Ты мой kissлород

Внутри все выжжено до тла. А впереди все еще беспроглядная тьма. Как может чувствовать себя человек, который обидел своего самого близкого друга и который разбил сердце возлюбленной? Это в довершение ко всем его грехам. От всей испытываемой боли можно было уже сойти с ума. Больше всего Эрен сожалел о том, что ему пришлось предать любовь. Он корил себя за то, что вообще хоть как-то сближался с Микасой уже после того, как узнал о будущем. Тем, что они подпитали друг друга своими чувствами, они только усугубили свое положение. Теперь оставалось собирать себя по кусочкам: Микасе - чтобы жить дальше, а ему - чтобы завершить начатое. Он даже не представлял, насколько Микасе было плохо сейчас из-за его слов. И из-за этого он не переставал себя ненавидеть, разрушать самого себя изнутри. Казалось, внутри завелся противный червь, который съедал его всего, не оставляя живого места. — Эрен, о чем задумался? — раздался рядом голос Зика. Все-таки даже разведкорпус не смог помешать им встретиться и соприкоснуться друг с другом, а после перенестись в пути. Теперь судьба человечества решена. Все накопленные Эреном сожаления, все его страдания сгинут вместе с ним, пока его кто-нибудь не остановит. В противном случае он сотрет в порошок все. — Да так... — отмахнулся Йегер, отведя опустошенный взгляд в сторону. — У нас вроде достаточно времени. Почему бы и не подумать о какой-нибудь ерунде. — Ты ведь не о ерунде думаешь. О ней. — Утвердительно, без вопросительной интонации. На лице Эрена ни один мускул не дрогнул. Верно, ее образ следует за ним повсюду, но ему уже просто все равно. Он настолько сильно морально истощен, почти полностью задавлен грузом на своих плечах. — И что? — равнодушно спрашивает он, даже не поворачиваясь. — Я не совсем понимаю, зачем ты так с ней. Я ведь говорил тебе, что ее Аккерманская кровь не имеет никакого отношения к ее привязанности к тебе. — Не твое дело. Не лезь, — холодно проговорил младший Йегер. — Как скажешь, — не стал наседать Зик. — Времени, как ты подметил, у нас и правда много. Давай посмотрим со мной воспоминания твоего отца. Я докажу тебе, что он тобой манипулировал. Ты был еще ребенком, просто не замечал. Но старший брат откроет тебе глаза. И он улыбнулся, полностью поверив в то, что является спасителем для Эрена. Какой наивный. Все еще думает, что тем кто-то манипулировал. Все в точности да наоборот. Радуется не понять чему, будто действительно совершает большое благое дело. Воссоединения-то никакого нет. Но младший Йегер просто подыгрывал. Он привык. Сколько раз он уже отыгрывал какие-то роли, врал... В голове от этого такая каша. — Да, давай, — вопреки своим мыслям, соглашается Эрен. Так они и отправились исследовать воспоминания Гриши. Эрен это все уже видел, все это знал. Его мрачный взгляд лишь иногда задерживался на добром лице матери, когда в воспоминаниях отца фигурировала Карла. Хоть он и не показывал своих эмоций старшему брату, но внутри него его истерзанные остатки сердца бились чаще, когда он глядел на родные черты давно мертвой мамы. Она по-настоящему любила его и окружала своей лаской, за что Эрен был бесконечно ей благодарен. Он вырос в атмосфере любви, поддержки. Благодаря маме у него смогла сформироваться такая крепкая опора на самого себя, которая до сих пор позволяет ему идти вперед, до конца. Отец тоже вовсе не пытался давить на него и навязать свои взгляды, как он это проделывал со своим старшим ребенком. Они с Зиком очень сильно отличались. И если кого-то и нужно было спасать, то как раз его. Воспоминания одно за другим испаряются, оставляя после себя лишь легкие дымки. Но на следующем появившемся перед глазами моменте Эрен подвис. Он со стороны увидел их с Микасой маленьких в тот самый вечер, когда он спас ее. И сейчас он от лица зрителя наблюдает за тем, как маленький Эрен, который еще выглядит беззаботным и счастливым ребенком, повязывает вокруг шеи смущенной девочки шарф. Поток несуществующего ветра хлестанул по спине, поднимая вихрь листьев ввысь, взлохмачивая отросшие пряди парня. Ноги внезапно вросли в землю, а взгляд уперся в силуэты детишек. Этот момент один из самых ключевых и значимых для них. Маленький Эрен уже удалился выяснять что-то с отцом, а взрослый, путешествующий во времени, все еще стоит, как вкопанный, взирая на детское личико Микасы, наполовину скрытое за его