Клуб любителей маленьких лисиц pt.2

Ники просыпается от холода. Кажется, в этом доме всё из морозилки кроме Сону, который, словно солнышко, не позволяет этой хижине, что зовётся квартира, покрыться инеем и застрять в снегах, как замок Снежной королевы. Точнее Снежного короля. У них обычно никогда не шумно. У них это у Сонхуна и Сону, они вообще мало взаимодействуют, но это утро выдалось оглушающе тихим. Возможно, они просто ушли. Сбежали? Не выгнали его взашей, а сами свалили в закат. Так сказать переиграли и уничтожили, но после минуты неторопливых поисков Ники находит Сонхуна на балконе, раскуривающего сигарету. Он смотрит лишь через стекло балконной двери и его немного передергивает, ведь впервые он Пака с чем-то подобным видит, и идёт искать дальше. На кухне его самого находит записка на холодильнике. Под магнитом в виде морковки. Написано «Я ушёл». Почерк однозначно Сону. Сону нигде нет. У Ники трясутся руки. Он не знает почему. Это же не что-то типа прощальной записки, он же ушёл там… за продуктами или в спортзал, или прогуляться в парк. Сону персонаж загадочный, сказочный, инопланетянин, ему и не такое в раннее утро субботы прийти в голову может, но Ники паникует. Он понимает это, когда пальцы к пульсу на шее прикладывает и потерянно глазами по кухне бегает, словно сможет найти чуть больше конкретики в этом тревожном послании. Таким его и находит Сонхун. Болезненно бледного и будто бы ещё более тощего, чем он есть, немного ниже из-за сгорбленной спины и с покусанными губами. — Где он? — Я не знаю. Три слова, одно предложение. Что-то в Ники опускается на дно желудка, видимо, его собственное сердце. — Ты его видел? — Он пропал ещё ночью, я проснулся попить и его уже не было. У Ники белеет перед глазами, будто его затаскивает в молочный туман. Он уходит тихо, а в босые ноги колит, словно он идёт по гвоздям. Проходит три часа, ни одного его сообщения Сону не прочитал. Звонки не берет. Друзей Сону он не знает, родителей тоже, никого вообще-то. Всё, что связано с Сону для него это Сонхун и то тот раздражающе безразличен и спокоен ко всему, что происходит. Ну так кажется. А ещё Ники понимает, что не знает ничего о Сону кроме того как ему нравится трахаться. Не то чтобы это он не пытался хоть что-то о нем узнать, это Сону закрытая книга с обложкой монстром, как в Гарри Поттере, которая откусит руку по локоть. Ким говорит лишь по делу, а показывает столько сколько хочет показать. Ники холодно, оно будто изнутри идёт. Ники здесь холодно. Он хочет уйти. Ему очень надо убежать. Он словно начинает задыхаться. Проходит десять часов. Сону нет. Сону никак не показывает, что он где-то есть, никаких знаков, что он вернётся. Ники одевается в мешковатый спортивный костюм и хочет выйти. Себя убеждает он, что это просто прогулка, чтобы проветрить голову и вдохнуть свежего воздуха, потому что эта квартира воняет кофе и присутствием Сонхуна как никогда раньше, но где-то в душе понимает, что он готов оббежать весь Сеул, чтобы найти Кима. У Сонхуна рожа серая, губы почти синие, он худой как жердь и свои гантели он уже давно не таскает. Выглядит плохо. Даже Ники это видит. Сейчас. В этот момент. Кухня без света, горит только лампочка в вытяжке. У Сонхуна бутылка соджу в руках, на столе только криво нарезанный лимон и какие-то бумажки. Разные. Ники идёт к нему. Целенаправленно. Он видит из кучи бумажек ту, которую сегодня нашёл на холодильнике. Как оказывается, их много. Они разные: вырванные из тетради, цветные стикеры, столовые салфетки. Объединяет их только почерк и смысл. Я ушёл. На каждой разной пастой или даже маркером, но практически все одинаковые. — Это нормально, — хрипит Сонхун, сразу же кидая в рот лимон, его лицо почти не кривится, — искать бесполезно, он сам вернётся через какое-то время… ну… он всегда возвращается. У Ники пальцы скручиваются в кулаки, а на губах нескрываемое раздражение. Он хватает Сонхуна за воротник футболки, приподнимая