сейчас, потому что сил сидеть здесь и говорить все это не хватает. Эрена самого на куски от этого всего разрывает. — Сядь. — С угрозой проговорил Йегер, и брюнетка, осекшись, опустилась на стул. — И вспомни свои головные боли. Они свойственны вам, Аккерманам, что привязаны к своим хозяевам, словно собачонки. Эрен и сам знал, что это неправда. Ему даже Зик так говорил. Дело только в личной привязанности. А потому чувства Микасы настоящие и совершенно искренние. От этого, правда, только больнее. Но пусть сама девушка думает, что ее чувства не такие, какими она их видит. Ей должно быть легче потом отпустить его, когда его не станет. — Нет же... — Отрицает та, а у самой внутри что-то с треском обрывается. Ее действительно беспокоили головные боли. Особенно, когда Эрена не было рядом. Будто сама сущность призывает бежать искать Эрена и защищать его. Но... этого просто не может быть... Ее начинает колотить, сердце бьется быстро, болезненно ударяясь о ребра. Становится трудно сделать вдох. Глаза начинают слезиться, но держаться еще можно. Но стоит неровно выдохнуть - и ее точно накроет. Казалось, единственное, что она сейчас в состоянии контролировать, так это свое дыхание. Как он может говорить нечто подобное об их отношениях после того, как говорил ей когда-то комплименты о том, как она прекрасна? После того, как восхищенно смотрел на нее? Такое вообще, черт возьми, возможно? — Да, Микаса. Знаешь что? — Холодным тоном начал Эрен, приготовившись нанести самый больной удар. Этот удар должен положить конец тому, что между ними было, стереть всю их нежность друг к другу, растоптать их любовь, которая так долго расцветала годами. Она выросла в цветок, а Эрен самолично собирается вырвать его с корнями, обломать все восходящие возле него ростки, тоже посеянные их крепкой связью друг с другом. — Я большего всего ненавижу несвободных людей. И тебя я всю свою жизнь ненавидел. Это конец. Он вырвал все, что между ними так долго цвело. Он сломал саму Микасу, которую однажды назвал своей розой. Он обломал все ее лепестки, оставив качаться на холодном ветру на тоненьком стебельке. Есть ли теперь что-то светлое в их чувствах? Девушка поджала губы, разрыдавшись. Ее быстро бьющееся сердце резко остановилось и разлетелось на тысячу мелких осколков. Вместо крови по ее организму теперь растекалось битое стекло. Эрен ее ненавидит. Она ему, можно сказать, всю себя посвятила, а он ее ненавидит. Больно. Невероятно больно. Микаса даже не думала, что так больно вообще может быть. Как ей теперь жить без сердца, которое он вдребезги разбил? Чем ей теперь его любить? Чем дышать? Кислород... Его отчаянно не хватает. Аккерман открыла рот, ловя ртом закончившийся воздух. А Эрен был сломлен так же, как и она. Ему даже было в два раза больнее от того, что ему пришлось взять на себя роль того, кто разорвет их узы. Его сердце точно так же превратилось в разбитые осколки, которые разрывали все внутри до крови. А впереди только больше боли... Бесконечная боль... — Ты совсем оборзел, Эрен?! Не оскорбляй Микасу! — Встрепенулся сидевший все это время молча от шока Армин, тут же бросившись на того с кулаками. Аккерман не было дело до их драки. Поток слез застилал все, и она попросту ничего не видела перед собой, а в ушах все еще звенело оглушительным набатом: "Я всегда ненавидел тебя". Он не оставил в ней ни частички чего-то живого. С битым стеклом в венах вообще не живут. Микаса кинулась к двери, сбегая, а Эрен бросил на нее короткий измученный взгляд, понимая, что не смог убедить себя, что у Микасы обычные глаза, обычные волосы, обычный голос... Он врал самому себе, но так и не поверил. У Микасы были самые красивые глаза, из которых сейчас по его вине текли слезы... Самые прелестные волосы... Самый чарующий голос. Но эта вся красота не для него. Потому что он теперь ее вообще не заслуживает, так как вынудил девушку так сильно страдать. Чтобы куда-то выплеснуть свою горечь, Йегер впечатывает кулак в лицо не на шутку разозлившегося на него друга, калеча его физически. Монстр. Всем несет разрушение, все вокруг себя отравляет. А когда-то его считали надеждой человечества. Иронично... Микаса, не разбирая дороги перед собой, влетает в первую попавшуюся на пути дверь, захлопывая ее и сползая по ее поверхности вниз. Осев на пол, она подтягивает к себе колени и утыкается в них лицом, пытаясь выплакать всю свою боль, но она была настолько сильной, что у нее не получалось. Она все рыдала и рыдала, а легче не становилось. Внезапно ее взгляд падает на шею, и она видит шарф, который все время давал ей опору, а сейчас внезапно стал самой ненавистной вещью на свете. Тут же вспомнилось, как он заботливо укутал ее в этот шарф, когда увидел, что она замерзла... Сейчас он совсем не согревает. Он душит. Ткань обжигает кожу, и брюнетка, остервенело вцепившись в памятную вещь, срывает ее с себя, отбрасывая в