шарфом. Он тогда повязал его, подумав, что на следующий же день Аккерман снимет его, а она... носит его всю свою жизнь. И перед этой девочкой, которой в будущем еще только предстоит испытать много боли по его вине, хочется пасть на колени, попросить прощения, потому что Микасе в настоящем прощать его нельзя. Охваченный чувствами, со слезами на глазах Эрен падает на землю, упираясь в нее руками, и поднимает страдальческий взгляд на удивленную появлением призрака девочку. В ее серых глазах плескалось беспокойство и озадаченность. Конечно же, она его не могла узнать. — Кто вы?... — раздался растерянный тонкий голосок. Но она его заметила. Удивительно... Эрен не знал, хотелось ли ему больше извиниться безмолвно или все же выразить свое сожаление напрямую маленькой Микасе. Она все равно не поймет. И испугается. Черт знает, что вообще будет... Но эмоции рвутся наружу, уже сносят его внутреннюю плотину. — Прости меня... За все прости. Я... такой ублюдок... такой придурок... — послышался его надрывный шепот. Весь дрожащий, как те листья под ногами на ветру, Эрен крепко вцепился в миниатюрные ладошки своими руками, потупив голову от стыда и роняя неконтролируемые слезы на землю. Насколько жалко со стороны выглядит это его проявление слабости? В душе поднялась волна отвращения, ненависти к себе. Какого черта? Ну хватит же! Поднимайся! Сколько раз говорили, что мужчины не плачут, как бы ни было трудно?! Эрен стиснул челюсти, издав едва разборчивое кряхтение от того, что не получалось сдерживать выливающуюся наружу соленую влагу. Он понятия не имел, сколько времени провел в таких стенаниях и борьбой с самим собой, но в какой-то момент он нашел в себе смелость поднять взгляд, встречаясь с удивительно понимающими серыми глазами. В них не было страха, не было укора. Только понимание. Она не скажет ему, какой он слабак? Так ведь она же ни разу такого не говорила... — Не знаю, за что вы извиняетесь, но прошу вас, не плачьте, — с доброй улыбкой произносит она, снимая с себя шарфик и заматывая в него пораженного Эрена. — Забирайте. Когда его повязали вокруг моей шеи, мне сразу стало легче. Вдруг и вам он поможет... — робко проговорила Микаса, улыбаясь, как самый настоящий ангел. Ее взгляд такой теплый, словно купаешься в лучах полуденного солнца. Словно накрыли уютным куполом без пробирающего до костей ветра, спрятав от всего этого ужасного мира. Парень смахнул слезы локтем, вцепившись в бордовую, такую знакомую ткань. Вот какое огромное значение для нее имеет эта вещь? Ей сразу стало легче, когда он отдал ей этот шарф. И у нее настолько доброе детское сердце и настолько огромное желание помочь, что она готова отдать эту вещь ему, полностью сломленному от трагичности своей судьбы. Губ Эрена касается мимолетная улыбка, и он встает, снимая с себя шарф и обратно укутывая в него девочку, так же заботливо, как он сделал это в детстве. Не нужно ему менять ничего в их прошлом и забирать эту важную и памятную для них двоих вещь. Да и даже если бы Эрен и хотел стереть память Микасе, чтобы она спокойно могла забыть его, ничего бы не вышло. Аккерманы ничего не забывают. Его улыбка исчезла с лица так же резко, как и появилась, а руки опустились, повиснув вдоль туловища, как плети. Это мгновение, принесшее на миг счастье, улетучилось. Его унес с собой прорвавшийся в купол ветер, из-за чего снова стало так невообразимо, до дрожи холодно. Эрен отшатнулся от маленькой девочки и побежал прочь, подальше от этого света, выжигающего в нем зияющие дыры. Он слишком глубоко погрузился во тьму, чтобы касаться к чему-то настолько теплому. — Я тебя заждался. Ты задержался, — сказал Зик, когда младший Йегер, добежал до него, вырвавшегося уже далеко вперед. Округленные глаза Эрена уставились на брата, а руки, до этого сжатые в кулаки, обессиленно разжались. Тяжело дыша, он роняет печальный взгляд себе под ноги. Его обуревали слишком сильные эмоции. И такие могла дать только она. И она всегда готова была дарить ему свое тепло и свою любовь, да только... он не может это принять. Хочет, но не может. Потому что так еще больнее. Еще невыносимее жжет в груди, еще крепче, как канаты, натягиваются нервы, норовя порваться. Кто угодно может впитать ее свет, ее ласку и заботу, но... не он. Поэтому проще от ее чувств и от своих чувств бежать. Бежать до бесконечности, пока эта сумасшедшая гонка не будет окончена.