со стула. — Сука, или ты мне сейчас всё объясняешь, или твоё тело найдут под ближайшим мостом без головы. Сонхун даже не дёргается. Он немного ухмыляется и как-то смиренно кивает, едва заметно. Ники не собирался прокачивать алкоголизм с Сонхуном, но выпить придётся, потому что: — Да-да, там без соджу не разобраться. Ники надеется, что этот псих просто спивается, а Сону слишком мягкотелый, чтобы бросить его. В конце концов горький запах соджу заполняет его легкие, когда он подносит рюмку ко рту. Горит в горле, но даже это чувство получше, чем то, что было с ним целый день. Чувство брошенной собаки с чужаком рядом. — Ты собираешься говорить? — не выдерживает молчания Ники. — Вся ночь впереди. — Я тебе сейчас реально всеку. Ты знаешь, где Сону? — Не-а, — качает головой Пак с грустной улыбкой, подпирая её кулаком. — Что у вас? Вы встречаетесь реально? — В ноябре будет год и три месяца. — Вы в ссоре? Они, мягко говоря, не в ссоре, а в жопе, но Ники настроился на серьёзный разговор. — Мы периодически ссоримся. — Почему ты не злишься, что он спит со мной, если вы вместе? Почему разрешаешь жить здесь? Ты конченый? — Да. То есть, я не конченый, но я злюсь, что ты спишь с моим Сону. Злился, но в итоге понял, что бесполезно, ведь я это всё и начал. У Ники по ощущениям дёргается глаз. Он налил себе ещё соджу. Пока крепкий горький вкус окутывал его горло, Сонхун решил продолжить. — Мы с Сону были идеальными. Все говорили, что мы будто созданы друг для друга. Самые лучшие отношения в этом мире. Мы обожали друг друга, мы знали, что это навечно, мы вместе до конца. До смерти, до этой сопливой старости в окружении наших близких в собственном доме. Душевные разговоры, романтические вечера, спокойные завтраки в компании друг друга, комфортное молчание, бесконечные разговоры, самые сладкие поцелуи и горячий секс — всё это у нас было. Мы даже практически не ругались, потому что ненавидели это. Всё было идеально, пока… — Сонхун перевёл дыхание и Ники сделал это вместе с ним. — Пока в один день Сону не показал мне фото. Случайно. Очень. Мы до этого не видели родителей друг друга. Было много разговоров о них, о том, что нужно познакомиться. Мы хотели. И вот Сону нашёл свою фотку из средней школы. Такая у всех, наверное, есть. На нем лента выпускника, жёлтый букет в руках, справа миниатюрная женщина — его мама, а слева отец, но… Вот только, — губы Сонхуна задрожали, — это был мой отец. Тот, который бросил меня и мою маму, когда мне был год из-за беременной любовницы. Которого я после этого видел три раза в жизни. У Ники без пяти минут истерика. Хотя почему без. Истерика. Вырывается она в натянутом смехе и бешено бегающим по его лицу глазам. — Вы…? — Братья. Родные. Я делал анализ ДНК. — Блять… — Блять. Они какое-то время молчат. Ники переваривает до конца, а Сонхун терпеливо ждёт, даже как-то радостно. Будто бы ему легче стало от того, что он это рассказал. — И что вы сделали? — Ничего. Сначала. Я ему не сказал. Вот теперь настал тот момент, когда нужно действительно охреневать. — Ты шутишь? — могильным голосом, — ты не сказал ему, что вы родные братья? — Нет. Конечно, нет! Это разрушило бы всё. Я не мог. Нет… Оно и разрушило. Я скрывал от него четыре месяца. Он узнал случайно от нашего же отца. Тот, сука, решил поведать сына в своё прошлое. Найти схожесть и провести параллели не составило труда. — Ты его обманывал. Почему? — Почему? — из груди Сонхуна вырвался болезненный хрип, — ты спрашиваешь почему? Мы родственники. Близкие. Сону бы порвал со мной в ту же секунду как только бы узнал. Я лишь спасал наши отношения. — Тебя не волновало, что он твой брат? — Пусть мы хоть однояйцевыми будем, я от него не уйду. Ты что не видишь, что я без него жить не могу? Я не смогу, — голос Сонхуна начал повышаться. — Мне насрать, что из всех людей в мире именно он оказался моим чертовым братом. Я от него не откажусь пусть меня хоть на электрический стул посадят. Я