сторону. На душе становится совсем пусто, потому что этот шарф - часть ее, ее души. Он олицетворяет выражение ее глубоких чувств возлюбленному, всю ее преданность. — Ты помешана. Или ее помешанность... Микаса обхватывает себя руками, начав вспоминать, как он когда-то целовал ее, как когда-то ее касался. После его слов захотелось сковырять его поцелуи с губ; содрать кожу в местах, где была его рука; уничтожить все воспоминания о нем, чтобы они не выворачивали всю ее искалеченную душу. "Не я ли недавно думала о том, что не позволю себе забыть о нем, несмотря ни на что?" — спросила себя она. Теперь она представляла себе это с трудом. Как можно держать в голове того, кто так сильно ранил? Сможет ли ненависть заменить ее любовь к нему? Она не знала. Знала только то, что она полностью разбита, что ее гордость растоптана. Все ее воздушные замки насчет Эрена рассыпались, смытые ее собственными слезами. Что ей теперь делать без него? Она низвела свой смысл жизни до его цели; до оказания ему поддержки; до того, чтобы быть с ним рядом. Она себя без него не представляла, настолько сильно была привязана. Он всегда хотел сражаться, бороться, а она лишь следовала за ним, и не более. Если он хотел бороться, то хотела и она. А если у него вдруг заканчивались силы, она подбадривала, чтобы он продолжал идти к своей цели. Сейчас Микаса не хочет ничего. Взор вдруг падает на какую-то валяющуюся на полу железку. Девушка подползает к ней, проведя по ней пальцем. Острая. А может... попробовать заглушить боль? Если вытечет вся кровь с осколками кусочков сердца, может, тогда и станет легче? Странные мысли, пугающие... Но Аккерман и вправду сжимает в руке лезвие, слегка касаясь им тонкой кожи рук. В этот момент дверь открывается, и на пороге появляется Ханджи, испуганно вскрикивая и подбегая к Микасе. — Нет-нет-нет! Девочка, моя, спокойно. Выбрось это, — взволнованно залепетала командующая, боясь сказать или сделать что-то резкое. Аккерман была буквально на волоске: чуть надави на лезвие - и оно проткнет кожу, выпустив кровь из вен. Под обеспокоенный взгляд Ханджи Микаса с безжизненным видом отбрасывает лезвие в сторону, а женщина с облегченным вздохом кладет руки на ее опущенные плечи, заглядывая в ее опустошенные глаза. Они были серее некуда - цвета самых темных туч. — Вот так. Хорошо. Ты только дыши, Микаса, дыши. И смотри на меня. — Успокаивающе говорила та, хотя скорее пыталась успокоить себя. — Я слышала о случившемся. Как узнала, сразу бросилась тебя искать, а ты вот в кладовку забежала. Рада, что... вовремя нашла тебя. Она нервно хихикнула, а Аккерман с все таким же равнодушием прожигала ее взглядом, от которого Ханджи стало совсем не по себе, но она сделала над собой усилие и убрала в сторону нервозность, сконцентрировавшись на том, что нужно помочь несчастной девушке. — Микаса, милая, мне Армин все рассказал, и я думаю, что Эрен тебе соврал. Не знаю для какой цели, но соврал, — Зоэ начала гладить брюнетку по руке. — Не может он тебя ненавидеть. Я-то помню, как он на тебя смотрел. В пустых глазах Микасы вспыхнула боль, и Ханджи засомневалась, стоило ли говорить последнее. Сейчас казалось, что любое неосторожное слово доломает эту бедную девочку, которая так сильно полюбила того, с кем ей не суждено быть. Зоэ было искренне жаль Микасу. Она-то думала, что у них с Эреном все не так трагично сложится. — Вы так думаете? — пискнула она. — Конечно! Ты ему поверила? Это же бред полный. Он тебе прямо в глаза эту чушь сказал? — Нет... Он вообще на меня не смотрел, — вдруг осознала Аккерман. — Вот! Он точно лгал! Микаса, моя девочка, — она заключила ту в свои объятья, — все обязательно образуется. Вы все выясните. Он, конечно, редкостный мерзавец, что вообще позволил себе ранить такую девушку, как ты, но ты, прошу, так сильно за ним не убивайся. Не надо этих... лезвий. Пообещай, что не будешь делать глупостей. — Ханджи... спасибо вам, — хрипло проговорила Микаса, расплакавшись у нее на плече, но уже от того, что за нее так беспокоятся, оказывают поддержку. — Да... Я не знаю, что на меня нашло. Извините, что напугала. — Не извиняйся, — добродушно отозвалась Зоэ, погладив Аккерман по голове, словно маленького расстроившегося ребенка. Сильно расстроившегося ребенка. На полу она увидела валяющийся шарф. Видимо, дела хуже некуда. — Ты выбросишь его? — отстраняется и спрашивает та, кивнув в сторону вещицы. Микаса задумывается, но ненадолго. — Нет... — А носить будешь? — А носить не смогу. Но не смогу и выкинуть. — Понятно... — с понимающим видом ответила Ханджи, снова обняв девушку. Они обе не знали, сколько обнимались на полу в этой темной кладовке с пыльными инструментами и всяким хламом, но Микаса чувствовала, что ей рядом с Ханджи становилось легче. Раны, конечно, не затягивались, сердце не склеивалось воедино, но она умудрялась держаться на плаву и не тонуть в болоте своего отчаяния.