знал, что так и будет, знал, что правда вскроется. Я должен был позаботиться об этом раньше, но он узнал. Он бросил меня. В тот же день. Он сказал, что мы не можем больше, что это не может продолжаться. Потому что это неправильно, грех, порок, стыд. Он меня оттолкнул так сильно, что я почувствовал спиной дно. Это как упасть с неба в самый ад. Но я, Ники, сволочь, ты, вроде, заметил, поэтому в этом аду теперь мы вдвоём. Ну и ты. — Ты должен его оставить, — кое-как выговорил Ники после оглушительной тирады Пака. — Должен? Заставь меня! — улыбка Сонхуна маниакально сверкнула безумием, — я сделал всё ради него. Я позволил ему кричать, уходить и возвращаться. Я уходил сам, потому что понимал, что ему это нужно. Я должен был оставить его себе любой ценой. Даже ты! Даже ты был моей идеей. — Что? — Ники нахмурился, также зверея от накала, — причём здесь ты ко мне? — Сону от меня отвернулся. Он делал всё, чтобы я его бросил. Пропадал сутками, бухал, кричал на меня, выгонял, изменял. Он пытался вызвать моё отвращение и разрушить всё, что мы совместно построили. Я не мог позволить этому случиться. Я подумал, если он хочет уходить — пусть уходит, хочет гулять — пусть гуляет хоть до рассвета заливая глаза, хочет изменять, ну, я ему это устрою. Я заметил какими ты на него сердечными глазами смотрел и придумал это. Думал может получится его немного угомонить. Подумал, что чтобы он бродячих котов с улицы не таскал проще будет одного домашнего завести. Это я ему показал на тебя. Я ушёл той ночью и позволил всему случиться. Я знал каждый, сука, раз, где ты, пока я у хена и чем ты занимаешься с моим парнем. Я, блять, видел твой каждый ебаный засос на его теле и мазал их заживляющей мазью пока он спал. Я смотрел в твои тупые глаза и знал, что я не могу даже злиться, потому что я выбрал тебя. Как размен. Как что-то, что притормозит его. В итоге скажи спасибо, что твой член вообще видел задницу моего парня, — Сонхун в кои-то веки выглядит не как рыжий кирпич без чувств и эмоций. Ники даже не по себе. — Так и знал, что это ты здесь неадекватный. Сонхун на удивление лишь смеётся, а потом ладошками по лицу проводит. Ники понимает, что не только ему здесь хреново. Он вообще в шоколаде по словам Пака. Ну, почти. Ебаная драма. Братья. Сука, кому расскажи — не поверят. Ники до сих пор плохо верится. — Ты делаешь только хуже, уйди от Сону. Позволь дышать и жить своей жизнью. — Если ты сейчас не заткнёшься я отрежу тебе язык, чтобы не нёс херню никому не нужную, а потом член, чтобы больше радостей в жизни не было. Угроза звучит правдоподобно, но Ники замолкает ненадолго. — И что? Что дальше? Будешь жить с нами шведской семьёй? Семья в этом плане весьма буквальная. Сонхун снова смеётся так, будто Ники глупый ребёнок в его глазах, который спрашивает какую-то очевидность. — Не-а, Ники, не-ет, хах, — на лице Сонхуна была непонятная радость вперемешку с безысходностью, — не забывай, мелочь, что это ты с нами. Ты с нами. Сону тебя пожалел, приласкал, а я одобрил. — От этих слов Ники почувствовал как к горлу поднимается желчь, — но знаешь, что? Даже из этой всей херни я кое-что вынес очень важное, — Сонхун наклонился к Ники, будто бы рассказать самую скрытую тайну, — чтобы не происходило, как бы Сону не убивался по этому, как бы не страдал, с кем бы не был и что бы не говорил, он всё-равно возвращается ко мне. А я всегда его приму. Пройдёт день, два, три и он снова придёт ко мне. Он скажет, что ненавидит меня за ложь, за упрямство, что так не может, что перед отцом стыдно, перед мамой, но вернётся ко мне. Потому что он тоже без меня не может. А ты, Ники, хуй знает кто в этой нашей истории. Нет. Ники знает кто. Для этого умные люди придумали название. Он — третий лишний. Ники почти скулит жалобно, когда через полчаса обнимает подушку Сону, отчаянно вынюхивая его запах. И у него за весь период этой херни впервые возникает эта мысль «я здесь хоть кому-то вообще нужен?»